МОЛЧАНИЕ И ЧУВСТВО

Быть может не случайно на этой конференции, посвященной пробле­мам речевых действий, большое место заняла тема молчания, В самом деле, молчание представляет собой высшую форму коммуникативной деятельности, чистый способ выражения и даже передачи переживаний и чувств, не отягощенный условными значениями префиксов и основ.

В зависимости от источника можно различать два вида молчания: спон­танное, которое коммуникант добровольно налагает на себя, и прину­дительное, к которому его вынуждает собеседник. Акад. Л.В. Щерба подчеркивал, что наибольший интерес для научного исследования пред­ставляют промежуточные и гетерогенные формы, объединяющие приз­наки противоположных классов. Поэтому мы рассмотрим особый, третий вид молчания — спонтанно-принудительный, когда говорящий по своей воле обрекает себя на молчание, но под влиянием внешних факторов, хотя никто ему не говорит, чтобы он замолк. Эту форму молчания мы будем исследовать в рамках общей проблемы "Роль женщины в речевой деятельности мужчины".

Влияние женщины на речевую деятельность мужчины, так же как и ее воздействие на другие формы его деятельности, носит диалектически противоречивый характер. С одной стороны, женщина всемерно стимули­рует мужскую речевую деятельность: известно, что самые лучшие слова в мире были сказаны женщине или о женщине, но и самые крепкие слова были сказаны из-за женщины или женщине. С другой стороны, женщина всячески сковывает речевую деятельность мужчины, постоянно стремясь заставить его замолчать. Ниже будет проанализирована вторая часть этой проблемы; что касается первой, то она может стать предметом особого рассмотрения.

Стремясь пресечь речевую деятельность мужчины, женщина исполь­зует ряд методов, которые можно разделить на премаритальные и пост- маритальные.

Премаритальные способы не очень разнообразны.

178

"Домби и сына", о котором Диккенс говорит, что стоило ему увидеть Фло­ренс, как он тотчас погружался на самое дно колодца своего красноречия и не мог уже оттуда выкарабкаться. Это касается и таких признанных специалистов в области речевой деятельности, какими являются выдаю­щиеся поэты. На протяжении всей истории человечества поэты без конца жалуются — на все лады и на всех языках, — что женщины заставляют их молчать.

Уже Катулл, один из основоположников мужской лирической поэзии, говорил две тысячи лет назад:

По мне тот не смертный, а бог безмятежный,

Кто может спокойно сидеть пред тобой И слышать твой голос пленительно нежный И смех упоительный твой.

От этого счастья в предвиденья муки Мне душу теснит уж испытанный страх.

Едва лишь увижу тебя я, как звуки В моих замирают устах,

Язык мой немеет, в крови моей пышут Бегучими искрами струйки огня,

В глазах лишь потемки, а уши не слышат.

Немолчным прибоем звеня...

"Lingua sed torpet", — писал Катулл ("Только язык коснеет").

И вот проходили годы и столетия, возникали и исчезали страны и народы, "разрушались склонения и даже спряжения, но в интересующей нас сфере ничего нового не происходило, и через полторы тысячи лет после Катулла другой поэт, в другом конце Европы, на другом, уже впол­не аналитическом языке восклицал:

As ап imperfect actor on the stage Who with his fear is put beside the part...

Как тот актер, который, оробев,

Теряет нить давно знакомой роли.

Как тот безумец, что, впадая в гнев,

В избытке сил теряет силу воли, —

Так я молчу, не зная, что сказать,

Не оттого, что сердце охладело.

Нет, на мои уста кладет печать Моя любовь, которой нет предела.

В этом (23-м) сонете Шекспир блестяще показал роль нулевой формы в языке.

В самом деле, сила чувства может быть выражена интенсивом; Она очень хороша! или Она удивительно хороша! Но более сильными явля-

Примеры приводятся по опубликованным переводам Ф. Корша, С. Маршака, В. Леви­на, П. Грушко, В. Зоргенфрея, Неточное цитирование и приписывание авторитетному автору своих мыслей — частое явление в наухе. Не избежал этого, по-вядимому, и автор настоящих заметок. Он приносит свои извинения читателям, переводчику и автору соответствующего цитированного материала.

179

ются формальные или обобщенные интенсивы: Она так хороша! или Как она хороша/ Однако самым сильным будет нулевой интенсив, который в данном случае возможен, например, в артиклевом французском языке: Elie est d'une beaute^f.. - букв. ‘Она красоты! .’Ия молчу, не зная, что сказать.

Не только сдержанные бритты, но и говорливые галлы не могли прео­долеть сковывающего воздействия женщины на их речевую деятель­ность.

Один из французских поэтов, который был настолько словоохотлив, что даже, согласно преданию, был повешен за свой язык (здесь за язык следует понимать в причинном, а не инструментальном значении), жало­вался в знаменитой "Балладе противоречий", известной также под назва­нием "Баллады состязания в Блуа":

Je meurs. de seuf аиргёь de la fontaine.

Chault comme feu, et tremble dent & dent...

Я, сидя над ручьем, от жажды изнываю,

От счастья плачу я, от горестей смеюсь,

Тот, кто опасен мне, того я не боюсь,

Того ж, кого люблю, упорно избегаю.

Я знаю языки, но слов простых не знаю,

И о любви своей сказать я не решусь Я с ней наедине мучительно томлюсь.

А без нее, увы, мучительно страдаю.

Здесь Вийон (а это был он) задолго до Хомского показал различие меж­ду языковой компетенцией и языковой "перформанцией".

Но не только Вийон — другой знаменитый французский поэт, буквальг но затопивший Францию своими стихами, которые он посвящал Кас­сандре, Марии, Елене и другим дамам того времени и которые объединил в книги "Les Amours" ‘любви’ (во мн. числе), даже такой поэт становился жертвой мутизма — внезапного онемения:

Когда одна, от шума в стороне.

Бог весть о чем рассеянно мечтая,

Задумчиво сидишь ты, всем чужая,

Склонив лицо как будто в полусне,

Хочу тебя окликнуть в тишине,

Твою печаль развеять, дорогая,

' Иду к тебе, от страха замирая,

Но голос, дрогнув, изменяет мне Лучистшй взор твой встретить я не смею,

Я пред тобой безмолвен, я немею,

В моей душе смятение царит,

Лишь тихий вздох, прорвавшийся случайно,

Лишь грусть моя, лишь бледность говорит,

Как я люблю, как я терзаюсь тайно

Подобно паралингвистическим средствам, сопровождающим акт речи, 180 существуют парамутические явления, сопровождающие акт мол­чания. Этот срнет Ронсара примечателен в том отношении, что он рас­крывает виды парамутизма — чувства доводимого до онемения мужчины (страх, смятение в душе, неспособность даже посмотреть на любимую женщину), а также явления, сопровождающие уже состоявшийся мутизм: вздохи, бледность, тоскливое выражение лица, шум в голове, звон в ушах, дрожание и другие физиологические феномены, компенсирующие несостоявшийся нормальный речевой акт (см. также выше — Катулла).

Подавляющая функция свойственна всякой женщине. Приведенный со­нет посвящен Кассандре, но Мария оказывает на поэта аналогичное действие:

Любовь — волшебница. Готов я целый год С возлюбленной моей болтать, не умолкая,

Про все свои любви — и с кем, и кто такая,

Рассказывал бы ей хоть ночи напролет.

Но вот она со мной, и я уже не тот,

И мысль уже не та, и речь совсем иная,

То путая слова, то фразу забывая,

Коснеет мой язык, а там'совсем замрет.

В этом сонете Ронсар блестяще продемонстрировал взаимозависимость между действительностью, мыслью и языком.

Блез Паскаль говорил: что морально по эту сторону Пиренеев, амо­рально по ту сторону, и наоборот. Это мы наблюдаем и в интересующей нас сфере. Если французский поэт теряет дар речи, когда его возлюб­ленная приходит, то испанский замолкает, когда ока уходит, о чем свидетельствует сонет Мигеля Эрнандеса, одного из лучших испанских поэтов XX в.:

Mis OJOS, sin tus ojos, no son OJOS,

One son dos hormigueros solitanos...

Глаза мои без глаз твоих пустынны:

Они два муравейника разъятых,

* а руки-ветви без твоих, крылатых,

мертвы, как две сухие хворостины.

Пригубив робко губ твоих рубины, . я благовещу в сладостных набатах, а нет тебя — в желаниях распятых я терн рощу там, где росли жасмины.

Я глохну, когда ты хранишь молчанье, и путь мой без твоей звезды не сладок, я без тебя безмолвен, как мертвец

Эти стихи показывают ту великую истину, что для нормального рече­вого акта необходимы два партнера: если нет говорящего, то нет и слушающего, а если нет слушающего, то не нужен и говорящий. Я глохну

1Я1

когда ты хранишь молчанье — нет говорящего, нет и слушающего; Я без тебя безмолвен, как мертвец — нет слушающего, нет необходимости в говорящем.

Однако лучший способ заставить мужчину замолчать — это уничто­жить его. Такое решение (своего рода Endfosung) описывает немецкий поэт:

Die Welt mir war nur erne Maneriammer...

Мир для меня был камерою пыток..

Нет, возьмем в другом переводе:

Мир для меня был ПЫТКОЮ СПЛОШНОЮ В застенке, где ногами вверх висело Мое вконец истерзанное тело,

Зажатое колодою стальною.

Из губ запекшихся лилася кровь струею,

И я вопил — в мозгу моем кипело;

И девушка, что мимо шла, умело.

Уколом в сердце, кончила со мною.

И вот глядит, как дрожью сводит члены,

Как на губах вскипают клочья пены,

Как высунут язык, немой и липкий;

И слушает, как кровь из раны хлещет,

Как сердце, в муке, все еще трепещет,

И так стоит, с холодною улыбкой.

У Гейне женщина приканчивает мужчину не уколом в сердце, а ударом золотого молоточка (mit goldnem Hammer), но результат одинаковый.

Но не только слабосильные германцы и романцы не могли противосто­ять воздействию женщины. Более выносливые славяне тоже пасуют пе­ред ней, о чем свидетельствует стихотворение великого славянского поэта: «

Я размышляю вслух, один бродя без цели,

С людьми — всегда молчу иль путаю слова.

Мне душно, стук в висках, кружится голова,

Все говорят кругом; здоров ли он, в уме ли?

В терзаниях часы дневные пролетели,

Нисходят сумерки, вступает ночь в права,

В постель бросаюсь я, душа полумертва,

Хочу забыться сном, но душно и в постели.

, Срываюсь и бегу, мой гнев кипит сильней,

В уме слагаю речь, она звучит сурово,

Звучит проклятием жестокости твоей.

Но увидал тебя — и все забыто снова,

И вновь спокоен я, и камня я немей,

А завтра — вновь горю и тщетно жажду слова.

Мицкевич рассматривает проблему глубже Вийона. Последний говорил о различии языка и речи. Мицкевич же отмечает более тонкую разницу — между внутренней и внешней речью. Сила женщины такова, что даже полностью сложенную внутреннюю речь мужчины, готовую вот-вот излиться, она может пресечь на любом этапе одним своим появлением.

182

Мы охватили вое большие страны Европы: Италию и Англию, Фран­цию, Испанию, Германию, Польшу. Ну а как обстоят дела в России с интересующей нас проблемой? Надо сказать, что русским поэтам свой­ственны общечеловеческие чувства и ценности, но выражают они их в чисто русском стиле: мы не увидим здесь ни актера на сцене, ни плача у фонтана, ни возвышенных метафор, здесь будут самые простые слова и даже глагольные рифмы, но едва заметное необычное соединение двух слов покажет, что перед нами — высокая поэзия:

Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть.

Это — Фет. Я молча твержу — это ключ к стихотворению и ко всей проблеме. Этим сказано все.

Но вот в конце концов, несмотря на все трудности, мужчине удается выдавить из себя три известных слова (а в языках, где употребление личного местоимения необязательно, достаточно и двух), и после поло­жительного ответа мы из премаритального периода переходим в посгма- ритальный. Способы, к которым прибегает женщина, чтобы заставить замолчать мужчину, изменяются, и происходит скачок из царства поэзии в царство юриспруденции. Примеры в данном случае приходится заимство­вать уже не в сборниках стихов, а в газетной рубрике происшествий. Эти способы могут быть как вербальными, так и невербальными. Вот пример невербального приема:

Перпиньян, 12 марта. Прошлой ночью а Сея-Фелея-д'Аваль Лоране Ж., 54 лет, вылила кастрюлю кипящей воды на голову своего спящего мужа, после чего нанесла ему удары скалкой для белья. Предполагают, что между супругами не все было ладно (On suppose que le couple ne s'entendait pas).

А вот пример использования вербального приема:

Штутгарт. Житель этого города Н. подал в суд иск, требуя развода на том основания, что жена не дает ему возможности говорить. В качестве вещественного доказательства суду была предъявлена магнитофонная пленка с записью беседы супругов, которая длилась четыре часа. В течение всего этого времени беспрерывно говорила одна жена; мужу удалось вставить только десять слов. Суд удовлетворил иск о разводе.

В.Г.SUMMARY

GRAMMAR OF SPEECH ACTS. V. Gak: Illocutionary usage of speech words (answer, ask, word, etc., e.g. So you say!; You may well say so!) can be considered as indirect speech acts. They have some lexical, syntactical and intonational distinctive features, and acquire special phatic and discoursive functions expressing certitude, approbation, etc. F. Giusti-Fici: Perfect tense and evidential modality in Bulgarian and Macedonic arc expressed by similar forms and may be considered as representing one and the same grammatical category indicating the speaker's attitude (modal, epistemic, emotional) to the event. Yu. Knjazev: The article deals with Russian speech act verbs of "immediate" effect (Yu. Maslov), such as говорить ‘say’, приглашать ‘invite’, etc., their peculiarities in different tense/aspect forms, and the applicability of the notions of "result", "effect" and "goal" to those verbs. M. Kronhaus: The paper offers a semantic classification of speech verbs. Two major classes are opposed; verbs of text generation and verbs producing changes in the state of affairs. G. Kustova, E. Paducheva: Two types of nonperformative use of performative verbs are distinguished — quasi-performatives (John thanks you for the book), and those of the perfective state (They have summoned me to the court). Quasi-performatives, in contrast to the perfective state, preserve two essential features of performatives: the Present Tense of the verb and the second person of the addressee. E. Padu­cheva: The tense/aspect form of an illocutive verb having a performative use has the same meaning as it has in the context of a sport commentary or in a demonstrator's/conjuror's self-report. The common feature of all those contexts is that the moment of speech behaves as an inclusive time interval, which gives rise to a perfective meaning of the Imperfect!ve. V. Podlesskaya: Communacation verbs are often used to describe emotive and mental activity, as Rus. CKajrejH/Engl. say (‘for example’). Their grammaticalization'’may follow two directions: (1) their main communicative meaning makes them markers of quotations; (2) their additional emotive or mental meaning gives rise to their use in anaphoric patterns. S. Romashko: The early development (Plato, Aristotle) of the Greek rhema ‘the spoken’ as a linguistic term was predetermined by (1) the structure of the semantic field "word(s)/utterance" in Greek; (2) the point of view of the speaker on the language in its communicative function. The reanimation of the term rhema in our century is a return of Western linguistics to its sources.

SEMANTICS OF SPEECH ACTS. T. Bulygina, A. Shmelev: Other people's speech acts may be reported either in an "internal" or "external"

184

perspective. It is important to distinguish these two strategies in cases of evaluative speech acts. S. Gindin: Oral and written discourse are described by different linguistic means: a written "speech event", unlike an oral one, is normally named by a verbal-nominal group. The split of written communication into two stages — creative and communicative — is also discussed. I. Kobo­zeva, N. Laufer: The new notion of "an interpretative speech act" (ISA) — the act of verbalizing one's interpretation of the interlocutor's utterance — is presented, and the semantic classification of ISAs and their description in die terms of the speech act theory and Gricean maxims are given. I. Levontina: There are semantic differences between the synonyms разговор, беседа, диалог (’talk’): разговор focuses attention mainly on the topic of speech communication and its contents, беседа — on the very course of speech communication, and диалог — on it's structure. T. Reuther: The article deals with verb—noun collocations of two types according to the semantic relations between the operator verb and the noun, e.g., дать совет vs. высказать мнение. The use of periphrastic nominations is related to text types (newspaper vs. fiction, official style vs. private conversation). N. Riabtseva: The communicative modus differentiates between informative, performative and axiological utterances, and is usually grammaticalized. But it can be lexicalized as well — by metaspeech. Besides explicating the modus, this language faculty of referring to itself provides and promotes the ways of social and mental interaction. V. Telia: The connotations of the act of speaking depending on the analogies modify its prototype by introducing features of national culture into it. T. Janko: Utterances can be divided into actions and descriptions. Performative utterances, questions, imperatives and exclamations are actions. Unlike neutral narrative sentences they don't have a truth value.

PRAGMATICS OF SPEECH ACTS: CULTURAL CONTEXTS. N. Arutiunova: Silence is a double-faced phenomenon: it may be considered as a zero speech act and as its description. The article deals with words describing gaps in speech activity: молчать, промолчать, молчание, etc. The words of silence contain inner negation: to be silent - 'not to speak; not to say anything*. This fact influences the extension of the words of silence: they refer mainly to non-standard situations and inhabitual speech behaviour within the frame of private dialogues and various forms of social activity. A. Grek: The article reveals common connotations of silence, speech and praying in Russian poetry and religious philosophy of the beginning of our century. M. Dmitrovskaya: The article deals with the interrelations between Man and Nature in A. Platonov's works. It analyzes the abilities of Platonov’s characters to understand the language of Nature, hear its voice and communicate with it. E. Zemskaya: "Politeness" can be interpreted as an independent category of communicative-pragmatic nature and an important factor in individual speech behaviour. Its influence is manifested on various levels of the language system. Non-observance of rules of etiquette by the speaker may be due to a variety of reasons. V. Ivanov: Modem Persian, Tajik and Dari have an ancient three-level system of politeness, according to which patterns of politeness must be chosen and coordinated. That's why "polite" words alone cannot make the speech in those languages polite. G. Kreidlin: Voice

185

features and the means of their expression in written texts influence speech interaction and its interpretation. The correspondence between emotions and voice characteristics is taken up. T. Michaelova: The article tells how Irish medieval satire influenced human-aimed objects. Magic speech was of two types depending on (1) why it was pronounced, and (2) by whom. Glam-dicinn's combined the features of both types. S. Nikitina: The article examines the functions and value of speaking and singing in Russian folk culture, and shows that the concept of "voice" connects the idea of speech and that of singing in cultural texts and metatexts. A. Poltoratsky: This article goes into the relationship between "words" and "deeds’* in Shakespeare's plays, for instance, the relations "both in word and deed"; "word vs. deed”; "deed as word", etc., in the plot of "All's Well", "Timon of Athens", and in "King Lear". S. Tolstaya: So called verbal rituals should be opposed to non-verbal rituals as well as to non-ritual speech acts, and classified according to their structural, semantic and pragmatic features. Slavic verbal rituals are neither "reports" nor "questions"; practically all of them are of the only illocutive type — "causation", as they are intended to provoke desired changes in the current state of affairs.