ЗАМЕТКИ О «КРАСНОМ БЫЧКЕ» И «ПЕРЕКОПЕ»

В конце 20-х годов Цветаева пишет две поэмы, в которых она возвращается к событиям революции и гражданской войны. В монографии 1986 года А.А. Саакянц, стремясь отвести от Цветаевой ярлык «контрреволюционного» поэта, писала о том, что Цветаева «была, в сущности, к историческим событиям равнодушна» ив 1917 году проявила «полное непонимание происходящего»1.

В статью включены в частично переработанном виде следующие публикации: Ревзина О.Г. Поэма М. Цветаевой «Красный бычок»: по ту сторону добра и зла // Поэмы Марины Цветаевой «Егорушка» и «Красный бычок». Третья между- нар. науч.-темат. конф. (9-10 октября 1995 г.): Сб. докладов / Отв. ред. О.Г. Ревзина. - М., 1995; Ревзина О.Г. Авторская позиция в «Перекопе» М.

нечности всякой жизни и неповторимости человеческой судьбы, так что смерть становится единственной общей правдой. Цветаева написала об этом в стихотворении 1915 года: Я знаю правду! Все прежние правды - прочь! Не надо людям с людьми на земле бороться. И под землею скоро уснем мы все, Кто на земле не давали уснуть друг другу (I, 245). Истина отнюдь не становится наивной оттого, что люди отворачиваются от нее (а именно это происходило во время Первой мировой войны, когда писалось стихотворение, во время последующей революции и гражданской войны). И в стихотворении 1920 года «Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь!..» Цветаева в противостоянии белых и красных видит конечный трагический итог: Белый был - красным стал: Кровь обагрила. Красным был - белый стал: Смерть побелила (I, 576). И в этом же стихотворении рефреном звучит имя той, в которой взрослые и дети, женщины и мужчины видят последнюю свою защитницу на земле: - Мама! Оно появится и в «Красном бычке» (1928; III, 145-147) в устах безвременно умершего юноши: - Мама! Какой сон смешной! Сон-то какой! Мамочка! А в «Перекопе» (1929) важнейшим будет вопрос Где свой, где чужой? (I, 576) из того же стихотворения, но теперь этот вопрос стоит в сознании живых - тех, кто должен как-то распознать свою правду, чтобы за нее отдать жизнь. Возвращаясь в конце 20х годов к теме гражданской войны, Цветаева в поэмах «Красный бычок» и «Перекоп» обращается уже не к общей, а к разным правдам - и к тому, как перемешаны в этих правдах добро и зло. Обе поэмы роднит мотивация замысла - реальные события, реальные судьбы, реальные переживания. Но сам этот замысел воплощается в двух названных поэмах совершенно разными средствами. В нижеследующих заметках рассматриваются некоторые из этих средств.

«Красный бычок»: по ту сторону добра и зла

О смерти и похоронах В.А.

Поэма лаконична и при этом объемлет разные денотативные пространства: похороны, добровольческий поход, несостоявшаяся взрослая жизнь бывшего добровольца. Эти пространства (и разные части поэмы) соединяются сквозными образами, которые являются средоточием интертекстов - и прежде всего интертекстов самой Цветаевой. Словник поэмы ограничен, а в тексте повторяются одни и те же слова и их производные: бычок - бык - бычья, сапоги - сапожищи, глина - глиняный — глинища. Они и являются именами главных сквозных образов поэмы, на которые следует обратить пристальное внимание.

1. На первый взгляд поэма «Красный бычок» имеет однозначное толкование: ответственность за безвременную смерть героя и за крушение России возлагается на бычка-большевичка. Однако при однозначной трактовке многое в поэме остается непонятным, и прежде всего сам бычок (заметим сразу, что и доброволец как бы возвращен в детство - и своим сном, и тем, что он (сын) увиден глазами матери). В «Истории одного посвящения» (1931) Цветаева рассказывает: «Город Александров. 1916 год. Лето. Наискосок от дома, под гору, кладбище. Любимая прогулка детей, трехлетних Али и Андрюши» (IV, 142), а дальше - о появлении Мандельштама и, наконец, о красном (то есть, вероятно, кирпично-рыжем) бычке: «А однажды за нами погнался теленок. На косогоре. Красный бычок» (IV, 144). Цветаева устанавливает непосредственную связь между этим эпизодом и поэмой: «Теперь знаю: весь мой “Красный бычок” оттуда, с той погони. Спал во мне с мая 1916 года и воскрес в 1929 году в Париже в предсмертном бреду добровольца.

В лирике Цветаевой бычок (равно как и бычий) представлены только в рассматриваемой поэме. Но бык появляется неоднократно - и до, и после «Красного бычка». Он есть в «Тезее» и в «Егорушке», и бык используется в сравнениях. Посмотрим сначала на последние. В стихотворении «Из-под копыт...» (1917) описывается цыганская свадьба: Кто-то завыл как волк, Кто-то как бык храпит. - Это цыганская свадьба спит (I, 359). Здесь наличествуют смыслы: отключение сознания (сон), веселье (свадьба), мощь. Во втором стихотворении из цикла «Благая весть», написанном 3 июля 1921 года как поэтический отклик на известие о Сергее Эфроне, «бычье» сравнение является одним из гиперболических, резких и режущих прямолинейных образов, долженствующих передать силу и мощь благой вести и реакции на нее: Жив и здоров! Громче громов - Как топором - Радость! Нет, топором Мало: быком Под обухом счастья! (II, 45). Бык вновь появляется в эмоционально светлой ситуации, и при этом мощь воздействия сочетается с моментальной «выключенностью» сознания (Оглушена). В стихотворении 1917 года «Ночь. - Норд-Ост. - Рев солдат. - Рев волн...» с быком сравнивается охваченный пьянством город (Ошалелые столбы тополей. Ошалелое - в ночи - пенье птиц.

Целый город, топоча как бык, К мутной луже припадая - пьет - I, 377), и в пьяном веселье смерть воспринимается как веселый слух (А по городу — веселый слух: Где-то двое потонули в вине - I, 378). В поэме «Автобус», написанной уже после «Красного бычка», как бык мчится автобус:

Хоть косо, а напрямик - Автобус скакал, как бык Встречь красному полушалку.

Как бык ошалелый, мчался,

Пока, описавши крюк Крутой, не вкопался вдруг.

(III, 753)

И вновь то же сочетание смыслов: потеря разума (С разумом - что - моим... - III, 755), смех и веселье Безбожно-трясомых груш: В младенчество впавших душ (III, 753), можно добавить — непредсказуемость пути, поведения.

Таким образом, с быком в лирике Цветаевой гораздо раньше «Красного бычка» связываются вполне определенные - и отнюдь не однозначные коннотации. Безусловно, это мощь и сила, это также молодой задор и веселье, но опасным бык (и бычок) делается потому, что он лишен сознания и, следовательно, не отвечает за то зло, которое он может причинить. Среди людей «досознательность» и безответственность присущи детям и тем взрослым, чье сознание либо временно отключено - либо не доросло до человеческого сознания (предполагающего, как пишут Дж. Лакофф и М. Тёрнер, характеризуя «великую цепь бытия», «ментальные способности, моральную и эстетическую чувствительность»5).

Красный Минотавр в «Тезее» принадлежит, как кажется, иному национальному и культурно-мифологическому восприятию. Он небывалый бык, в то время как «русская колыбель - под бычьим рогом!» (IV, 145), он находится не на просторе, а в лабиринте и лишен движения, он подчинен чужой воле и является ее орудием (Мести Мйносовой сообщник - III, 578). Но победа Егорушки над красным страшным и, главное, объяснение этой победы вновь возвращает нас к теме русского быка:

Бык глуп - Егор еще глупей.

Бык лют - Егор еще лютей.

(III, 699)

То есть Егор - это тот же бык, только у него качества быка представлены в большей степени.

Это, конечно, не случайно, что дети бычка «не испугались вовсе», что в какой-то момент в «Истории одного посвящения» оборачивается бычком Мандельштам («Это Мандельштам скачет» - IV, 145), что и Волошин «...стоял перед вами, как малый ребенок или как бык...» («Живое о живом», IV, 179); что сон о бычке - смешной и как будто отводящий дурное (Не проливайся, Слеза соленая! Бычок-то — красный! Трава зеле - еная!), как не случайно и то, наконец, что автобус в одноименной поэме скачет как бык - но и как бес (III, 753).

Не со зла - На рога - А с души веселья!

(III, 147)

В «Истории одного посвящения» М. Цветаева пишет об «остановившейся кротости глаз» у быков и коров. В послереволюционной прозе («Вольный проезд», «Октябрь в вагоне», «Мои службы») запечатлено всматривание М. Цветаевой в новые лица, осмысление того, что же это за люди, побеждавшие в 1917 году. В «Моих службах» она написала: «Нет, руку на сердце положа, от коммунистов я по сей день, лично, зла не видела. (Может быть - злых не видела!) И не их я ненавижу, а коммунизм» (IV, 473). В «Красном бычке» много перекличек с той прозой - оттуда, например, воздушки весенни. В «Октябре в вагоне» матрос, непрерывно матерящийся («это у меня поговорка такая»), «у открытого окна в Орле» говорит «нежнейшим голосом: “Воздушок какой!”» (IV, 426). Но главное, на что обращает внимание М. Цветаева, - это атрибуты здоровья и «досознательности». Здоровье неизменно связывается с красным - с зарей, с румянцем, с «малиновым наливом» («Мои службы», IV, 465); в «Вольном проезде» теща красноармейца и время называет «малиновым» (IV, 428), так что Красно - время наше! в «Красном бычке» включает и прагматический мародерский смысл. Что же касается «сознания», то вот восприятие «нового сотрудника» в «Моих службах»: «Робость и кротость великана. У меня к нему нежность, как к огромному теленку...» (IV, 466).

Итак, с быком связывается некая доморальность или внеморальность. Логическое следствие из этого — освобождение от ответственности, счастливое неведение добра и зла. Но посмотрим, что говорит сам бычок, называющий себя отнюдь не уменьшительноласкательно:

- А я - бык! а я - рог! а я - страх!

На рога! на рога! на рога!

(III, 147)

Размышляя над источниками возникновения противоположности «доброе/злое», Ф. Ницше пишет: «...в категорию злого зачисляется все мощное и опасное, обладающее грозностью, хитростью и силой, не допускающей презрения»6. Ницше пишет о морали рабов и морали господ и продолжает: «Стало быть, согласно морали рабов, “злой” возбуждает страх; согласно же морали господ, именно “хороший” человек возбуждает и стремится возбуждать страх...»7. В самоидентификации быка слиты обе «морали», и в этом перерастании неведения и «невинности» в мораль новых господ - источник трагического хода истории. Как мыслит тот, кому присваивается Бычья, бычья, бычья... кличка — большевик1?

Я - большак,

Большевик,

Поля кровью крашу.

(ІИ, 147)

«Большак» (по Толковому словарю Д.Н. Ушакова - областное, то есть внелитературное, слово «масс») имеет в русском языке два значения. Это «большая столбовая дорога» и это «хозяин, старший в доме». Первое из значений соотнесено с длинным, длинным, длинным путем (Что да вслед сапогам За копыта чмокают?)*, второе — с утверждением силы и власти. У Николая Гумилева есть образ красного быка- солнца: Красный бык приподнял рога Проливает снова и снова И зеленый, и красный сок Убивая и воскрешая. Набухать вселенской душой, В этом воля земли святая, Непонятная ей самой . Пользуясь этим образом как типологическим сравнением, можно сказать, что красный бычок (бык) тоже украшает (красит) поля - и одновременно делает их кровавыми. Образная метафора соединяет смерть добровольцев и похороны бывшего добровольца: Поле зрачка — полем тоски Ставшее. Красный реализует весь спектр значений (цвет, политическая ориентация, эстетическая оценка). Большак и большевик сближаются по внутренней форме (общий корень), и при этом на большевика переносятся все те характеристики, которыми наделяется бычок, бык.

В свое время в «Поэме Конца» Цветаева написала: Ведь шахматные же пешки! И кто-то играет в нас (111, 43). Размышляя над ходом исторического времени, Цветаева трагичность истории соединяла с онтологией - ведь бык не может быть иным, ибо такова его природа. Но дело обстоит еще серьезнее. В «Историю одного посвящения» Цветаева включила своего рода надгробное слово над умершим В. Завадским: «Смеясь, не знал, что смерть. И не 30-летним осколком несуществующей Армии, гражданином несуществующего государства, не на чужой земле столицы мира - нет! на своей, моей! - под всей защитой матери и родины - смеясь! - трехлетним - на бегу - умер» (IV, 145). Мотив ребенка звучит здесь столь же настойчиво, как и в поэме. И этот мотив обращен в две стороны: одна - это, конечно, Достоевский, слезинка ребенка, а вот другая... ребенок ведь - это не взрослый, его сознание незрелое, и в этом - увы! - он близок красному бычку...

2. Итак, концептуальная метафора, относящаяся к красному бычку, обеспечивает лаконичному тексту поэмы семантическую глубину. Другим таким средством является метонимия. Метонимическая смежность, проявляющаяся в пределах конкретной ситуации, позволяет восстановить всю ситуацию. И здесь обращают на себя внимание сапоги. Почему именно они выступают как метонимическая номинация ситуации похода?

В «Красном бычке» сапоги - это исключительно принадлежность Добровольческой Армии. В «Моих службах», рассказывая о приходе «провинциалочки», М. Цветаева включает сапоги в перечень содержимого «развороченных сундуков»: «Недавно заходила ко мне, стояла над моими развороченными сундуками: студенческий мундир, офицерский френч, сапоги, галифе...» (IV, 465). Сапоги - не просто часть военной одежды, но и знак «культуры» в противоположность «природе». И это то, что стремятся приобрести «новые господа». В «Вольном проезде» М. Цветаева пишет: «.Станция Усмань. Мы, чествуемые, все без сапог, - идя со станции чуть не потонули. Для тещи, впрочем, нашлись хозяйкины полусапожки» (IV, 428). В «Красном бычке» людям в худых походных (прежде - в лаковых) сапогах противостоят те, кто вовсе в них не нуждается:

Что да вслед сапогам

За копыта чмокают?

(III, 146)

И это решает исход погони: на сапогах оседает глина, они утопают в киселе чернозема, отсюда эта нужда-просьба «Подвези!», сладкий {пастила, шептала со смоквою) и смачный чернозем оборачивается черно- ямом (окказиональное слово М. Цветаевой, в котором явственно прочитывается «черная яма», - тут происходит «смертная» перекличка с ямочками ре - беночка в начале поэмы); а с другой стороны - топот, возникающий только при незатрудненной ходьбе или беге. Использованная Цветаевой метонимия продолжает тему «досознательности» бычка, переводит ее в новую плоскость - противопоставления «природы» и «культуры», предлагая овеществленный образ победы «природы» над «культурой». Здесь также сквозит определенное понимание истории. В обмене репликами «Не везет!» - «Подвези!» обращает на себя внимание двойное значение первой из реплик: «Не везет!» — так говорят об отвернувшейся удаче, что семантически связано с судьбой. «Чувство Истории - только чувство Судьбы» (IV, 142), - написала М. Цветаева в «Истории одного посвящения». В «Поэме Конца» есть такая метафора: Сапогом судьбы, Слышишь - по глине жидкой? (III, 47). Трагичность истории предстает, таким образом, как судьба.

3. Ключевое слово глина совмещает в себе черты метонимии и метафоры. Оно присутствует в письме к Тесковой, в котором рассказывается о похоронах В. Завадского («жидкая глина под ногами» - VI, 367), в «Истории одного посвящения»: «...копали глину. Норы. Андрюша... размазывал глиняными руками у нее (у Али. - О.Р.) по щекам голубоглазые слезы» (IV, 145). Глина появляется неоднократно в поэтических произведениях Цветаевой: как и у быка, у глины складываются вполне определенные коннотации. В стихотворении «Всюду бегут дороги...», датированном 5 апреля 1916 года, читаем: Топчут песок и глину Страннические ноги, Топчут кремень и грязь... (I, 277). Глина связывается с путем-дорогой в буквальном смысле, а в переносном - с жизненным путем, со смертью (Всех по одной дороге Поволокут дроги...). Глина и смерть соединены в «Плаче Ярославны» (1920): Дёрном-глиной заткните рот Алый мой - нонче ж. Кончен Белый поход (II, 8). Глина предстает как некое первоначало: В сердца девственной глине («Тезей», III, 619), До начальных глин Потупляя слух - Над источником, Слушай- слушай, Адам... («Но тесна вдвоем...», II, 139). И отсюда уже прямая дорога к библейской реминисценции (глина как то, из чего создан человек): «Кто создан из камня, кто создан из глины...» (1920); Не о сокровищнице - Суламифь: Горсточке красной глины! («Удостоверишься - повремени!..», II, 122); Слезы, волосы, - сплошное Исструение, а тот В красную сухую глину Благостный вперяя зрак... («Магдалина», II, 221).

Итак, глина - это начало и конец человеческого пути, как это определено Богом (Всюду, где Бог — судья - I, 277). В «Красном бычке» реализуются оба значения: это глиняный ком на кладбище и человек - глина есть... Во второй части глина в значении «поверхность», «почва» появляется в контексте пути и сапог: Длинный, длинный, длинный Путь - три года на ногах! Глина, глина, глина, глина На походных сапогах. Как уже было сказано, этот путь осмысляется как смертный путь добровольчества и как смерть «30-летнего» - «трехлетнего» добровольца (Длинный, длинный, длинный путь. - Повязку на рукав!). Таким образом, глина остается в пределах уже сформированных цветаевских коннотаций. Но у глины в «Красном бычке» есть еще одна важная семантическая нагрузка - она относится к смерти молодого человека как к семейной трагедии, к образу матери. В поэме похороны увидены во многом глазами матери, именно для нее сын навсегда остается маленьким ребенком, ей он рассказывает о своем сне, она убаюкивает и утешает его в смертный час - и уповает на Бога (Сердце - чок. — На — бо - чок. - Мамочка?? - Бог милостив!). Глиняный ком, ком горловой. В правой — платок скомканный — из всех родичей на кладбище это прежде всего о ней, о матери. О том, кто эта женщина, говорит одна деталь в завершающих строках поэмы:

Глина, глина, глина, глина На французских каблуках Матери.

(III, 147)

Французский каблук и сапоги объединяются через четырехкратно повторенную глину. Мать проходит, таким образом, тот же путь, что и все добровольчество. Французский каблук имеет особую форму, и, подобно сапогам, это метонимия разрушенной дореволюционной культуры. Этот смысл передается на коннотативном уровне через интертекстуальную отсылку к блоковским стихам10. Чувства матери нельзя выразить словами, но их можно передать через восприятие окружающих: Не позабыть старую мать В глинище — по щиколку.

В «Красном бычке» есть, собственно говоря, единственный именно художественный образ, и это образ матери. Его выразительная сила и гуманистический пафос - это продолжение некрасовской традиции:

Одни я в мире подсмотрел Святые, искренние слезы - То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве,

Как не поднять плакучей иве Своих поникнувших ветвей...

(«Внимая ужасам войны...», 1855)

Вернемся к красному бычку. Если всякий человек глина есть, то относится ли это к тем, кто носит бычью кличку - большевик? Ведь «красного бычка» невозможно не сопоставить с «горсточкой красной глины». Можно ли применительно к поэме говорить еще об одном понимании пространства, находящегося «по ту сторону добра и зла» - соотносящегося уже не с жизнью, а со смертью, с ее равнодушным к конкретным людям возгласом: Следующий! (III, 146)? В поэме за предсмертным утешением-мольбой матери идет трехстишие:

Красный бычок...

Болыиевичок...

Марковцы, кор - ниловцы...

(III, 147)

«Стоящие по разные стороны» впервые даны в простом соположении. Конечно, их противостояние остается как историческое знание и как то, что представлено в поэме. И все-таки нельзя не обратить внимания на чисто языковую технику: синтаксис несет семантику простого перечисления, он не усиливает, а скорее нивелирует контраст. Такое «равенство» устанавливается только перед лицом смерти. «По ту сторону добра и зла» оказываются и побежденные, и победители.

«Перекоп»: авторская позиция

Цветаева настаивала на документальности поэмы «Перекоп» и ее вторичное™ по отношению к «запискам моего добровольца» (Сергея Эфрона). В «Пометках» к поэме она воспроизводит процесс создания «Перекопа», «...который писался так: слева - его тетрадь (крохотная, даже не тетрадь, а стопочка бумаги), справа моя - черновая, синяя, вчетверо большая. Если в моем Перекопе есть физические (фактические) ошибки - то виноваты стихи, из-за которых приходилось вводить посторонние делу понятия. И еще - моя безнадежная неизлечимая военная слепость» (III, 184). Из этой записи ясно, что документальность относится к событийной стороне. Преобразование написанного на «стопочке бумаги» в оригинальное стихотворное произведение большого объема - это дело рук мастера, автора поэмы. Голос автора как создателя текста (в отличие от поэмы «Красный бычок») звучит в «Перекопе» эксплицитно, а авторская позиция - на этот раз так же, как и в «Красном бычке» - неоднозначна (и, можно предположить, иная, чем в записях С. Эфрона). Автор выступает как объемлющий творец всего произведения в целом, и выяснение позиции автора требует деконструирования текста и «распутывания» сложных переплетений сознательных и бессознательных устремлений, на которых она зиждется. Вне такой деконструкции представление об авторской позиции становится упрощенным и одноплановым: Цветаева - певец Белого движения.

В «Перекопе» в разных местах дается жанровая характеристика поэмы: Каб сказ - Егорьем назвала б, Быль - назову Сергей (III, 154). Отметим, что в последней главе «Выход» появляется Егорка (Веди, веди, Егорка-Свет - карты поперек Родной! - III, 174), это имя отсылает к образу Георгия-Победоносца - житийному образу. Еще о жанре: Сказ,

Перекопский Патерик Творю - чиста моя корысть (III, 171). Итак, быль - сказ - патерик. Эти жанры объединены наличием эпического начала, и для каждой из характеристик имеются серьезные основания. Быль соотносится с документальностью поэмы, а патерик подчеркивает такие черты, как подвижничество, «благородные дела», «благочестие» участников Добровольческого похода. Но все-таки в первую очередь в «Перекопе» оправданно видеть именно сказ как «двуединство устного и чужого слова»11. Сказ позволяет передать непосредственное восприятие, включить разные голоса, совместить книжность и народный язык, использовать несобственно-прямую речь, когда формальным отправителем является рассказчик, а фактически - те, о которых он пишет. И главное - это погруженность в актуальное сознание тех, кто сражался на Перекопе, и его как бы спонтанное социально окрашенное языковое выражение. Здесь уместно продолжить цитирование цветаевских «Пометок»: «Писала вслепую, зная только чувства и ближайшие предметы. Писала как те - шли» (III, 184). Для актуального сознания, связанного с конкретной ситуацией, характерны определенные ограничения на кругозор, информация противоречива, в ней трудно разобраться и трудно занять позицию, которая была бы согласована с внеситуативными ценностями высшего порядка. В «Перекопе» это смятенное сознание передается через хор голосов, которые используют одни и те же местоименные номинации, референт которых определяется говорящим: мы - они, мы — вы, наш - ваш, их, свой - чужой. Сюда же относятся такие слова, как враг, земляк, брат и братья, прав и под., которые меняют свой смысл в зависимости от того, кто их произносит. Какое место в этом мире, разорванном бинарными оппозициями, занимает голос автора- повествователя?

Поэме предпослано посвящение: Моему дорогому и вечному добровольцу (III, 148), и значительная часть поэтического сказа ведется от лица коллективного мы - тех, кто сражаются в Добровольческой армии: И - не - харьковцы - Марковцы мы! (III, 174). Соответственно, эта идентификация является точкой отсчета для употребления дейктиче- ских показателей наш, ваш, их, для квалификации противоборствующей стороны как вражеской: Перекоп - наш. Семивёрстная мозоль На вражеских глазах (III, 148); Цель ясна, даль ясна. Вал без сна, враг без сна. Им не лечь, нам не лечь (III, 165). Для той позиции, которая заявлена через сказовое инклюзивное мы (в него включается и голос автора), характерны следующие черты:

1. Представление Добровольческой армии как некоего цельного единства, в котором равно присутствуют разные социальные слои и географические области: Иван? Сергей? Федор? Москва? Тюмень? Харьков? Никто. Безымянный. Казак? студент с Бронной? Особая каста. Не граф, не барон, не Князь. Марковец - баста. Отколь? ото Всюду - Руси (III, 151).

2. Одинаковое отношение к политическим фигурам и событиям: к Керенскому (- В тартарары тебя, тельца ласкова: «Всем! Всем! Всем!» — III, 150); к Брусилову (Спасибо, Брусилов, за лесть и честь! - III, 157).

3. Идентификация себя с Русью, с той, которая - царей Русь (III, 172): «Русь - где мы: Нынче - Крым. Русь есть мы: Мы - чтоб - к ним?!» (III, 158). Поэтому исход Перекопской битвы - это всей родины судьба и судьба поколений (речь отца-командира, III, 176). Показательно здесь обращение к топонимам Русь, Москва, Кремль, Поклонная Гора (III, 168-178), равно как широкое использование просторечия, разговорной и просторечной фразеологии, хорового пения, фольклорных коннотаций, интертекстуальной отсылки к «Слову о Полку Игореве» {Крым! уже за шеломяном ecu - III, 178), к собственным поэмам-сказкам и пр.

4. Восприятие себя как Божьего воинства, как мощи Божьей (III, 176, 178). Эта составляющая собирательного образа особенно подчеркивается М. Цветаевой как автором в «Пометках»: «...Христос на Руси в тот час укрывался за пазухой добровольца. Весь Христос - за тощей пазухой добровольца» (III, 180). - Да поможет вам Бог! (III, 176) - таково напутствие автора-повествователя идущим в бой марковцам, непосредственно перед боем проводится проверка, есть ли на шее крест (III, 172). Идущее от автора утверждение, что доброволец всю Русь-святу несет За пазухой... - Христовой (III, 155), многократно и разными способами варьируется в поэме.

5. Отношение к сражению как к празднику, что заставляет вспомнить о традициях русской литературы и, в частности, о Бородинской битве. В «Перекопе» представлены многочисленные метафоры, передающие светлое, торжественное восприятие боя: здесь и пахота - пахарь (III, 175, 177), и Сочельник, и Страстнее свидания, Светлее заутрени (III, 166), и три тысячи свеч Брачных (III, 164), и Пей до дна! (III, 169-170), и намек на «белые одежды» перед смертью {Ни мыла нет, ни бани-то нет - Белей найди, чем Маркова рать! - III, 169).

6. Персонификация противоборствующих сторон как Каина и Авеля, причем Авель - это Добровольческая Армия, ср. в речи полкового священника: Третий год уже Авель с Каином Бьется (III, 175). В текст вводится трансформ устойчивого выражения «кроткий Авель» {...не было Кротче нас) и отводится как несостоятельный мотив мщения: Божьим воином, А не мстителем...', Вперед, вперед, и — здравствуй, Кремль! Мстить? Поклоны класть! (III, 176, 174).

Хочется еще раз подчеркнуть, что М. Цветаева не просто воспроизводит, но именно моделирует сознание инклюзивного мы, реконструируя ту мотивацию, которая отвечает ее нравственной системе ценностей. Мотив братоубийственной войны, в частности, нейтрализуется тем обстоятельством, что на Перекопе идет битва не «с нашими» - Каб с нашими! С латышами - Бой! (III, 173); никакое Латыш - ни их, ни наш (III, 178)12. И также вводится позиция «быть на стороне слабого», откуда строгий цифровой подсчет: На слух - полтораста тысяч, (Каб свет - не начли б и двух!) (III, 173); Семью тысячами - жив Бог! Глядел-не смаргивал! - Бита на голову их Девятая Армия (III, 178).

Таков смысловой объем оценочной позиции, связанной с инклюзивным мы, и причастность к ней автора еще усилена благодаря следующим факторам:

1. Автор, связанный семейными узами с одним из добровольцев, прямо славословит его: Бросит сын мой - дряхлой Европе (Богатырь - здесь не у дел): — Как мой папа - на Перекопе Шесть недель - ежиков ел! Скажет мать: - Евшему - слава! (III, 149).

2. Поэма «Перекоп» проникнута автоцитацией, и среди этих интертекстов - те, которые отсылают к «Лебединому стану», причем важны не только крик лебедин и холст бело-лебедин (III, 156), но и прямое отождествление физического облика «я»-субъекта (лирической героини) с обликом марковца: Стан прям - одни ребра... (Ill, 151) и Есть в стане моем - офицерская прямость, Есть в ребрах моих — офицерская честь (I, 565). В общую копилку положительной оценки ложатся и интертексты из других стихотворений, содержащих позитивную окраску, ср.: А завтра жизнь отдашь За них! Терпи, терпи, верблюд (III, 155) - и доброго, покорного верблюда или Нести свой крест по-божьи, по- верблюжьи (I, 375) из стихотворения 1917 года; Оком - зырк, веком - чёрк: Перемиг, пересвёрк (III, 164) - и - Что, братец? Часочек выиграли? Больничное перемигиванье. Зарницами вкось исчёрканное, Ресничное пересвёркиванье (II, 255) из стихотворения «Что, Муза моя? Жива ли еще?..» 1925 года.

3. В главе «Сирень», где сказовое инклюзивное мы перемежается с собственно авторским повествованием, идет игра на внутренней форме названия травы чертополох («полошить» — пугать кого-л.). Это обнажение внутренней формы представлено в строках: Что всех не переполошил Чертей, чертополох? При этом трава и офицер (верховой) именуются с помощью сложных окказиональных слов: звездоочитый чертогон, звездоочитый чертобор (III, 154). Таким образом, доброволец - это тот, кто борется с нечистью, с чертом, как «отпугивает» чертей чертополох. Да в устах добровольца и «Черт - коли с мукой - Тож Аллилуйя - Богу!» (III, 171).

4. Именно добровольцам автор приписывает «нравственный императив» - совесть, которая в «русской языковой картине мира мыслится как нравственный тормоз, блокирующий реализацию его (человека. -

О.Р.) аморальных желаний или побуждений»13. О ежах, которых ел папа на Перекопе, сказано: Тем ежам - совесть приправой, и далее: Есть еще порох В пороховницах, И в солоницах Совести - соль! (III, 149). В главе «Сирень» передаются - в форме свободного косвенного дискурса - мысли добровольца: Проще бы хлеба просить у степи Лысой - не совеститься бхоша! (III, 154).

5. «Перекоп» был написан спустя годы после гражданской войны. И горькая судьба добровольцев, оказавшихся на чужбине, введена в мир поэмы: Галлиполи: чан - до полну - Скорбей (III, 151); Тем Турция - серп, тем Сербия - крест: Погост найди, где русского нет! (III, 168). Ясно, что эти строки несут глубокий эмоциональный заряд — горечи и сопереживания.

Итак, если опираться на совокупность приведенных фактов, можно было бы утверждать, что авторская позиция в «Перекопе» совпадает с позицией добровольцев. Однако в поэме имеются и многие другие смыслообразующие факторы, которые имеют непосредственное отношение к формированию авторской позиции. И они заставляют воздержаться от прямолинейного решения. Поясним, что имеется в виду.

1. Несмотря на то что «Перекоп» по жанру относится к эпике, Цветаева использует в поэме все те художественно-изобразительные средства, которые присущи ее лирическим произведениям: это и пароними- ческая аттракция (ср.: Гуляй-Полё - Гуляй - пали, гуляй - пыли-, Галлиполи: голо-поле (III, 150-151); Осиротили латышат, Перетопили - лотошат Ведь! - III, 178), и переразложение слова, и актуализация внутренней формы, и поэтическая графика, и метафорическая образность, и соединение книжного и разговорного начал в лексике и синтаксисе. Таким образом, эпическая тема военного похода интимизируется, моделируется в стихах как личностно значимая для автора, причем такая поэтическая техника относится, конечно, не только к текстовому пространству со сказовым инклюзивным мы, но и ко всей поэме.

Об интимизации поэмы (присутствии ярко выраженного лирического начала) свидетельствует и принцип автоцитации. Выше были приведены случаи, когда автоцитация работает на подтверждение оценочной позиции, принадлежащей инклюзивному мы. Есть примеры автоцитации вне оценки, назначение такого цитирования - это именно представление «чужой» (военной) темы как своей, ср.: Вдоль телеграфных свай - Безлицые великаны... («Перекоп», III, 175) - и Вдоль свай Телеграфное: про — о — щай... (II, 174) в цикле «Провода»; при этом и сам «Перекоп» в дальнейшем мог стать источником автоцитации, ср.: Сей - за свининой? за пшеном - Сей? Ну и кашевар! («Перекоп», III, 156) - и «Сей, не по кровям торопливый Славянским, сей тоже - метис!» (II, 285) в «Стихах к Пушкину». Очень широко представлена в поэзии Цветаевой - и в «Перекопе» - тема последнего, ср. хотя бы: Последний пай Последний чай Последний хор Последний сон («Перекоп», III, 171) - Последняя сушка, Последняя топка, Последняя стирка. Последняя сцепка... («Поэма Лестницы», III, 123). Однако существует и такая форма автоцитации, когда референты соответствующих высказываний оцениваются с противоположным знаком. Так, в стихотворении «Большевик» (1921) используется топографическая метафора-гипербола: От Ильменя - до вод Каспийских Плеча рванулись в ширь (II, 9). Но близкий образ находим в «Перекопе» - и уже по отношению к бойцу Добровольческой армии: На вал взойди, лбом к северу: Руси всея - лицо. В плечах — пруды Сивашевы (III, 150). В этой связи интерес представляет авторские интертексты из «Крысолова».

Здесь опять-таки можно выделить такие схождения, которые определяются темой - например, темой детей. Так, в «Перекопе» читаем: Взрыв! Врассыпную, как горох! По городам переполох, Ребята — в городки Играют (III, 155-156) - и вспоминаем горох детворы (III, 103) из главы «Детский рай» в «Крысолове». Сходство во введении анонимных голосов отмечается в той же главе «Крысолова» и в самом начале «Перекопа», ср.: Кто-то: мел! кто-то: ил! Кто-то: ноги промочил! (III, 107) - и Кто-то: - эх! Кто-то: - жив бы Колчак... (III, 148), ср. еще: Кресток бел, серпок ал (III, 151) в той же главе «Перекопа» - и Хворост — сер. Хочешь - ал? (III, 107) в «Крысолове». Сходство наблюдается в разговорах на базарной площади Гаммельна и в одноименном валу городке: - Ну что, поручик? Новости? Чиновники, чиновницы... («Перекоп», III, 154) - Новостей! Новостей! («Крысолов», III, 62), ср. также мечты дневального: Ма — липовый налив! Огурчики свежи... (III, 153) - и выкрики на гаммельнском рынке: - О - вощи да с гряды! (III, 62). Но самым важным соответствием представляются автоцитации, связанные с походом крыс (напомним, что, будучи «белыми», крысы перекрашиваются в красное, анонимный крысиный голос говорит: - Брали ж Перекоп! Не искали ж протоптанных троп На Москву! (III, 75); в конечном счете крысы идентифицируются с большевиками, и авторское отношение к ним резко отрицательное).

В первой главе «Перекопа» передается недовольство тех, кто окопался на валу: - Шутка ли! В норах! После станиц-то! Что мы - кроты, что ль? Суслики, что ль? (Ill, 149). Сходным образом в «Крысолове» выражают свое недовольство осевшие в Гаммельне крысы: - Што ж мы? - В чем дело ж? - Тошно! - Приелось! (III, 71). В обеих поэмах фиксируется потеря ориентации во времени: — Который час? — Который час? — Который час? — Да скоро ль, черт? («Перекоп», III, 171); — Час или год? — Год ши три, - Сколько же шли? («Крысолов», III, 78).

Сходные конструкции используются при идентификации разных множеств, ср.: «Русь есть мы» («Перекоп», III, 158) — Всё ж соль земли — мы! («Крысолов», III, 79); Кам — са наш хлеб! Тра - ва наши дрова! («Перекоп», III, 170) — Наша соль — пыль от пуль! Наша быль - рваный куль! («Крысолов», III, 79). И очень близкой оказывается целевая установка: Под крики: здорово! Под звон поселян — Весь, весь завоевываем Океан Степной («Перекоп», III, 167) - Идем завоевывать Индию! («Крысолов», III, 75); Под крики: здорово! Под взмахи: велик Бог! (еще одна автоцитата из второго стихотворения цикла «Так вслушиваются...» (1923): Велик Бог - посему крутитесь! (II, 194) - О.Р.) - весь завоевываем Материк Шестой; Схватка — с картой всей! («Перекоп», III, 167,

174) - и Мы - на вселенную! («Крысолов», III, 76).

Воздержимся от ответа на вопрос, насколько такая перекличка текстов двух поэм входила в сознательный замысел Цветаевой. Однако факт налицо: то, что на уровне внетекстовой действительности предстает как разное и оценивается по-разному, сквозь призму текста обнаруживает сходство. И это заставляет подозревать, что поэтический взгляд автора шире, чем полное принятие позиций одной из сторон, это видение трагедии в целом, заставляющее в том же «Перекопе» просить у Бога одного и того же для красных и белых: «Пошли, Боже, красным и белым - Ту - для ложа, друга - для бега!» (III, 160). Отметим и еще одно: несмотря на то что «кроткий Авель» — это добровольцы, на возглас свыше: - Каин, брат Где твой? - ответ слышится хриплым, как наш, Гласом (III, 165), то есть факт кровного родства врагов, братоубийственного противостояния ни в коей мере не упускается автором.

2. Имеется - уже в самом «Перекопе» - неоднозначность коннотаций, сопровождающих образность. В главе «Дневальный» читаем: - «Повыжжем, повыбьем Волчищу из хлева!» (III, 152), и агитатор в главе «Перебежчики» назван Волком в шинели добровольческой (III, 159). Казалось бы - устойчивый, привычный для русского культурно-языкового сознания образ с однозначно негативной оценкой. Но одновременно у прожектора, назначение которого На врага... Свет и страх наводить - три тысячи глаз Волчьих (III, 164). Цветовой символ белого движения в «Перекопе» - это сочетание белого с черным: флаг (Черный с белою каймой - III, 151), фуражка (блин с черною каймой - III, 152), тот же прожектор (Белый блин, черный кант - III, 164) - «прожектор дан в виде добровольца (марковская фуражка)» (III, 181), пишет Цветаева в «Пометках». В «Перекопе» действуют общеязыковые коннотации «белого» и «черного» как света и мрака. Но одновременно подчеркивается именно черный цвет одежды Врангеля (В черной черкеске Ловкой, в кубанке черной - III, 162), наступление добровольцев происходит во тьме {Вперед - батальоны в тьмах. — В тьму — тьмы нас! — III, 173), и здесь, как легко видеть, появляется интертекст из блоковских «Скифов» {Мильоны вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами!14), в которых смысловые акценты весьма отличны от тех, что как будто бы так однозначно проставлены в «Перекопе». Когда за строфу перед приведенной мы читаем: «Разбуженный муравейник - Вал: белые муравьи!» (III, 173), то отрицательные коннотации муравейника и тем более «белых муравьев», конечно, подавляют прототипическую положительную коннотацию «белого». А следующее за реминисценцией из Блока высказывание Топ как бы стад заставляет вспомнить о «Красном бычке» (В ушах - топот, в ушах - мык - III, 146), в котором идентификация бычка и большевиков не оставляет сомнения.

Богу на Страшном суде вместе ответим, Земля! (I, 243) - писала Цветаева в стихотворении 1915 года. В «Перекопе» представлена, собственно говоря, та же авторская позиция: В тел и дел естестве, Встанем - те, встанем - все: Безымянные - гранды - гении - Всё - от Врангеля и до Ленина! (III, 165). И автор все время не упускает из вида, что есть объемлющее множество - Россия. У нас, в России (III, 153) - это инклюзивное мы, в которое включаются и автор, и те, кто с двух сторон сражаются на Перекопе.

3. «Перекоп» - поэма многих и разных голосов. И дело не только в том, что в ней слышен голос самой Цветаевой как автора других ее произведений, - по ходу поэмы появляются такие имена, как Гомер (и Илиона тени - III, 173), Толстой; возникают отсылки к произведениям Гоголя (С лицом Андреевым - Остап, С душой бойца - Андрей - III, 154) и Островского (Свои люди - сочтемся! - III, 157). В поэме мимесис («изображение речи») явным образом преобладает над диегесисом («изображением “неречи”»15): текст лепится из «слов, якобы кем-то реально произнесенных или возникших в чьем-то сознании»16. В поэму вводится как бы подлинный текст листовок Брусилова, звучат речи агитатора за власть братскую, солдатскую, священника и командира, воспроизводятся разговоры с жителями городка, анонимные реплики бойцов на Перекопе. И все время актуализируются эти противопоставления: мы - они, наш - ваш, их. Повторим: если бы М. Цветаева хотела выразить только одну позицию, она бы ограничилась распределением Мы-то - в тьмах, враг-то - гол (III, 165), где мы — коллективный образ и голос участников добровольческого похода. Но это не так. В поэме представлено «прение о власти» (Ваша власть, ребята, — бывшая. Наша - вставшая, добывшая! - III, 159), в котором «риторика соблазна» строится на аргументах, абсолютно убедительных для народного сознания (Наша власть, ребята, - вольная! Копай землю, али воином Иди — сам себе Величество! - III, 159). Но есть ведь своя правда и в брусиловских агитках, в которых наши и ваши - это свои люди, война между ними - пря через плетень, а настоящий враг - лях. Вновь и вновь в поэме звучит категоризация «быть правым»: по отношению к брусиловским посланцам (Прав-то - прав: Лях-то - лих! - III, 157) и в конце главы «Брусилов» (- А ну-ка - Прав? - III, 158), по отношению к речи волка в шинели добровольческой (- Ребята! Пра - а - ав! - III, 159), во внутреннем монологе офицера (Брусилов прав - III, 161), после речи Врангеля {Бе - лого, пра - вого Дела: ура - а- а! - III, 163). Но каждый раз это лишь частичная правда, которая выдается за правду целого, и в этом основа трагичности расколотого сознания человека в период смуты. В этом плане принципиальное значение имеет глава «Перебежчики», в которой сначала землячки сговариваются {- Сласть-то - их, А пот - наш. Крестовик. Понимать? - III, 159), а затем воспроизводится внутренний монолог перебежчика-офицера. Образная метафора крестовик исключительно емко представляет обреченность любого выбора и обреченность на собственную судьбу {крестовик - «паук с крестообразным рисунком на спине», то есть коннотируются смыслы «попасться в паучью сеть» и «нести свой крест»). Авторская позиция, в сущности, очень проста и естественна: он вне чьей-то отдельной правоты и заступается за всех, кто оказался в братоубийственной схватке: «Пошли, Боже, красным и белым - Ту- для ложа, друга - для бега!» (III, 160). Обе части главы «Перебежчики» заканчиваются семантически однотипными блоками: Красна Русь-то! Судить - грех. Нынче - двух, а завтра - всех (III, 160) - И здорово ж перебег! - Которого-суди Бог! (III, 162).

Этот мотив «не судить» является особенно актуальным в отношении перебежчика - белого офицера. Хотела того Цветаева или нет, но судьба перебежчика получила вполне конкретное референциальное переосмысление: будущая судьба С. Эфрона. Перебежчик - единственное лицо в поэме, обозначенное местоимением я, то есть речь идет о его идентификации как личности: Это я-то вдруг то - варищ?! (III, 161). Потому очень важно проследить его аргументацию: движение от номинации себя как изувера белому делу (III, 160) до Бойцом тебе (то есть Руси. - О.Р.) добрым Клянусь пребыть! (III, 162). В конечном счете решающим является аргумент, связанный с самим названием доброволец (название, сменившее прежние «вольноопределяющийся» и «ополченец»). Интерпретацию пути добровольческого движения исходя из внутренней формы находим уже в «Посмертном марше» 1922 года, где есть эпиграф: Добровольчество - это добрая воля к смерти... (Попытка толкования) и его перифраз в тексте: Добровольчество! Кончен бал! Послужила вам воля добрая! (II, 92-93). Полковой священник в преддверии битвы обращается к воинам: «Зовет же вас Вся Русь богова - Добровольцами! Волю ж добрую, Братья!» (III, 175). И для перебежчика враги становятся своими {Каково врагу Прокричать: свои! - III, 160) после того, как он решает:

А добрая воля Везде - одна!

(Ill, 162)

«Воля» определяется как «способность приводить в исполнение свои желания», и, как и желания, «...воля сама по себе вне морали, она может быть и доброй и злом»17. Но воля не объединяет - объединяет совесть, помогающая человеку безошибочно различать, «что в данной ситуации есть подлинное добро», и позволяющая «всем без исключения людям в одинаковых ситуациях» принимать «одно и то же, единственно справедливое, решение»18. «Добрая воля» ведет как к истине, так и к заблуждению, и Цветаева своим эпиграфом едва ли не начертала дальнейший путь своего «дорогого и вечного добровольца», которого - повторим - суди Бог!

В «Перекопе» нет определения поэмы как летописи, но в «Лебедином стане» М. Цветаева написала: Белый поход, ты нашел своего летописца (I, 572). Является ли, действительно, «Перекоп» летописью Белого похода? Анализируя «Повесть временных лет», Д.С. Лихачев выделяет ситуацию: раздробленность Руси в конце XI века и как следствие - нашествие половцев, отмечает такие черты летописи, как прославление героев и по преимуществу их военных подвигов, эпичность, патриотизм и поучительный характер. Летопись предстает как хранилище «исторической памяти», причем «летописец заносил в свою летопись и события еще не остывшего настоящего, отражая в своих записях не только размышления историка, но и впечатления современника»19. Летописи свойственна опора на фольклор, на свидетельства современников, включенность произведений разных жанров, использование средств устной и письменной речи. Таким образом, идентификацию автора с летописцем, а «Перекоп» - с летописью нельзя расценивать всего лишь как интенцию автора, как проспективную метафору жанра. Д.С. Лихачев отмечает «спокойный эпический тон и философские обобщения», присущие летописцу в «Повести временных лет», и делает в целом обобщение о картине русской истории и позиции летописца: «Он дает эту картину в противоречиях своего собственного мировоззрения и мировоззрения своих предшественников»20. Пожалуй, эта характеристика может быть отнесена и к «Перекопу»:

И Русь, страна Дивья, То вправо, то влево.

(Ill, 152)

1 Саакянц А.А. Марина Цветаева. Страницы жизни и творчества (1910-1922). М„ 1986. С. 143, 137.

2. Саакянц А.А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. М., 1999. С. 661.

3. Чуковская Л. Предсмертие // Цветаева М. Стихотворения и поэмы. В 5 т. Т. 3. New York, 1983. С. 409. Многие высказывания М. Цветаевой в письмах А.А. Тесковой свидетельствуют о ее глубоком понимании политической ситуации в СССР 30-х годов. См. об этом: Кудрова И. Путь комет. Жизнь Марины Цветаевой. СПб., 2002. С. 431^138.

4. Саакянц А.А. Марина Цветаева. Страницы жизни и творчества. С. 135.

5. Lakoff G. and Turner М. More than Cool Reason. A Field Guide to Poetic Metaphor. Chicago, London, 1989. P. 168.

6. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего // Ницше Ф. Сочинения. В 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 383.

7. Там же. С. 383-384.

8. Напомним, что в «Крысолове» крысы выбирают именно большак (- Есть такая дорога-большак... - III, 72).

9. Гумилев Н. Поэма начала. Книга первая. Дракон // Гумилев Н. Собр. соч. В 4 т. Т. 2. М„ 1991. С. 239.

10. Ср. в стихотворении «Унижение» (1911): Ты смела! Так еще будь бесстрашней! Я не муж, не жених твой, не друг! Так вонзай же, мой ангел вчерашний, В сердце - острый французский каблук! {Блок А. Поэзия. Драмы. Проза. М., 2003. С. 189). Еще один интертекст из этого четверостишия находим в 21-ом стихотворении из цикла «Комедьянт»: Ты мне не жених, не муж. Твоя голова в тумане... (1, 460).

11. Кожевникова НА. Типы повествования в русской литературе ХІХ-ХХ вв. М., 1994. С. 49. Различные аспекты сказа как литературного жанра рассматривались в работах В.В. Виноградова и М.М. Бахтина, Б.М. Эйхенбаума и А.П. Чудакова, а также других авторов (краткий обзор дается Н.А. Кожевниковой во «Введении» к названной монографии).

12. А.А. Саакянц пишет: «В финале поэмы поэту изменило... эстетическое чувство. Но у любого художника бывают неудачи, - и мы приводим заключительные строки поэмы, являющие собой, на наш взгляд, такую неудачу Марины Цветаевой... (речь идет о латышских стрелках):

В солоноводных Сивашах - Латышки, плачь о латышах! - Осиротили латышат,

Перетопили

- лотошат

Ведь! никуды ж ведь! никакое Латыш - ни их, ни наш.

Навеки вечные веков Слились: латыш: Сиваш».

(Саакянц А.А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. С. 519). Действительно, в этих строках имеется несоответствие между серьезностью и даже трагичностью содержания (поскольку речь-то идет о смерти и сиротстве) и теми коннотациями снисходительности и несерьезности, которыми наделены окказиональные латышата и лотошат (в Большом Толковом словаре 2004 года под ред. С.А. Кузнецова глагол лотошить квалифицируется как «народно-разговорный» в обоих значениях: «1. Говорить торопливо, несвязно. 2. Делать что-л. бестолково; суетиться»). Возможно, замысел как раз и состоял в том, чтобы сосредоточить внимание на форме выражения и тем самым нейтрализовать эмоциональное воздействие содержания. С другой стороны, стилистическая окраска «народно-разговорный» заставляет вспомнить о традиции снисходительного отношения к поверженному противнику, когда Наполеона, скажем, называли «супостатом» или попросту «злодеем» (можно вспомнить и об отношении к французам в «Войне и мире»). В этом случае можно говорить о литоте - «преуменьшении смысла». Так или иначе, можно согласиться с А.А. Саакянц, что попытка Цветаевой распространить сочувствие к добровольцам там, где речь идет о смерти врагов, оказалась неудачной - она явно противоречила нравственному чувству самой Цветаевой; да и победа добровольцев над столь нестоящим противником ставится таким образом под сомнение.

13. Апресян Ю.Д. Образ человека по данным языка: попытка системного описания II Апресян Ю.Д. Избранные труды. В 2 т. Т. 2: Интегральное описание языка и системная лексикография. М, 1995. С. 353.

14. Блок А. Указ. соч. С. 295.

15. См.: Тодоров Ц. Поэтика // Структурализм: «за» и «против». М., 1975. С. 64.

16. Там же.

17. Апресян Ю.Д. Указ. соч. С. 352, 353.

18. Там же. С. 353.

19. Лихачев Д.С. «Повесть временных лет» // Лихачев Д.С. Избранные работы. ВЗт.Т. 2. Л„ 1987. С. 56.

20. Там же. С. 74.