ОБЩИЕ ПРИНЦИПЫ КУЛЬТУРЫ ЯЗЫКА

Под культурой литературного языка мы понимаем созна­тельную обработку литературного языка. Она может осущест­вляться следующими путями: 1) с помощью теоретических работ по лингвистике; 2) при обучении языку в школе; 3) в про­цессе писательской практики.

В настоящих тезисах речь пойдет лишь об установлении общих принципов для теоретической работы языковеда, который активно вмешивается в развитие литературного языка; его работа может либо способствовать развитию языка, либо тор­мозить его, разумеется, если это будет не случайное или фиктив­ное вмешательство. Работа языковеда может принести пользу только в том случае, если он будет стремиться к тому, чтобы литературный язык как можно лучше отвечал своим задачам. Этого можно добиться следующими путями: 1) поддержкой ста­бильности литературного языка и 2) поддержкой его функцио­нальных различий (дифференциации) и его стилистического богатства. Необходимым условием для осуществления обоих пунктов является как можно более совершенное теоретическое познание современного литературного языка, то есть существую­щей его нормы.

I

Теоретическое познание существую­щей нормы современного литературного языка — задача первостепенной важности.

Временнйе границы, в пределах которых мы можем считать литературный язык современным, для каждого литературного языка индивидуальны, они связаны со временем относительной стабилизации норм, существующих ныне. Основы граммати­ческой структуры литературного чешского языка установились приблизительно в период возрождения (особенно благодаря трудам Йозефа Добровского) и окончательно — лишь в конце XIX в. (особенно благодаря грамматике Яна Гебауера); ста­билизация словаря литературного чешского языка в современ­ном его виде произошла лишь в 80-х гг. XIX в., а специального (профессионального) языка — еще позже; специальная терми­нология устанавливается только в настоящее время.

Источником познания нормы современного литературного языка не может быть ни более старая литературная норма, ни народный язык, независимо от того, будет ли последний совре­менным или старым, как вытекает из некоторых высказываний журнала «Наша речь». Точно так же норму литературного языка нельзя познать в результате изучения нормы какого- либо функционального языка или языка определенного лите­ратурного направления, какой-либо научной или практической области.

Следовательно, источником познания нормы литературного языка является средняя литературно-языко­вая практика за последние пятьдесят лет. При этом нельзя исключать и ту старую художествен­ную и научную литературу, на основе которой в XIX в. подго­тавливалась современная стабилизация нормы языка; однако при использовании литературы старшей поры, например языка Палацкого, Гавличка, Немцовой, Тыла, нужно отличать эле­менты, перешедшие в современный язык, от элементов уже исчезнувших из языка этих писателей, или появившихся в их языке как результат колебания между элементами литературно­го и народного языка, или же удержавшихся в их языке как отзвук более ранней эпохи.

В поэтическом языке, а именно в языке современной художественной литературы и литературы старшей поры, источ­ником познания нормы могут быть только неактуализирован- ные элементы (если только они не являются застывшими актуа­лизациями старого канона). От них следует отличать актуали­зацию языковых средств поэтического языка, которая является намеренным нарушением нормы, и вообще всевозможное струк­турное использование различных функциональных, местных, социальных языков и наречий; следует также принимать во внимание неодинаковое отношение различных писателей к лите­ратурной норме языка. В результате дальнейшего развития актуализация языковых средств поэтического языка хотя и мо­жет иногда войти в норму литературного языка, но происходит это помимо намерения автора.

Следующим источником познания нормы современного лите­ратурного языка является языковое сознание интел­лигентных слоев, их языковая устная практика, не учитывающая, однако, индивидуального', местного колорита и арготизмов.

Примечания: 1. Речь идет о средней литературно-языковой практике без какой-либо эстетической или вещественной оценки, а не о языке сред­них писателей.

2. Упомянутое языковое сознание и современную литературную и устную языковую практику мы могли бы назвать «живым литератур­ным языком» или «литературной привычкой» (usus); однако термины «живой язык» и «узус» нельзя употреблять так неопределенно и неточно, как это иногда делается; при употреблении этих терминов во многих слу­чаях не различается язык и узус — народный, общий, литературный; «живой язык» противопоставляется языку литературному.

3. Необходимо отчетливо сознавать, что литературный язык не живет вне современного литературного и публичного, устного и письменного выражения, как нам может показаться при чтении некоторых мест жур­нала «Наша речь», особенно выпуска 15.

4. Нужно строго различать источники специального теорети­ческого познания действительной современной нормы литературного языка и источники, из которых каждый говорящий на литературном языке может с успехом черпать свое знание языковых средств и различных языковых возможностей; к источ­никам индивидуальной речи может относиться также язык другой эпохи или же язык иной функции, чем та, которая была употреблена в выска­зывании.

Для теоретического познания современного литературного языка у нас до сих пор было сделано мало. Теоретически извест­на и нормативно кодифицирована только современная грамма­тическая структура литературного чешского языка, главным об­разом морфология, да и то в общих чертах и с некоторыми оче­видными тенденциями к архаизации; словарь современного лите­ратурного языка в теоретическом отношении изучен очень мало.

Для теоретического познания языка нужна также общая систематическая и планомерная работа, началом которой долж­ны быть предложенные пособия (наст, сб., стр. 391), а также монографическая разработка частных вопросов. Подобная рабо­та, однако, должна вестись методом строго синхронным и струк­турным (то есть необходимо обращать постоянное внимание на взаимоотношения элементов языка и их отношение ко всей системе языка данного периода, в нашем случае — современно­го языка); этот метод нельзя заменить голым статистическим методом, который механически накапливает материал.

Примечание: Например, при анализе склонения существительных, расклассифицированных с точки зрения исторической, вне поля зрения остались действительно существующие типы склонения, что весьма затруд­няет их познание; так, к существительным женского рода с основой на -і относятся и имена, не обладающие падежными окончаниями этого типа; у существительных мужского рода не различается тип с им. п. мн. ч. на -і, на -ove и т. п.

II

Хотя норма литературного языка устанавливается не в результате диктата лингвистической теории, но процесс ее стабилизации, становления не обходится без нормативного вмешательства теоретиков. Лингвистическая теория вмешивается прежде всего в норму правописания, в меньшей мере — в грамматический строй языка, то есть в его фонетику, морфологию, синстаксис, и меньше всего — в его структуру и в лексику.

Для теоретического нормативного вме­шательства можно установить следующие общие поло­жения:

1. Подобное вмешательство должно поддерживать стабилиза­цию литературного языка и никоим образом не нарушать ее, если язык уже добился успехов в этой области.

2. Целью теоретического вмешательства является не архаиза­ция и не насильственное сдерживание развития литературного языка, а стремление к стабилизации, которое определяется целесообразностью (функциональная точка зрения), вкусом данной эпохи (точка зрения общеэстетическая) и соответствием подлинному состоянию современного литературного языка (синхронная точка зрения).

3. Это вмешательство не должно насильственно-углублять различия в грамматическом строе разговорного и книжного языка, если речь не идет о функциональном использовании именно этих различий.

4. Было бы странно, если бы в результате теоретического вмешательства из литературного языка устранялись все коле­бания и все грамматические и лексические дублеты (граммати­ческая и лексическая синонимия); это и нецелесообразно, так как, с одной стороны, стремление к стабилизации литературно­го языка не должно приводить к его нивелировке, то есть к устра­нению необходимого функционального и стилистического разно­образия литературного языка, а с другой стороны, оно не долж­но подвергать литературный язык опасности лишиться средств, устраняющих утомительное повторение там, где это повторение не является намеренным, то есть средств стилистической дис­симиляции.

При кодификации правописания, то есть стабилизо­ванного способа письма, речь идет, с одной стороны, о систе­ме правописания, с другой стороны, о ее применении в дета­лях (собственно, по отношению к отдельным словам).

Орфографическая система должна идеально постигать фоно­логическую систему языка, а не ее фонетическую реализацию* она не должна забывать ни о ее дифференцирующем морфологи­ческом использовании, ни о визуальной функции способа пись­ма, важной для чтения. Однако без необходимых на то основа­ний установленная система орфографии не должна изменяться* но именно потому эта система и все ее изменения должны вни­мательно изучаться как со стороны теоретической точности (адекватности), так и со стороны практической целесооб­разности.

Орфография отдельных слов должна быть тщательно разра­ботана и, насколько это возможно, нетрудна, наглядна и после­довательна. При этом опять-таки нужно руководствоваться фо­нологическим составом слова и потребностями морфологической дифференциации, а не фонетическим составом. Нельзя вводить непривычное правописание из соображений только истори­ческого порядка, что произошло, например, со словом zdiily «снизу».

При кодификации количества (долгот) у отдельных слов нужно помнить, что обозначение количества в принципе* поскольку это касается графики, является делом правописания* но если оно уже установлено и обозначено, то оно не является особенностью только орфографии, но и фактом произношения* вследствие чего здесь следует руководствоваться литературным произношением.

Правописание иностранных слов, особенно слов общеприня­тых, не должно отличаться от правописания собственно чешских слов, что имеет место, например, при написании s в иностран­ных словах, где это s имеет двоякое произношение s и z; напри­мер, слово krise произносится с z, a kaseta — с s. С другой сто­роны, нежелательно, да в этом и нет смысла, чтобы интернацио­нальные названия благодаря правописанию, приспособленному к орфографической системе того языка, который их заимство­вал, изолировались и теряли связь с международными словами вследствие своего необычного звукового облика (например, если бы термин joule писался так, как он произносится).

Необходимо изучать орфографические ошибки, повторяю­щиеся в практике, чтобы после выделения следов кодифика­ции более старшей поры выявить недостатки современной коди­фикации, ее излишнюю сложность. При решении вопросов орфографии не следует забывать о потребностях школы и о потребностях широких масс.

Примечания: 1. Нужно отличать теоретические рассуждения, касаю­щиеся или орфографической системы, или деталей ее проведения, от нормативного вмешательства.

2. Задуманные изменения всей системы или ее деталей должны быть известны до проведения их в жизнь, чтобы специальная дискуссия и кри­тика могли принести им пользу.

Б

О стабилизации литературного произ­ношения заботится ортофония. За основу литературного произношения нужно брать произношение интел­лектуальных слоев, говорящих на литературном языке, а не народное произношение какого-либо диалектного целого, не исключая даже народное произношение таких крупных цент­ров, как, например, пражский. Точно так же в основу литера­турного произношения нельзя класть народное произношение, получившее в отдельных случаях широкое географическое* распространение.

Литературное произношение нуждается в разработке функ­циональных различий в зависимости от различных задач язы­кового высказывания; в зависимости от этих функциональных различий нужно установить типы произношения без той сту­пенчатости в оценках, которая является обычной в орфоэпии (то есть «произношение старательное», «произношение небреж­ное» и т. п.). Наряду со стремлением к нормализованному* правильному произношению нужна также систематическая забота о звуковой утонченности (изысканности) литературного языка.

Особо нужно заниматься художественным чтением и теат­ральным произношением как с точки зрения их эстетических функций в поэтических и сценических направлениях (течениях), так и с точки зрения различных технических условий; нужно профессионально руководить орфоэпией в театрах. Специаль­ные технические условия определяют способ произношения (например, выступления по радио и т. п.), поэтому нужно изу­чать приемлемое для различных условий произношение.

в

Лингвистическая теория способствует стабилизации грамматического строя литературного языка, куда мы включаем фонетику, морфологию и синтак­сис, с одной стороны, благодаря изучению существующей нор­мы, с другой — путем ее кодификации.

О теоретическом изучении нормы речь уже шла. Коди­фикация изучаемой грамматической нормы должна произ­водиться с учетом того, что и для литературного языка развитие является неизбежным фактом. Поэтому его не нужно насиль­ственно задерживать искусственным путем или даже введением архаизмов, особенно морфологических, в качестве единственно правильных литературных форм, как поступают в ряде случаев журналы «Наша речь» и «Правила чешского правописания» (например, сохраняя или вводя формы jediue, dada и т. д.), и тем самым углублять различие между книжным и разговор­ным языком, как это было показано выше. Неизбежность разви­тия языка обусловливает наличие сосуществующих дублетов и в литературном языке, которые из литературного языка устра­нить нельзя: дублеты бывают функциональные (например, функ­циональное различие между конструкцией генитива или акку­затива после глагола с отрицанием); иногда существуют дубле­ты, которые регулярно не различаются по своим функциям (например, инфинитивы на -ti и на -t). Однако и эти дублеты могут быть в некоторых случаях использованы функционально или стилистически.

Дублеты возникают в литературном языке также в резуль­тате заимствования форм из других функционально-отличных норм (например, дублеты urad — ourad, rypat — rejpat).

Фонетическая структура современного лите­ратурного языка является в общем стабилизовавшейся и извест­ной. Немногочисленные отклонения имеют место, как уже гово­рилось, в результате проникновения элементов фонетической системы обиходно-разговорного языка, с одной стороны, у дублетных форм отдельных слов, с другой — у слов опреде­ленного семантического круга, как, например, слов ousko, upejpat se и т. п., формы которых с точки зрения фонетики вооб­ще не имеют ничего общего с соответствующими формами лите­ратурного языка (в литературном языке было бы lisko, upypat se); в некоторых случаях речь идет о дублетах, которые имеют более старый и более новый звуковой вид, как, например, posvet’ и posvitL

Что же касается морфологии, то ее подлинное совре­менное состояние не является ни полностью известным, ни во всех случаях удовлетворительно кодифицированным. Поэтому необходимо последовательное раскрытие современной морфоло­гической структуры, которое должно производиться с помощью синхронного описания и анализа действительного состояния, так как до сих пор эта структура была завуалирована, а отчасти архаизована, поскольку она подвергалась только диахрони­ческому анализу. В кодифицированной норме нужно отграни­чить, собственно точно обозначить, как архаизмы устаревшие формы, которые в небольшом количестве встречаются в лите­ратурном языке. Синхронный разбор покажет, что традицион­ную кодификацию нужно, с одной стороны, существенно пере­работать и дополнить и, с другой — заново обработать и офор­мить. Например, современная кодификация форм местоимений 3-го лица является излишне архаической, так как в винитель­ном падеже ед. ч. у местоимений, относящихся к неодушевлен­ным существительным мужского рода, появляется навязанная ею форма jej, а в среднем роде — форма je как единственно правильные литературные формы, что рождает дальнейшие ошибки в формах этого местоимения (в родительном падеже появляются формы nej, jej).

В синтаксисе — наряду с общими положениями, на­пример, предписывающими, чтобы при кодификации не удержи­вались излишние архаизмы,— нужно заботиться о том, чтобы стремление к стабилизации не стирало функциональных разли­чий синтаксических дублетов и не мешало бы развитию спе­циальных синтаксических средств, благодаря которым книжный язык отличается от языка разговорного; необходимо помнить о том, что синтаксические различия между книжным и разго­ворным языком, точно так же как и лексические различия,— это наиболее часто используемые средства необходимой функ­циональной дифференциации литературного языка.

Г

В стабильность формальной и семан­тической сторон словаря лингвистическая теория вмешивается меньше всего, если не принимать во внимание посильную помощь теории при образовании специальной терми­нологии, о которой речь пойдет ниже. Косвенно языковед своей теоретической работой может оказывать влияние на словарь тем, что он познает словарь литературного языка и дает спе­циальное описание его современного состояния. При подобной «кодификации», которая в сущности фиксирует только то, что имеется в языке, необходимо заботиться о том, чтобы при опре­делении значения слов принимались во внимание их функцио­нальные различия и чтобы обращалось внимание на автомати­зации, различающиеся в зависимости от функций; любая акту­ализация всегда находится вне языковой нормы (конечно, если она не перешла в норму литературного языка; ср. стр. 395 и сл.). Точное разграничение значений — само собой разумеющееся требование специальной терминологии, но его нельзя приме­нять по отношению к словарю литературного языка вообще.

Благодаря тому, что дифференциальные средства различных функций литературного языка важны, кроме синтаксиса, еще и в лексике, словарь литературного языка нельзя отождествлять со словарем одной из его функций, а также нельзя связывать его временной нормой. Новые же слова следует квалифициро­вать не только с точки зрения их отношения к формальным и семантическим типам существовавших до сих пор слов, но и с точки зрения их функциональной ценности, а также с точки зрения потребности в них.

* * *

Теоретическое познание нормы и ее кодификация способ­ствуют стабилизации литературного языка также и тем, что они дают возможность познавать норму языка и передавать ее другим.

Наконец, лингвистическая теория может способствовать стабилизации языка и своей критикой. Сравнением языка конкретных языковых высказываний с теоретически установлен­ной нормой она при найденных различиях стремится обратить внимание на отличия диалектного характера (местные или социальные), на архаизмы, варваризмы, на собственно иноязыч­ные влияния, на неологизмы и отличия, вытекающие из непра­вильной теории или из непонимания теории. Но при этом подоб­ные отличия не должны оцениваться как небрежности и т. п. (что мы замечаем на страницах последних комплектов журнала «Наша речь»), если, конечно, не преследуется цель школьного обучения или если речь идет не об очевидной неспособности к языку. Это могут быть недостатки теоретически установленной нормы, из которых лингвист может и должен извлечь для себя урок: иногда такое отличие может стать началом дальнейшего развития, которое невозможно задержать, и, наконец, послед­нее — такое отличие может оказаться намеренным, и тогда о целесообразности его должны заботиться сторонники стаби­лизации. Из сущности поэтического языка вытекает, что отгра­ничивать его отличия от нормы литературного языка с этой целью было бы бессмысленно.

Теоретические лингвистические работы могут также под­держивать функциональную дифференциацию (ф. различия) и стилистическое богат­ство литературного языка; для осуществления функционального и стилистического различий литературный язык нуждается в богатых и функционально разнообразных языковых средствах, главным образом лексических и син­таксических, и в целесообразном их использовании.

Это решается следующим образом: а) в ходе совместной рабо­ты при создании специальной терминологии; б) в процессе разработки функционального использования языковых средств, а также в ходе систематического наблюдения и описания стили­стических возможностей данного языка; в) при помощи крити­ки отдельных языковых явлений с функциональной точки зрения.

А

Лингвистическая теория весьма эффек­тивно может содействовать созданию специальной терминологии, причем эта работа беспредельна. При этом лингвист должен заботиться не только о том, чтобы новый термин или его адаптация соответствовали лексической структуре чешского языка, но также и о целесо­образности введения новых терминов и о возможностях их функциональной нагрузки. Поэтому он не должен забывать о том, что теоретическая, специальная и юридическая термино­логия тесно связаны со словами, повседневно употребляемыми* вследствие чего здесь может возникнуть многозначность слов, (которой сопротивляется теоретический и юридический язык)* а также нежелательная эмоциональная окраска терминов (например, zvire «зверь»).

Напротив, в специальной практической терминологии (тех­нологической) подобная связь со словами повседневной жизни (то есть появление многозначности и эмоциональной окрашенно­сти слова) не только не препятствует, а даже скорее способствует более быстрому закреплению и распространению таких терми­нов (например, batoh «мешок, ранец», beran «баран» и т. д.)* Что касается терминологии административного и торгового языка, то здесь нужно заботиться о сохранении общеупотреби­тельных (ходовых) формул.

При выборе терминов следует отдавать преимущество тем словам, от которых можно образовать производные слова.

Например, слово nadace имеет то преимущество перед словом nadani, что от него можно образовать прилагательное nadacni, и т. п.

Наконец, нецелесообразно слишком нарушать интернацио­нальный характер специальной терминологии; чтобы избежать этого, заимствуется международная терминология и сохра­няется смысловая координация собственных названий с ино^ странными терминами.

Б

Лингвистическая теория может также оказать помощь и при определении функ­циональной нагрузки языковых средств и раскрытии стилистических возможно­стей языка. Для этого:

1. Она систематически и со всеми подробностями устанавли­вает, какими специальными языковыми средствами владеют языки различных функций, отдельные лица, школы, направле­ния и т. д.

Примечания: 1. Например, для потребностей философского языка было бы полезным разобрать философскую терминологию чешских гегель­янцев, гербартовцев, позитивистов и др.

2. Необходимо произвести анализ языка журналистики с точки зрения его специальных потребностей, особенно с точки зрения готовых схем.

2. Лингвистическая теория обращает внимание на возможно­сти функционального различения и использования языковых средств, особенно лексических и синтаксических, на ведущие к этому тенденции развития и рекомендует указанные возмож­ности, однако без излишней требовательности и навязывания, языкам всех функций.

3. Она систематически описывает стилистику языков раз­личных функций.

В

Наконец, лингвистическая теория может содействовать достижению указанных задач критикой конкретных языковых высказываний с функциональной точки зрения. Подобная критика не может руководствоваться общепринятыми критериями ясности, точности и т. п.; она оценивает языковые средства и их использование только с точ­ки зрения их адекватности цели высказывания, учитывая при этом и авторское право на индивидуальный выбор; она тре­бует, например, точности только тогда, когда целью высказы­вания является точность (и неточность может быть функциональ­но обоснована); она оценивает формулы торгового языка с точ­ки зрения их специальных задач и т. д. Однако критика не имеет права вносить в различные задачи и в различные функ­ции литературного языка оценочную иерархию, которая бы одну функцию ставила выше другой. Установленные откло­нения от современной нормы должны оцениваться с точки зрения функциональной. От лингвистической критики сущест­венно отличается критика поэтического языка; последняя всегда связана с эстетической оценкой.