Б. Гавранек ЗАДАЧИ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА И ЕГО КУЛЬТУРА

Под культурой литературного языка мы понимаем прежде всего сознательную теоретическую обработку литературного языка, то есть усилия и заботы лингвистики, науки о языке, стремящейся к совершенствованию и успешному развитию литературного языка.

Итогом подобной сознательной обработки литературного языка является культивированный язык и языковая культура тех лиц, которые на практике пользуются литературным языком.

I

Но необходима ли литературному языку такая культура, а также его теоретическая обработка? Мы видим, что народ­ный язык обходится без нее и развивается вполне успешно. Народный язык определенного географического или клас­сового целого (местные и социальные диалекты) также имеет свою собственную норму, то есть комплекс грамматических и лексических регулярно употребляемых средств ^[171] (структурных и неструктурных).

К этой норме, к этому закономерному комплексу языкового целого относится все то, что принимает коллектив, говорящий на этом языке (наречии), то есть то, «что принято языковым единством» (разумеется, у тех, кто на этом языке говорит), как это недавно сформулировал Богумил Трнка ^[172], или же то, что определяется привычным употреблением (usus). Разуме­ется, возникающие отклонения от нормы с этой точки зрения не оцениваются, но народный язык в этой оценке для сущест­вования своей нормы не нуждается.

Итак, узус определяет норму народного языка, закономер­ный комплекс его языковых средств: это же относится и к лите­ратурному языку, но лишь постольку, поскольку за норму литературного языка принимается все то, что представлено в современном литературном употреблении, то есть в сущности мы имеем здесь дело с теорией «хорошего автора» Эртля ^[173]. Было бы ошибочным представлять себе норму литературного языка вне действительно существующего литературного языка данной эпохи. Однако и этого недостаточно для определения йормы литературного языка во всем его объеме в какую-либо определенную эпоху. Собственно, нельзя ска­зать, что только узус определяет норму литературного языка. Признание тех, кто пользуется литературным языком, не является единственным руслом, через которое языковые средства входят в норму литературного языка; само употреб­ление не создавало и не создает норму литературных языков. И, наконец, в литературном языке всегда имеются языковые средства, употребление которых весьма ограничено.

Возникновение и развитие нормы литературного языка, ее характер и структура (в различные эпохи) отли­чается от возникновения и развития нормы народного языка, от ее характера и структуры. Норма литературного языка создается, возникает и развивается не без помощи теоре­тического вмешательства, а именно при участии языковой и неязыковой теории; норма литературного языка является более сложным комплексом языковых средств, чем норма народного языка, так как функции литературного языка более развиты и строже разграничены, чем функции языка народ­ного; наконец, норма литературного языка является более осо­знанной и более обязательной, чем норма народного языка, а требование ее стабильности — более настоятельным. Таким образом, теоретик языка, лингвист, никогда непосредственно не вмешивается в развитие народного языка, так как народ­ный язык является для него лишь предметом познания, но он может вмешаться, вмешивался и продолжает вмешиваться в развитие языка литературного.

1. ОБРАЗОВАНИЕ НОРМЫ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Нормы литературных языков образуются в результате уравновешивания различных тенденций, отчасти противоположных, при сознательном теоретическом вмеша­тельстве, вытекающем, как уже было сказано, не только из языковедческой теории, но и из теорий и усилий неязыковых.

Так, во-первых, литературному языку как носителю и пос­реднику культуры и цивилизации помогает то, что он имеет самую широкую область употребления (распро­странение географическое и племенное); к этому приспосабли­вается и структура литературного языка. Часто в ней побеж­дают именно те языковые элементы, которые способны к экс­пансии, то есть к распространению на максимально большой территории, что в отношении славянских языков я уже показал на нескольких примерах в других местах ^[174]. Вместе с тем лите­ратурный язык в этой функции стремится к тому, чтобы отли­чаться от народного языка, от повседневной речи, с одной стороны, по внутренним языковым причинам (например, ввиду потребности в однозначных словах, о чем будет сказано ниже; ср.

Этим тенденциям противостоит требование понят­ности (общедоступности), которое ограничивает географи­ческое и племенное распространение языка, употребляемого в качестве литературного, и тормозит развитие его отличий от народных языков, представляющих отдельные географические и племенные объединения.

Следовательно, чем меньшими в количественном отношении и чем более изолированными в классовом отношении оказы­вались слои населения, пользующиеся литературным языком, тем значительнее могла стать область его распространения и тем сильнее он мог отличаться от языков народных, особенно тогда, когда литературный язык еще не стал атрибутом народ­ного самосознания; ср., например, область распространения средневековой латыни, церковнославянского языка, а позже — французского языка, а также — на востоке — арабского языка и китайской письменности.

И, наоборот, влияние литературного языка (хотя бы в виде пассивного овладения им) на прочие слои населения и нацио­нальный характер литературного языка ограничивают масштаб его географического распространения и приближают его к народ­ным языкам.

Борьба этих двух тенденций касается не только литератур­ного языка как целого, но и его отдельных составных частей, например специальной терминологии, все равно, будет ли это старая латинская грамматическая терминология, или итальян­ские музыкальные термины, или же современная английская спортивная терминология (ср., например, поучительное различие между названиями футбола, созданными в духе чеш­ского языка, и названиями тенниса или даже гольфа, которые передаются английскими словами, что соответствует широ­кому распространению футбола и ограниченному распростра­нению тенниса и гольфа) и пр., и вообще лексических и фразе­ологических европеизмов (например, интернациональные выра­жения на транспорте, в финансовом деле и т.

Здесь противопоставлены друг другу, с одной стороны, форма и содержание интернациональ­ные и исключительные, а для некоторых эпох и традиционные, с другой — стремление к нацио­нальной форме и содержанию, связанное с пуризмом, стремление приблизиться к народной речи^[175].

Во-вторых, потребности и задачи литературного языка, постоянно возрастающие вследствие его распространения, с одной стороны, и вследствие специализации и функциональ­ной дифференциации — с другой, ведут кпреобразова- н и ю традиционного литературного узуса. Это происходит или в результате создания новых языковых средств, или же в результате их особого использования (в частности, в связи с интеллектуализацией лексики и грамматической струк­туры, в связи с новой автоматизацией и актуализацией в языке, а также в связи с возникновением новой специальной терми­нологии— ср. об этом подробнее ниже).

В то же время требование понятности (обще­доступности) принуждает к сохранению традиционной нормы, то есть к сохранению языковых средств, общеизвестных и обще­понятных.

Поэтому при высказываниях, адресованных ограничен­ному числу слушателей или читателей-сп ециалистов, а также произнесенных или написанных вообще, без учета профиля слушателя или читателя, автор легче преобразует традицион­ную норму, чем при выступлениях, адресованных широким слоям, которые заставляют использовать средства общеиз­вестные и общепонятные. Подобная разница наблюдается и тогда, когда речь идет или о кодифицирующей формулировке, или о сообщении практического либо поучительного харак­тера.

И снова тогда мы име^м дело с противопоставлением двух тенденций: с одной стороны, с преобразованием существовавшего до сих пор узуса, свя­занного со специальной исключительностью, с другой — со стремлением сохранить этот узус и традицию, связанную с демократизацией литературного языка.

Эти различные, взаимно противоборствующие тенденции создают и преобразуют норму литературного языка через посредство теоретического вмешательства, которое в различные эпохи и с разной силой проводит в жизнь отдельные тенденции.

Добровский, который блестяще завершает период норма­тивной филологии у нас, исходя из ее принципов, сознательно кодифицировал языковую норму старшей классической эпохи, а не современный народный язык, тогда как Вук Караджич по ини­циативе Копитара, открывшего в филологии период почита­ния народных говоров, в основу литературной нормы сербохорват­ского языка сознательно кладет современный народный язык. Юнгманн и его школа связывали тенденцию к преобразованию литературного языка в национальный с новаторским стремле­нием к тому, чтобы язык имел достаточное количество спе­циальных средств для выполнения задач, стоящих перед лите­ратурным языком.

Но речь может идти также и о вмешательстве* вытекающем из теорий и из стремлений неязыкового характера: так, например, стрем­ление к распространению литературного языка (собственно, стремление к распространению орудия определенной пропа­ганды) создает или преобразует литературные языки в период Реформации (когда, например, подвергся изменениям чеш­ский язык, когда возникли литературный словенский и оба литературных серболужицких языка), в эпоху Просвещения и в период демократии (когда, например, частично создавался литературный русский язык, а затем образовались литера­турные языки украинский, белорусский, болгарский и др.) или же, наконец, в период смены общественного строя (когда, например, русская революция оказала значительное влияние на литературный русский язык и на другие литературные во­сточнославянские языки) ^[177].

С другой стороны, защита национальных прав, атрибутом которой является общий для всех литературный язык, привела нас в XIX в. к пуризму и заставила заботиться о чистоте лите­ратурного языка. Подобное же явление имело место и в Хор­ватии, где пуризм сильно повлиял на нормы литературного языка в отличие от белградского центра, который оказался более терпимым и не побоялся денационализации ^[178].

Уже из приведенного очерка главных тенденций развития литературных языков и из нескольких конкретных примеров «о всей очевидностью вытекает справедливость нашего утвер­ждения о том, что норму литературного языка не формирует одно только употребление привычных средств (usus): узус

литературного языка создается, то есть возникает и развивается дальше, благодаря взаимодействию различных тенденций при вмешательстве теоретиков, и этим он отличается от нормы народного языка. Следовательно, языковедческая теория вме­шивалась и может вмешиваться в развитие литературного языка.

* * *

Мы уже отмечали, что норма литературного языка отли­чается от нормы народного языка большей функциональной и стилистической дифференциацией, большей осознанностью и обязательностью своих канонов, что связано с требованием большей стабильности языка.

Имманентным признаком нормы вообще является требо­вание стабильности: любая норма (например, норма поведения и т. д.) производит впечатление, будто бы она является постоянной, бессмертной. Для литературного языка подчер­кивание требования стабильности, связанное с большей осоз­нанностью и обязательностью норм, определяется функцией: оно вытекает из задачи литературного языка связывать как можно большее целое, из потребности полного и определенного высказывания (особенно письменного), благодаря чему дости­гается наибольшая понятность и определенность выражения.

Итак, из функции литературного языка вытекает то, что для него благоприятна максимальная стабильность, поскольку она не перекрещивается с другими планами (разумеется, это, не связано, что я сразу и отмечаю, ни с застоем языка, ни с его нивелировкой).

Вопрос о стабильности литературного языка является предметом статьи Матезиуса, напечатанной в этом сборнике [см. настоящий сборник, стр. 378 и сл.], поэтому я на нем не задерживаюсь. Я только хочу напомнить, что теоретики языка могут вмешиваться и в процесс стабилизации литературного языка. Так, Йозеф Добровский, а позже и Ян Гебауер внесли заметный вклад в стабилизацию нового литературного .чеш­ского языка, узаконив определенную языковую норму. Руково­дящие принципы теоретического вмешательства в норму лите­ратурного языка определены в общих тезисах Пражского лингвистического кружка, присоединенных к этой публикации [см. стр. 394 и сл. наст. сб.].

В статье о стабильности литературного языка В. Матезиус осуждает такое теоретическое вмешательство, которое нару­шает стабильность языка независимо от его происхождения,

то есть независимо от того, вытекает ли оно из стремления сохранить «историческую чистоту» языка или из стремления к прямолинейной правильности языка или же идет от незнания подлинного состояния языка.

Однако тут не следует забывать еще об одной опасности: стремление к стабилизации литературного языка, стремление достичь полного единства может привести к его обеднению — к нивелировке, то есть к устранению всех колебаний и всех дублетов, всех грамматических и лексических синонимов. В связи с этим язык может лишиться всех средств своего функционального и стилистического различия, которые не­обходимы для функциональной дифференциа­ции и стилистической диссимиляции.

г. ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ РАЗЛИЧИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

В народном языке отбор языковых средств в конкретных языковых высказываниях зависит от цели высказы­вания: он направлен на функцию высказывания. Мы наблюдаем значительные различия в использовании языковых средств в зависимости от того, имеем ли дело с практическим повседневным сообщением или же со случайным рассказом о каком-нибудь событии или о разговоре, со связной переда­чей воспоминаний или же с беседой сверстников, с разговором детей или же с обращением к пожилым лицам (ср., например, морфологическое различие в употреблении грамматического лица и числа при обращении к лицу); при этом лексические различия, связанные с определенным родом занятий, во вни­мание не принимаются. Точно так же и в литературном языке отбор языковых средств зависит от цели, которой подчиняется конкретное языковое высказывание. Однако различие между ними состоит в том, что функции литературного языка значи­тельно более развиты и более строго разграничены. В народ­ном языке (разумеется, определенного целого) почти все язы­ковые средства являются общеупотребительными, в то время как в литературном языке всегда имеется достаточное коли­чество средств, которые не являются таковыми.

Я не хочу схематически перечислять различные функции литературного языка, но каждому совершенно ясно, что сферы, охватываемые литературным языком, гораздо более разнооб­разны, чем области употребления языка народного, поскольку не все понятия можно передать средствами народного языка. Средств народного языка не хватает, например, для серьез- ного, связного изложения вопросов гносеологии или вопросов высшей математики. В тех же областях, где употребляется народный язык, с большим или меньшим успехом можно упот­ребить и литературный язык. Высказывание в народном языке можно свести к функции коммуникативной, то есть оно относится к области каждодневных сообщений. Из спе­циальных выразительных средств народный язык обладает лишь рядом лексических групп, и, наконец, при случае он может ^выполнять функцию эстетическую. Область специаль­ного практического выражения закреплена почти только за литературным языком, за ним полностью закреп­лена также область науки; основой поэтического языка также, как правило, является литературная форма языка.

Представители тех слоев населения, которые обычно гово­рят и пишут на литературном языке, вкоммуникатив- ной функции (в сфере влияния народного языка) могут употребить и народный язык, то есть язык общенародный ^[179], или же местный, или «социальный» диалект, если они ими владеют. Однако в этой функции употребляется также и лите­ратурный язык, как правило, в его разговорной форме (разговорный функциональный язык). Эту разговорную форму литературного языка даже у нас нельзя отождествлять с обще­народным разговорным языком, хотя она имеет с ним некоторые общие черты и носит местный колорит. Разговорная форма литературного языка еще не стабилизовалась, поэтому она имеет несколько переходных ступеней. На различия между разговорной формой литературного языка и общенародным разговорным языком наглядно указывают разговорные и свет­ские формулы, которые воспринимаются как классовые при­знаки. Различия между ними и формулами народных (местных и социальных) диалектов являются весьма значительными. Ср., например, формулы приветствия, обращения и т. д. ^[180]

Некоторые могли бы назвать разговорную форму литератур­ного языка социальным диалектом, но с этой точки зрения в качестве социального диалекта будет выступать и весь лите­ратурный язык. Выше мы упоминали (на стр. 341) о его клас­совой исключительности, которая неодинаково проявляется в разные эпохи и у разных народов: упомянутые общие фор­мулы являются мерой его классовой исключительности или, напротив, мерой того, как глубоко он проник в самые широ­кие слои населения.

Равным образом способы и ситуация выска­зывания в литературном языке гораздо разнообразнее, чем в народном: народный язык, как правило, ограничивается устными высказываниями, в большинстве случаев частного характера. На долю литературного языка приходятся раз­личные формы устных публичных выступлений, а также пись­менная форма выражения, хотя не исключается и тот аспект выражения, который свойствен народному языку.

Для выражения функциональных и сти­листических различий в языке используются прежде всего лексика и синтаксис; привлекают­ся также, хотя и в меньшей степени, фонетические и грамматические особенности (варианты фонологиче­ской и морфологической систем), если не принимать во внима­ние очевидные функциональные различия в произношении, кото­рые освещаются в статье Вейнгарта. В области фонетики и мор­фологии для целей дифференциации используются средства, заимствованные литературным языком из других норм, особенно из нормы общенародного разговорного языка («вульгарный» пласт, который встречается и в лексике) ^п: из области фонетики можно привести такие варианты с функциональными оттенками, как urad — ourad, rypat — rejpat, cichnouti — cuchnout и т. д., или же слова, не имеющие литературной формы, типа ousko, upejpat se и т. д.; сюда относится также функциональное исполь­зование такого сочетания фонем, которое является необычным для литературного языка, как, например, с, st’ с u, ои (cumeti, st’ourati и т. д.) ^[181]; в морфологии находим такие варианты, как tlucte, a bude vam otevreno «толците, и отверзется вам» и netlucte tolik «не стучите так!», окончания -і или -и в 1-м лице ед. ч. глаголов, например: kazi «проповедую», cesi «при­чесываю», pi ji «пью» и kazu, cesu, piju и т. д.

Кроме того, используются также морфологические и отча­сти синтаксические варианты, которые возникают в самой нор­ме литературного языка (точно так же, как и в норме народного языка) в результате того, что в некоторых случаях в языке одновременно сосуществуют более старые и более молодые пласты. Так, например, в целях функциональной дифферен­циации вместо винительного падежа можно после глагола с отрицанием использовать родительный или же дублетные формы типа Ьёге — Ьеге и др., где один тип (Ьёге) является очевидным архаизмом или типично книжной формой. Для стилистической диссимиляции, то есть во избежание утоми­тельного повторения одной и той же формы, а также из сообра­жений ритмики можно использовать, например, двоякую форму инфинитива — на -ti и на -t, то есть можно использовать дуб­летные формы там, где в литературном языке между обоими типами не замечается никакого различия, кроме различия стилистического.

Однако при всех разнообразных средствах функциональ­ной и стилистической дифференциации, преимущественно син­таксических и лексических, важно учитывать не только запас различных слов и грамматических форм, но также и разные способы использования языковых средств или же специальное их приспособление к различным задачам литератур­ного языка.

В качестве основных типов специального использования языковых средств в литературном языке и в его различных функциональных ответвлениях мы можем отметить, с одной стороны, интеллектуализацию, с другой — раз­личную, в зависимости от функции, автоматизацию и актуализацию его языковых средств.

а) Интеллектуализация языковых средств

Под интеллектуализацией литературного язы­ка (которую можно было бы назвать также рационализацией) мы понимаем такую степень развития языка, при которой выска­зывания становятся более определенными и точными, а в слу­чае надобности — абстрактными и способными выражать всю сложность мыслей и их взаимосвязь; следовательно, под интел­лектуализацией понимается усиление интеллектуального аспекта языка. Интеллектуализация получает наивысшее во­площение в научном языке (теоретическом), который характери­зуется стремлением к максимально точному выражению, стрем­лением к тому, чтобы языковое выражение отражало точность объективного мышления (научного), чтобы слова-термины при­ближались к логическим понятиям, а предложения — к сужде­ниям ^[182].

В литературном языке интеллектуализации подвергается лексическая и отчасти грамматическая структура. Я уже объяснял это подробно в докладе «Funkce spisovneho jazyka», опубликованном в сборнике I съезда чехословацких преподавате- лей-филологов, философов и историков («Sbormkl. sjezdu cesko- slovenskych profesoru filosofu, filologu a historiku»), 1929, стр. 130 и сл., особенно об интеллектуализации лексики в литератур­ном чешском языке, и в статье «Влияние функции литератур­ного языка на фонологическую и грамматическую структуру литературного чешского языка» («Influence de la fonction de la langue litteraire sur la structure phonologique et grammaticale du tcheque litteraire»), опубликованную в «Travaux du Cercle linguistique de Prague», 1, 1929, стр. 106—120. Поэтому в насто­ящей статье свои объяснения по данному вопросу я только обобщаю и дополняю некоторыми примечаниями.

Со стороны лексической интеллектуализация прояв­ляется не только в пополнении словарного состава новыми словами-терминами, абстрактное значение которых чуждо про­стому человеку и для которых в народном языке отсутствуют, например, такие выражения, как poznatek «познание», pojem ^[183] «понятие», predstava «представление», jsoucno «субстанция», podmet «подлежащее», prisudek «сказуемое» и т. д., но и в изме­нениях в структуре словаря, так как в научном, юридическом, административном, торговом языке предметы реальной жизни обозначаются иначе, чем в обычном разговорном:

а) мы испытываем потребность в однозначных словах: поэтому, например, вместо слова zvire «зверь» с весьма неопре­деленным значением естествознание вводит слово zivocich «животное». Электротехника не удовлетворяется словом lampa «лампа», она нуждается еще в слове svitidlo «светильник»;

б) нам необходимо также специальное различение понятий и терминов, например: pricina «причина», duvod «довод», podnet «повод»; ср. также в юридическом языке: prestupek «нарушение», precin «проступок», zlocin «преступление» (франц. contravention — delit — crime), vlastmk «собственник», drzitel «владелец» — majitel «хозяин» (dominus—possessor— detentor) и т. д.;

в) мы нуждаемся также в абстрактных обобща­ющих словах типа plodina «культура», rostlina «растение», vozidlo «средство перевозки», vyrobek «изделие; продукт».

Далее, интеллектуализацию литературного языка вызы­вает также потребность выразить всю взаимосвязь и сложность процесса мышления, особенно суждения и умозаключения. В связи с этим в языке образуются новые слова или же ряд слов приспосабливается к тому, чтобы выражать различные отношения, например существования, возможности, причинной зависимости, законченности, парал­лелизма и т. д. Ср., например, существительные: ucel «цель», zamer «намерение, замысел», vysledek «результат», dusledek «последствие, результат», nasledek «следствие» и т. д., а также многочисленные глаголы, прилагательные, наречия и пред­логи, например: dociliti наряду с dosahnouti «достичь», odpo- vidati «отвечать», sestavati «состоять из чего-л.», bezucelny «бесцельный», bezvysledny «безрезультатный, безуспешный», bezpodstatny «необоснованный, беспочвенный», nasledkem «вследствие чего-либо», za ucelem «с целью» и т. п. Кроме того, в языке получают распространение или же вновь образуются и специализируются словообразовательные типы, например, для выражения абстрагируемых конкретных действий, переведен­ных в категорию субстанции или качества. К ним относятся отглагольные существительные (на -т), причастные конструк­ции и особенно адъективированное причастие (на -ci), nomina agentis (на -tel и т. д.), прилагательные на -telny и т. д.; вообще литературный язык имеет склонность к номинативным кон­струкциям, что осуществляется или в результате соединения существительного с определением, или же в результате имен­ной предикации при помощи формальных глаголов.

Тем самым интеллектуализация затрагивает и грамма­тический строй языка и обнаруживается прежде всего в структуре предложения. Проявляется это в том, что литературный язык отдает преимущество нор­мализованному предложению, состоящему из двух членов — из подлежащего и сказуемого, имеющих отчетливые формаль­ные различия; таким образом, языкознание, поскольку син­таксис опирался только на литературный язык, видело в этом типе нормальный тип предложения вообще. Стремление к парал­лелизму между членением грамматическим и логическим помо­гает, например, распространению пассива в литературном языке. Наконец, в литературном языке вместо свободно следую­щих друг за другом предложений, что присуще народному языку, мы находим сомкнутую и цельную структуру простых и сложных предложений с хорошо разработанной иерархией сочинения и подчинения, выражающих различные отноше­ния причинности, финальности, параллелизма и пр. Стремление к параллелизму обнаруживается и в специализации союзов. Так, например, в народном языке придаточные предложения причины присоединяются к главному с помощью многознач­ных союзов ze, dys (kdyz), тогда как в литературном языке те же самые отношения можно точно передать союзами protoze, ponevadz и т. д. ^[184].

К этому присоединим еще два замечания, важные для языковой практики.

1. Определенность выражений в различных выска­зываниях в литературном языке многоступенчата: я уже обратил внимание на то, что наибольшее воплощение это находит в научном языке в требовании создания понятий. Если «однозначность», необходимую * для научного языка, мы назовем точностью (presnost) и будем отличать ее от более широкого понятия—определенности (urcitost), то такую ступен­чатость мы можем схематически изобразить в следующем поряд­ке: понятность — определенность — точность, суживая таким образом самое широкое понятие. О понятности в разговорном языке может идти речь в том случае, когда определенность обусловлена не только привычным употреблением, но и ситуа­цией, знанием различных обстоятельств, в связи с чем объек­тивность выражения оказывается в значительной степени ограниченной, даже если мы имеем дело с содержанием самым реальным. Обратите внимание, например, на то, какое большое количество местоимений употребляется в разговоре, или же на следующий повседневный факт: разговор, услышанный чело­веком, не участвующим в разговоре, зачастую кажется ему непонятным, хотя употребляемые собеседниками языковые средства являются вполне обычными. В рабочем языке (адми­нистративном, торговом, журналистском и т. д.), без сомне­ния, должна иметь место определенность выражений, которая обусловлена привычным употреблением или же обычным реше­нием, а объективность выражения, то есть независимость от конкретной ситуации и от конкретных лиц, здесь должна быть гораздо большей, чем в разговорном языке. (Ср., например, частное письмо с торговым заказом.) И, наконец, научный язык должен отличаться «точностью», которая определена, или кодифицирована, и в соответствии с точностью объективного мышления стремится к объективности общезначимой^[185].

Необходимо напомнить, что точное, однозначное или же определяемое привычным употреблением выражение не может быть для каждого ясным и понятным: речь может идти о термине чили же о содержании, многим людям незнакомом. Например, точность выражений математического трактата о мнимых величинах нельзя измерять общепонятностью и ясностью, а различие между юридическими терминами majitel «владе­лец» и vlastmk «собственник» вовсе не является неточным и неопределенным, если оно неясно неспециалисту. Может показаться, что я объясняю излишние вещи, но часто выра­жения «точность», «ясность» и «понятность» употребляются совершенно произвольно.

2. В языковой практике, да и в языковой критике не сле­дует забывать о том, что на интеллектуализацию литератур­ного языка, имеющую различные ступени в зависимости от функции, воздействуют не только существительные, но и другие части речи, которые выражают различные отно­шения. Считается общепринятым, что словарный состав литературного языка пополняется за счет соответствующих существительных, таких, например, как ucel «цель», podnet «повод, импульс», soustava «система» и др.; потребность в сло­вах для обозначения специальных понятий, равно как и для обозначения новых предметов, слишком очевидна. Часто под­вергаются критике другие типы слов, например глаголы, при­лагательные, наречия, предлоги, которые выражают различ­ные отношения (иногда они имеют совершенно конкретное содержание) более точно, более тонко и дифференцированно, а в зависимости от потребности — и более абстрактно, причем для выражения таких определенных отношений совершенно недостаточно средств народного языка. Сюда относятся, напри­мер, слово odpovidati «отвечать, соответствовать» (из-за парал­лелизма), отличные по значению глаголы dociliti «достичь, дойти до цели» и dosahnouti «достичь, добиться», прилагатель­ные bezucelny «бесцельный», bezvysledny «безрезультатный»* специализирующее общее название marny «напрасный», упот­ребление существительных в значении новых предлогов типа nasledkem «вследствие», za ucelem «с целью» и т. д. В списке устойчивых, но бесполезных запретов мы находим как раз большее количество глаголов, прилагательных, наречий и пред­логов, чем существительных. В соответствии с этой тенден­цией литературный чешский язык должен был бы развиваться в направлении увеличения числа существительных, особенно названий предметов, а никоим образом не глаголов и других средств выражения отношений. В действительности же мы обнаруживаем, что чешский язык в результате «стараний» пуристов не располагает достаточным количеством средств для выражения простого существования, а также почти не имеет средств для выражения различных ступеней неопреде­ленности, параллелизма (без оттенка соответствия или при­чинности) или для выражения возможности (эвентуальности) и т. д.

б) Автоматизация и актуализация

Другие типы специального использования языковых средств в различных функциях литературного языка я назвал бы автоматизацией и актуализацией языковых средств.

Что мы понимаем под названиями «автоматизация» и «актуа­лизация» языковых средств? Начну с примеров, почерпнутых из общих наблюдений над разными языками. Если мы пере­ведем обычное русское приветствие «здравствуйте» на чешский язык словосочетанием bud’te zdrav, то каждый, кто не может разгадать его значения, а знаком лишь с его употреблением* поймет, что такой перевод является неточным. В чешском языке этому приветствию соответствует целая серия различных при­ветствий. Почему? Обычную форму русского приветствия мы передали на чешский язык формой необычной при поздранлени-^- ях, то есть автоматизированное выражение мы заменили на актуализированное, хотя словосочетание bud’te zdrav во мно­гих других случаях (например, в конце письма, при прощании и т. д. употребляется как выражение обычное и автоматизиро­ванное).

Приведу пример более популярный. Если кто-нибудь пере­ведет французскую условную формулу s’il vous plait на чеш­ский язык с помощью выражения Hbi-li se vam, то перевод этот будет правильным в отношении каждого отдельного слова, но не значения оборота в целом, так как французское выраже­ние имеет автоматизированное значение, близкое к значению чешского prosim «пожалуйста».

Таким образом, под автоматизацией мы понимаем такое использование языковых средств, изолированных или взаимно связанных между собой, которое является обычным для определенной задачи выражения, то есть такое использо­вание, при котором выражение само по себе не привлекает внимания; с точки зрения формы такое выражение употребляет­ся [говорящим] и воспринимается [слушающим] как нечто условное и стремится быть «понятным» уже как часть языковой системы, а не только как единица, поясняемая в конкретном высказывании контекстом и ситуацией.

Итак, автоматизацией мы называем то-, что в узком смысле слова, когда речь идет о словосочетаниях, называют лексика- лизацией словосочетаний. Термин «автоматизация» я заим­ствовал из психологии, а именно из психологии Жанета. В общем он соответствует определению ван Гиннекена (см. его книгу «Principes de linguistique psychologique», 1907, стр. 241 и сл.) с той лишь существенной разницей, что автоматизация для нас является не только делом говорящего (автора), но также и слушающего (читателя) и что мы не рассматриваем ее как явление психологическое, то есть как волевой акт, как пред­ставлял ее себе ван Гиннекен; мы считаем ее явлением чисто языкового характера. Иными словами, об автоматизации мож­но говорить только в тех случаях, когда намерение говорящего не расходится с предполагаемым результатом, так как замена намерения и результата, как правило, невозможна (разу­меется, если речь идет не о замене среды, которой было адре­совано языковое высказывание, и не о различиях временного порядка).

Под актуализацией, напротив, мы понимаем такое использование языковых средств, которое привлекает внима­ние само по себе и воспринимается как необычное, лишен­ное автоматизма, деавтоматизированное ^[186], как, например, живая поэтическая метафора (в отличие от лексика лизованной, которая уже автоматизирована).

Разговорная практика дает нам хорошие примеры автоматизации и актуализации: все условные разговорные сред­ства являются автоматизированными, но, чтобы оживить раз­говор, чтобы вызвать удивление, мы должны прибегнуть к актуализированным языковым средствам, то есть к сред­ствам, необычным в обыденной речи или употребленным в нео­бычном значении и сочетании (содержание не важно); в зави­симости от моды используются также средства поэтического языка или же арготизмы и другие элементы и даже средства научного языка..

В научных статьях автор употребляет, с одной стороны, слова и словосочетания, которые для специалистов в данной области имеют точное, научно определенное, общепризнанное и общеупотребительное значение, так что о нем не нужно и думать, и таким образом вводит уже автоматизированные олова и словосочетания; с другой стороны, он употребляет новые выражения, причем хотя и необычные, но значение которых определил он сам или его школа. Таким образом, автор автоматизирует эти новые выражения для восприятия языка определенного сочинения или направления и т. д., вслед­ствие чего они и становятся вполне понятными. Если же автор перенесет подобные выражения и обороты в высказывание, адре­сованное неспециалистам, то обороты эти утратят свою преж­нюю автоматизацию (мы могли бы назвать ее специальной, профессиональной), и неспециалисты не поймут их, если это будут средства им совершенно чуждые, или же эти средства автоматизируются иначе, так что они могут быть даже актуали­зированы. Итак, каждый термин, если он употребляется как специальный, имеет автоматизированное значение, но если его перенести в совершенно иную среду, он тотчас же может стать актуализированным и может превратиться даже в бранное слово (ср. употребление слов synfonie, fysiko в качестве ругательств у Голечка, «Nasi», I, стр. 32 и сл.).

На подобном переносе автоматизированных слов из одной области в другую, совершенно необычную среду основывается много острот, то есть актуализаций.

В журнале «Nase fee» (XIV, 1930, стр. 1) я хотел передать общедоступным способом специальную формулировку тезисов Пражского лингвистического кружка: поэтический язык и язык сообщений отличаются по своей функции; поэтому я написал: «Поэтический язык совершенно явно отличается от языка, который мы употребляем при объяснениях и сообщениях, то есть от языка сообщений (sdelovaci jazyk). Различие между поэтическим языком и языком сообщений состоит не в случай­ных частностях, на которые обращали внимание предшествую­щие исследователи; различие состоит в разных задачах, стоящих перед тем и другим языком» (продолжаю: «Задача поэтиче­ского языка — обратить внимание на само выражение, чтобы достичь эстетической действенности языка»).

В специальной формулировке, хотя не во всех случаях, можно употребить выражения поэтический язык, язык сообще- ний, функция как специальные, а потому автоматизированные термины. При популярном изложении, если преследовать цель быть понятным, это совершенно невозможно: словосочетание поэтический язык можно еще считать автоматизированным сочетанием с определенным значением и в популярном языке, несмотря на то что ясность его значения как термина была уже определена содержанием предыдущего предложения («по­этический язык, то есть язык, употребляющийся в художествен­ном, литературном творчестве»); язык сообщений как техни­ческий термин должен стать темой последующего изложения; термин функция я вообще не употребляю и передаю его описа­тельно в ущерб точности.

Наконец, при популярной стилизации специалист проводит существенное различие в употреблении слов язык и речь (раз­личие между langue и parole), несмотря на то что эти термины в указанном значении не являются средством автоматизации ^[187]; читатель-неспециалист видит в них только проявление стили­стической диссимиляции.

В данном случае специальная и точная формулировка коро­че, чем популярная и общедоступная; можно, однако, найти и противоположные примеры.

Например, чешский экономист Ян Колоушек в своем важ­нейшем труде «Narodni hospodarstvi», рассматривая вопрос о том, можно ли вообще установить ступени потребления, зависящие от степени его интенсивности, привел доказатель­ства, вытекающие из повседневного опыта, и изложил их сле­дующим образом:

«Поскольку для утоления голода и жажды не хватает продуктов питания и напитков, потребности в них возрастают в такой степени, что все прочие потребности отступают перед ними» (изд. 2-е, т. I, стр. 51).

В популярном изложении этот вывод прозвучал бы совер­шенно иначе, например: «Когда человек хочет есть и пить и не имеет еды и питья, он заботится только о том, чтобы насытиться и напиться», или же: «Когда изголодавшемуся человеку нечего есть и пить...», или как-нибудь еще, но навер­няка не так, как это написано у Колоушка. Большинство наших критиков языка осудили бы формулировку Колоушка и потре­бовали бы от него, чтобы он выражался «естественней». При­глядимся к его формулировке внимательней и разберем, в чем заключается ее «неестественность», или — более объективно — в чем заключается различие между подобным и популярным изложением. Его формулировка короче, хорошо передает суть дела и достаточно определенна. Приведем еще контекст из цитируемого места работы Колоушка. В ней мы читаем: «Постепенное удовлетворение привычными средствами утоления голода и жажды уменьшает степень их интенсивности. Это можно наглядно показать на примере потребностей наиболее интенсивных, от удовлетворения которых зависит в отдельных случаях само бытие человека. Поскольку для утоления голода и жажды...»

Повседневный опыт заключен здесь в рамки абстрактного изложения, но конкретизирован самыми необходимыми словами: словосочетание «наиболее интенсивные потреб­ности» конкретизировано словами голод и жажда, а с р е д- ства удовлетворения — словами продукты питания и напитки; эти слова добавлены вместо соответствующих абстрактных специальных терминов, и в результате такой замены без каких бы то ни было дальнейших изменений мы получим следующую абстрактную формулировку:

«Поскольку для t наиболее интенсивных

утоления j потребностей—голода не хватает

I и жажды ' средств удовлетворения— л

продуктов питания и } эти потребности возрастают . напитков J так,

что все прочие потребности отступают перед ними».

Формулировка Колоушка содержит обычные слова, которые употребляются и в разговорном языке (утоление, потреб­ности), но здесь они даны как специальные термины и употреб­лены в особом сочетании; в данном случае мы имеем дело с ав­томатизацией языковых средств соответствующего специального языка; слова, конкретизирующие факты, например голод и др., не приведены в автоматизированных сочетаниях разговорного языка, а, наоборот, включены в состав специальных автомати­зированных средств (утоление голода); вообще повседнев­ный опыт преподнесен здесь с таким расчетом, чтобы пол­ностью сохранить стилистическую схему специального языка (его синтактико-лексический план). Чтобы не нарушить эту схему, автор не должен вводить автоматизированные средства разговорного языка; в этом и заключается «неестественность» его формулировок. Таким образом, мы приходим к заключению, что различие это является функциональным..

Напротив, в приведенных формулировках популярного изложения используются автоматизированные языковые сред­ства разговорного языка; таковы привычное сочетание mit hlad a zizen «хотеть есть и пить», временное сочетания (вводимые союзом kdyz «когда»), свидетельствующие о непринужденной форме рассказа (в отличие от вышеприведенных условных соче­таний с временным ограничением, которое создается вследствие употребления союза pokud «поскольку»), и, наконец, формы хотя и неопределенные, но индивидуализирующие этот повсед­невный опыт {человек).

Но и эта формулировка могла бы быть изменена, если бы вместо спокойного, популярного изложения или простой кон­статации фактов мы имели бы дело с высказыванием эмоцио­нальным, предназначенным для того, чтобы этот повседневный опыт вызвал сочувствие к страдающим (например: ваши бра­тья...) или побудил бы к действию (например: «вам нечего есть...; еаши дети голодают...», в некоторых случаях со стили­стическим контрастом); тогда нам пришлось бы отметить совер- шеню конкретную, особую индивидуализацию, при которой имелт бы место автоматизация языковых средств только разго­ворного языка, хотя бы в форме обиходно-разговорной речи или местного диалекта, дополненная еще подходящей языко­вой актуализацией.

По/обных примеров можно привести множество [188].

Итач, мы можем заключить, что в сущности при одной и той жз теме (при одном и том же тематическом плане) языковая форма зыражения (план грамматико-семантический) меняется в зависшости от задач данного высказывания и что существен­ная часть этих различий падает на долю различного рода авто- матизирсванных средств языка: научная тема в популярном изложенщ (в газетном и т. д.) должна освободиться от специ­альных автоматизированных средств и передаваться хотя бы отчасти с юмощью автоматизированных слов обиходного языка; тема же повседневной действительности в научном изложении вместо автоматизированных средств разговорного языка, кото­рые испол.зуются обычно при популярном изложении, при­обретает сответствующие автоматизированные средства спе­циального ізьїка. Однако и в специальном изложений возмож­но употребление автоматизированных слов из разговорного языка. Так,например, Колоушек, развертывая далее содержа­ние своего примера, говорит о голодающем человеке и т. д., но делает эо с целью стилистической диссимиляции (речь в сущности и\ег об актуализации стиля) и чаще всего в изложе­нии популярном, а не в строго научном; в такого рода изложе­нии это может преследовать и педагогическую цель. В послед­нем случае «иными словами», разными автоматическими языко­выми средствами мы стараемся подчеркнуть одну и ту же мысль. Например, в указанной статье наряду со специальной термино­логией определенного направления, то есть наряду со специ­альными автоматическими средствами (которые я часто отме­чаю кавычками), я употребляю автоматические средства и термины общедоступные.

.Напротив, автоматические языковые средства научного или же только делового специального языка, употребленные в разговорном языке (а не в специальном разговоре или дискус­сии), превращаются в средства актуализации (например, когда Восковец и Верих в своем диалоге на корабле в комедии «Север против юга» употребляют вместо слова колено слово коленюе яблоко).

Максимйл ьную, целенаправленную актуализа­цию языковых средств мы наблюдаем в поэтическом языке ив языке эссе, который со специальным язьком связывает то, что в нем средства специального или же раз­говорного языка выбираются и соединяются так, чтобы стать актуализированными; таким образом, эссеистический язык нацелен на актуализацию соответствующего содержашя — разумеется, на актуализацию такого типа, какая имее? место в поэтическом языке, тогда как научный язык нацелен на точ­ное выражение содержания, деловой — на точные и оп]еделен- ные выражения, а разговорный — на доступные сообщения. Остановлюсь на одном примере, взятом у классика чешского эссе Шальды (этой особенности, встречающейся и в поэтиче­ском языке, посвящена также статья Мукаржовског>):

«Я написал три разных слова, которые читателг, газеты, академия и салоны употребляют как попало, случайно, без­различно, взаимно заменяя их. А это ведь не только ри слова, но и три понятия, три суждения, три идеи, которьз нелегко определить и раскромсать тупым ножом, но которые вероятно, можно описать широкими световыми кругами осветить маяками душ и гениев, воздвигнутых в них, как на одоразделе морей». «Писатель — это звук, имя, титул, зваюе. То, чем интересуются статистика, полиция, газеты, литертура,— эта бумага, перо, чернила, правила, ошибки, с