МНЕМОНИЧЕСКИЙ АСПЕКТ СЖАТИЯ

554. В силу взаимности, объединяющей дискурсивные и мнемо­нические ассоциации, синтагматическое сжатие слов оказывает косвенное влияние на игру мнемонических ассоциаций; сжатие элементов синтагмы имеет своим коррелятом полное или частичное выделение в памяти элементов, ассоциируемых, однако, по форме означающих с элементами рассматриваемой синтагмы.

тинированы в синтагме, то тем труднее им ассоциироваться в па­мяти с другими элементами, одинаковыми по форме. Так, глагол promener «водить гулять» перестал анализироваться,, потеряв вся­кий контакт с mener «вести»; soumettre «подчинять» не имеет больше ничего общего с mettre «класть», который, в свою очередь, никак не связан с promettre «обещать».

Результатом такого положения вещей является один очень важ­ный факт; школа учит нас, что во французском языке имеются семьи слов, основанные на правильном соответствии форм и значе­ний. Это большое заблуждение: нормальное состояние французского слова заключается в том, чтобы существовать полностью или отно­сительно изолированно от этимологически ему подобных и вступать с другими словами в связи, основанные прежде всего на общности смысла. В этом заключается еще одно важное различие между фран­цузским и немецким языком, где параллелизм форм и значений значительно более постоянен.

555. Известно, что случаи несоответствия между формами и зна­чениями группируются вокруг двух крайних типов: омонимии и замещения (супплетизма; § 273).

Дислокация семантических отношений в результате омонимии представляет собой один из наиболее частых случаев *. Однако этим фактором обычно пренебрегают. Мы удовольствуемся приведе­нием здесь лишь нескольких взятых наугад примеров: enseigne, enseigner «знамя/учить»; interloquer/interlocuteur «смущать/со­беседник»; manger/ demanger «есть/ чесаться»; menager/demenager «щадить/переезжать на другую квартиру»; menage/menagerie «до­машнее хозяйство/зверинец»; mepris/meprise «презрение/ошибка»; mirer/admirer «прицеливаться/восхищаться»; obseques/obsequieux «пышные похороны, заискивающий»; pertinent/impertinent «относя­щийся к делу/наглый»; respectif/'respectueux «взаимный/почтитель­ный»; saison/assaisonner «время года_;приправлять»; somme assom- mer «сумма/убить»; table/tablier «стол/передник»; valise/devaliser «чемодан/обокрасть» и т.

Ассоциации путем замещения менее известны и нуждаются в дальнейшем исследовании. Но очевидно, что полное замещение наблюдается довольно редко, и это естественно. Однако не пред­ставляло бы затруднений подыскать и другие примеры в дополнение к dormir/sommeil «спать/сон», tomber/chute «падать/падение», se tromper/erreur «ошибаться/ошибка», se taire/silence «молчать/мол­чание», labourer/charrue «пахать/плуг». Так, meurtre «убийство» является действием не от глагола meurtrir «ушибить», а от глагола tuer «убить»; ebeniste «краснодеревщик» вызывает в уме представ­ление не о ebene «черное дерево», а о meuble «мебель»; hache «топор» делается не для того, чтобы hacher «рубить», а для того, чтобы fendre

«колоть»; palefrenier «конюх» давно уже отделилось от palefroi «парадный конь» и объединилось весьма обыденным образом с che- val «лошадь», и т. д.

Труднее здесь другое. Часто слово, приходящее на ум по ана­логии с формой иного слова, хотя и принадлежит к той же семан­тической семье, не представляет, однако, точного соотношения, пред­полагаемого на основании его морфологической структуры. Так, sommeil «сон» принадлежит к той же семье, что и sommeiller «дре­мать», но является именем действия от глагола dormir «спать», тогда как sommeiller означает faire un somme «дремать»; tuer «уби­вать» наводит сначала на мысль о tuerie «резня», однако именем действия от tuer является meurtre «убийство», в то время как tuerie вызывает в уме глагол massacrer «устраивать резню»; demander «спросить, есть ли кто-либо дома» означает poser une question «за­дать вопрос», в то время как poser une question значит interroger «спрашивать»; un interrogatoire — это «комната следователя», но on questionne — «допрашивают (находящегося под следствием)», и т. д. Однако все это просто каприз языка, возведенный в принцип.

Можно было бы продолжить это исследование и дальше, строго классифицируя типы семантического замещения; так, например, следовало бы составить список антонимов, образованных не с по­мощью привативного префикса ' (poli/impoli «вежливый/невеж­ливый»), а путем сближения слов, отличающихся друг от друга по форме, подобно aimable «любезный», которое за отсутствием слова inaimable ищет свой антоним в таких словах, как grossier «грубый», rude «неотесанный», reveche «несговорчивый» и т.

556. Многочисленные заимствования из латинского языка и особенно еще более многочисленные образования из латинских эле­ментов (§ 521) в значительной степени способствуют ослаблению семантической связи между семьями слов. Здесь опять-таки требует­ся систематическое исследование; однако мы ограничимся тут лишь несколькими указаниями.

Слова, целиком заимствованные из латинского языка, без­условно не поддаются анализу (это относится к латинистам в той же мере, как и к неспециалистам, потому что навыки, приобретае­мые при изучении иностранного языка, отступают перед бессозна­тельным пользованием родным языком); мы не разлагаем adopter «усыновлять», acquiescer «соглашаться», affecter «принимать вид», appetit «аппетит», concis «сжатый», concret «конкретный», conspuer «оплевать», perfide «вероломный», prolixe «пространный», professer «исповедовать», prohiber «запрещать», spectacle «зрелище», statut «устав», stupide «глупый», которые представляют собой всего лишь несколько образцов из очень обширного словаря. Однако весьма любопытно отметить, что префикс и суффикс часто бывают понятны, в то время как основа является асемантичной (§ 385); например, префикс в emerger «всплывать», immerger «погружать», submerger «затоплять» (во французском языке действительно нет основы merg-)^ суффикс в caution «поручительство», префикс и суффикс в immer­sion «погружение», evasion «бегство» (в настоящее время основа? s’evader «убегать» отделилась от основы je vais, tu vas «я иду, ты идешь»); то же в eminent «возвышенный», где ё- и -ent имеют опре­деленное значение, в то время как min- лишено для нас всякого смысла.

557. Что касается других действительно разложимых латиниз­мов (гораздо более многочисленных и более важных), то они пыта­ются завязывать отношения с романскими словами, но сделать это> не так просто, так как ассоциациям препятствуют различия в форме. Иногда наблюдается абсолютное замещение, как, например, в ab­lation «удаление», вызывающем в представлении enlever «удалять»,, oter «снимать», или в adduction «приведение», которое является име­нем действия от amener «приводить», и т.

нечто, имеющее пластическое значение (особенно в поэзии), или* наоборот, как нечто педантичное, представляющее тайну для непо­священных, и т.

Все сказанное о латинском пласте французского словаря с тем большим основанием относится и к заимствованиям из греческого языка, где замещение почти всегда бывает полным: estomac/gastrique «желудок/желудочный», coeur/cardiaque «сердце/сердечный» и фор­мативные элементы: chrono-/temps, geo-/terre, pseudo-/faux, -graphie, -logie/science и т. д.

558. Весьма важным следствием несовершенства этимологиче­ских отношений между родственными словами и преобладания отно­шений, возникающих в результате замещения, является обилие синонимов в собственном смысле, т. е. слов, связанных между собой, несмотря на абсолютное различие форм: gar der : conserver «хранить»* frivole : futile «пустой, никчемный», penser : songer «думать» и т. д. Конечно, противопоставления такого рода можно найти в любом языке, но, вероятно, ни один язык, кроме французского, не довел синонимические различия до такой степени тонкости; изучение их представляет собой прекрасный урок для развития гибкости ума, и в других работах * мною было доказано, какую пользу из этого для развития ума может извлечь школа⁸⁰. В связи с тем, что этимо­логическая изоляция слов во французском языке выражена очень ярко, противопоставление простых слов представляет собой жизненно важный вопрос, требующий тщательного изучения и постоянного- внимания, потому что слова в их материальной форме не оказывают памяти никакой поддержки.

559. Следствием такого сжатия составных элементов слова, как и следовало ожидать, является движение по пути к простому слову. В пропорции ко всем словам простых слов во французском языке очень много; их значительно больше, чем в немецком. Однако выра­жают это довольно туманно, говоря, что французский язык содер­жит меньше слов, чем немецкий, потому что немецкий язык может выстроить в ряд огромное количество сложных, суффиксальных и префиксальных слов, которые французский язык не в состоянии образовать.

Так как число простых слов во французском языке не является безграничным, то каждое из них имеет больше значений, чем если бы оно передавало часть этих значений сложными знаками.

«сильный», leger «легкий» и т. д., означают очень много целиком или частично разных понятий. Такая множественность значений нахо­дит свое отражение в оборотах, образованных с одним и тем же сло­вом: mettre a jour : mettre au jour «подытоживать : родить» (§ 519).

Такое положение вещей обязывает на практике разумно подби­рать контексты, единственно способные установить значение, ко­торое должно получать слово в каждом отдельном случае. Это ком­бинационное усилие и стали называть заботой о свойстве слов. Обязанность употреблять такое слово, которое соответствует данной ситуации, существует во всех цивилизованных языках; однако остает­ся под вопросом, в какой мере бывает легко это выполнить. Все за­ставляет полагать, что это представляет больше трудностей в том языке, где имеется много простых слов с многочисленными значе­ниями; каждый случай употребления таких слов требует больших предосторожностей, чем если бы они содержали в себе свое опреде­ление.

560. Примечание. Орфография тоже, повидимому, испыты­вает на себе контрудары тенденции французского языка к простому слову. В то время как немецкая орфография является более или ме­нее нормальной и относительно приспособленной к разговорным формам, французская орфография, напротив, очень далека от них. Чем это объясняется?

Прежде всего, без сомнения, силой традиции, которая очень ве­лика в унифицированных языках. В стране немецкого языка пре­стиж «hochdeutsch» (верхненемецкого языка) несравненно меньше вследствие жизнеспособности областных диалектов; поэтому и ор­фографические реформы не вызывают там бурь, подобных тем, ка­кие они вызывают во Франции.

Но это различие объясняется и внутренними причинами, прису­щими самой системе языка. Вообще орфография поступает со слова­ми так, чтобы они имели свое собственное лицо, чтобы глаз мог охва­тить их сразу целиком; другими словами, слово, написанное с по­мощью алфавита, т. е. аналитически, стремятся приблизить к сло­ву-идеограмме, к слову-образу.

Чем длиннее слово, тем удобнее оно для анализа и тем меньшая испытывается потребность в его зрительном выделении: здесь до­статочно одного его фонетического написания. Это в большей мере относится к немецкому, чем к французскому языку, в котором слова нормально имеют два-три слога, а часто и один.

С другой стороны, замечено, что чем сильнее стремится язык к моносиллабизму, тем больше допускает он орфографических ослож­нений. Последние порождают непосредственное отождествление омонимов без тщательного ознакомления с контекстом (pois «горох», poids «тяжесть», poix «смола», pouah «фу!») и вообще придают сло­вам индивидуальный образ. Классическим примером служит ан­глийский язык, в котором такие монстры, как draught «воздушная тяга» (произносится draft), high «высокий» (произносится ha)'), нель­зя объяснить никаким иным образом.

Гиперболизация этой тенденции заключается в поисках отноше­ния между орфографическим образом слов и их значением, т. е. в превращении их в подлинные идеограммы (§ 204, прим.).

Такая фантастическая орфография, скорее, мешала бы, чем бла­гоприятствовала быстрой идентификации [173] немецких слов, более длинных, чем французские, и состоящих в основном из элементов, поддающихся анализу; напротив, она оказывает очень эффективную помощь при чтении на таком языке, как французский, слова кото­рого, более короткие, тонут в синтаксическом сочетании. Чем длиннее слово во французском языке, тем более его орфография приближает­ся к произношению (calorifere «калорифер»), а чем короче, тем бо­лее слово приобретает искусственные свойства (que,alors, у, faire)[174].