«ЧТИ ЖЕ ДРЁМУ ДЕВЫ, ГРЕЗЯЩЕЙ О ТЕБЕ» (Трагедия «Ариадна»)

Стилистическое многоязычие у Пушкина и Цветаевой Цветаеву и Пушкина разделяет столетие. За этот период русский язык претерпел существенные изменения. Однако он двигался в том направлении, которое было выработано Пушкиным.

•

Впервые: Ревзина О.Г. Отношение к слову у Пушкина и Цветаевой // А.С. Пушкин - М.И. Цветаева. Седьмая цветаевская междунар. науч.-темат. конф. (9-11 октября 1999 г.). Сб. докладов / Отв. ред.

хотворном языке составлен И.С. Ильинской3. Сокращение данного списка у Цветаевой незначительно и в основном связано с формообразующими префиксами: воз-/вос- (возлетать, возманить, восшуметь), со- {согнить, согрубить, соплетать) и др. (И.С. Ильинская пишет о меньших выразительных возможностях словообразовательных славянизмов сравнительно с лексическими). Таким образом, славянизмы оставались абсолютно живой категорией для Цветаевой. Между тем в исследованиях по советскому поэтическому дискурсу отмечается пограничная роль архаической (собственно церковнославянской) лексики4. Цветаева сохраняет пушкинскую традицию в то время, когда происходит массовое оскудение русского языкового сознания в названном отношении. Нельзя не увидеть великую заслугу Цветаевой в том, что она сумела донести пушкинскую стилистическую мысль и до И. Бродского таким образом, что он увидел ее в полноте и силе и прозрел то, что стояло за ее горизонтами5.

В стилистическом отношении язык Пушкина был тщательно исследован В.В. Виноградовым и Г.О. Винокуром6. В их работах прослеживаются три основные темы: а) стилистическая характеристика слова как собственно языковой интертекстуальный знак (В.В. Виноградов говорит о пушкинском «мышлении стилями», Г.О. Винокур выделяет элегический словарь, фамильярно-бытовой и одический), б) эволюция пушкинского языка в использовании генетико-стилистических пластов и сущность пушкинской реформы литературного и художественного языка, в) функции и художественная нагрузка стилистически маркированных языковых единиц в зрелом творчестве Пушкина. Оценивая культурное наследие церковнославянского языка в языке Пушкина, В.В. Виноградов выделяет следующие принципы и приемы пушкинского употребления церковнославянизмов в языке поэта с середины 20-х годов: а) церковнославянский язык «как средство воспроизведения культуры, быта и мировоззрения изображаемой эпохи»7 - эта функция была детально проанализирована Г.О. Винокуром применительно к «Борису Годунову»8; б) церковнославянский язык как средство создания патетики и торжественности (имеется в виду религиозная лирика, «гражданская риторика и лирическая патетика»), а также как источник «литературной стилизации народной поэзии» (это можно видеть в «Песнях западных славян»); в) «взаимодействие и смешение церковнославянизмов и русских литературных и разговорно-бытовых выражений» таким образом, что в одном случае актуализируется контраст, в других же - полное «стилистическое преобразование церковнославянизмов»9, приобретающих значение нормы и переносное употребление.

Когда великое свершалось торжество И в муках на кресте кончалось божество,

Тогда по сторонам животворяща древа Мария-грешница и пресвятая дева Стояли, бледные, две слабые жены,

В неизмеримую печаль погружены.

Референциальная соотнесенность - «прасобытие», распятие Христа, «высшая реальность», если воспользоваться определением Б.А. Успенского, и церковнославянский фонд с его стилистическим смыслом «возвышенность» выступает как адекватная прямая номинация, то есть представлено согласование между неязыковым миром и средствами языковой системы.

Но у подножия теперь креста честнаго,

Как будто у крыльца правителя градскаго,

Мы зрим поставленных на место жен святых В ружье и кивере двух грозных часовых.

Происходит перевод в план современности, описывается ситуация «картина - зрители» (одним из которых является нарратор, о чем свидетельствует инклюзивное мы). Словесное описание строится на соположении и контрасте смысловых и стилистических пятен: подножие креста честнаго, жены святые - то, что изображено на картине, освящено высшей ценностью и передается в языке через стилистический смысл «возвышенность»; мы - те, кто смотрит на картину и одновременно те, кто сопричастны тому, что на ней изображено.

Вторая часть стихотворения содержит прямое обращение к тем, кто поставил хранительную стражу:

К чему, скажите мне, хранительная стража? - Или распятие казенная поклажа,

И вы боитеся воров или мышей? - Иль мните важности придать царю царей?

Инвектива строится как нагнетание риторических вопросов, в которых внутренняя антитеза, опровержение неистинности истинностью осуществляется через стилистический инструментарий языка, через собственно языковое выражение точек зрения: распятие - казенная поклажа, царь царей - важности придать. Семантическое противопоставление все время взаимодействует со стилистическим, обнажается благодаря стилистическому, и этот принцип и проводится внутри отдельных высказываний, и пронизывает весь текст: Иль покровительством спасаете могучим (официальная точка зрения, ср.: «оказывать покровительство кому-либо») Владыку, тернием венчанного колючим, Христа, предавшего послушно плоть свою Бичам мучителей, гвоздям и копию? (нагнетание церковнославянизмов, выдвигающих адекватную, «истинную» номинацию, дезавуирующих официальное объяснение). Иль опасаетесь, чтоб чернь (сословно-официальная точка зрения) не оскорбила Того, чья казнь весь род Адамов (дезавуирование официальной позиции, ибо род Адамов включает в себя чернь и лишает смысла само социальное различение) искупила... И в завершающем стихотворение вопросе - презрительно-гневное цитирование официальной формулы: И, чтоб не потеснить гуляющих господ, Пускать не велено сюда простой народ? Стихотворение в целом выступает как сущностная дефиниция того, что обозначено в названии, - мирской власти, и легко видеть, как стилистические характеристики языковых знаков формируют ее образ и позицию воспринимающего текст.

Одним из чудесных свойств пушкинского гения было создание валидных, то есть ценностных для языкового сознания и мышления, высказываний14. Оптимальный выбор языковых форм в таких высказываниях представлен не в абстрактных схемах, но в наглядных образцах, в которых угаданы законы русского языка и пути его развития. Применительно к стилистическим характеристикам слова это особенно очевидно, ибо сущность пушкинской языковой реформы состояла именно в стилистическом упорядочении языка. В плане использования высокой лексики цветаевские тексты могут быть распределены как раз по тем типам, которые выделяются у Пушкина. Во-первых, это собственно языковое многоголосие, то есть введение в текст точки зрения, стоящей за славянизмами. Со второй половины 10-х годов и особенно в сборнике «После России», в цветаевских поэмах данная роль высокой лексики проявляется совершенно отчетливо15. Другой тип - это тексты, в той или иной степени ориентированные на евангельские, библейские сюжеты, молитвы. Речь идет и о циклах («Стихи к Блоку», «Георгий», «Подруга»), и о стихах, и о поэмах-сказках («Молодец»). Наконец, мы сталкиваемся с широким использованием славянизмов в «Крысолове» и в античных трагедиях, где идет речь об иных временных эпохах и об иной культуре. «Ариадна» и «Федра» - это уникальный опыт языкового симбиоза, осуществленный Цветаевой в жанре высокой драматургии. Ниже мы рассмотрим некоторые из языковых стратегий, представленных в трагедии «Ариадна».

Канон трагедии и поэтический язык Цветаевой

Г.О. Винокур писал, что «драматический язык был одним из больных вопросов русской литературной жизни в первые десятилетия XIX в.»16. Он выделял следующие характерные черты классической трагедии:

а) «.. .действующие лица не говорят, не беседуют, адекламируют»;

б) основной формой является монолог, чередующийся с «однострочными монологами» в виде реплик, представляющих собой «какой-то законченный микрокосм речи», так что «один собеседник произносит свою вторую реплику без всякого внимания к тому, что ему ответили на первую...»; в) высокий слог, который, «...между прочим, означал полное однообразие языка в трагедии в качестве совершенно твердой, условной нормы, непосредственно прикрепленной к самому жанру трагедии»17.

ЧУЖЕСТРАНЕЦ

Искупите!

ВОДОНОС

Третий корабль!

(III, 577)

При этом одна из речевых партий может строиться на автоповторе, на эмоциональной передаче одного и того же содержания, игнорируя реакцию другого, ср. в той же картине:

НАРОД

Чужестранец виноват!

ЭГЕЙ

Клятва царская - дана.

Не последует канат

Легкой прихоти ветрил.

НАРОД

Чужестранец виноват!

(III, 585)

Несвязанность реплик проявляется и в отсутствии «непосредственного перехода конца одной реплики в другую», что, как отмечает Г.О. Винокур, так ярко проявляется у Пушкина в повторе, в подхватывании вопроса собеседника. Сплетение речевых партий, если оно наблюдается, превращается у Цветаевой в виньетку, заключающую в себе прямое цитирование и таким образом указывающую на то, что собеседники слышат друг друга, ср. в партиях Ариадны и Тезея во второй картине, где в словах Тезея трижды повторяется мотив чести, далее следует цитирование и самоопровержение Тезея:

ТЕЗЕЙ

Отчей есть

Власть безжалостнейшая - честь.

Да свершится ж предначертанье.

АРИАДНА

Андрогеевыми чертами

Обольщенный - простит отец!

Но твоих воспаленным бредом Уст - заране ответ мне ведом: «Божества над мужами есть Власть безжалостнейшая».

ТЕЗЕЙ

{преклоняясь)

Несть.

(III, 597-598)

Следование канону проявляется и в том, что в трагедии есть хор (хор девушек, хор юношей, хор граждан), вестник, прорицатель и пр. Этими внешними формами Цветаева очертила и античный мир, и следование классической традиции. Но что происходит внутри этого канона? Г.О. Винокур назвал язык пушкинской драмы «своего рода лабораторией», и это определение может быть в полной мере отнесено к цветаевской трагедии. Чтобы разобраться в этой лаборатории, надо уяснить, что побудило Цветаеву обратиться к античному сюжету и к трагедийному жанру. Начиная с июля 1923 года черновые тетради полны записями о драматической трилогии (см. НСТ, 185-186 и далее). Это пересказ мифов, осмысление поведения героев, рассмотрение альтернативных ходов, в том числе в сравнении с Эврипидом, прозаические наброски будущих текстов. И античные сюжеты - не что-то далекое, а то, что непосредственно соединяется с личностью, жизнью и творчеством Цветаевой. Обдумывая спор между Ариадной и Тезеем после победы над Минотавром, Цветаева иронически замечает в скобках: «NB! что-то уж очень они торгуются, NB! вроде меня - в любви» (НСТ, 187). В другом месте она называет место событий - «сцену»: «...не театральную! моей души, где всё это происходит» (НСТ, 188). Записи о трагедиях перемежаются с множеством других - стихотворных, эпистолярных, дневниковых, некоторые делаются прямо на полях, а в декабрьской записи 1923 года за стихотворным наброском следует: «Смесь Тезея и собственной беды» (НСТ, 272)і9. Иначе говоря, античные трагедии - и «Ариадна» в особенности - могут рассматриваться как лирическая проекция внутреннего мира Цветаевой в контексте происходящих в ее жизни событий в той же мере, в какой таковыми являются ее стихи и лирические поэмы.

О лиричности «Бориса Годунова» пишет Г.О. Винокур. Он понимает лиричность многообразно: как подчинение драматического языка «лучшим образцам лирической поэзии XIX века», как непосредственную - на уровне конкретных лексем и сочетаний - связь трагедии Пушкина с его лирикой и поэмами. Речь идет также о лирическом переживании «национально-исторической темы». Для Цветаевой в античном сюжете главными являются любовь, страсть, выбор, смерть и бессмертие. Это то, что происходит и с ней, и это главные темы ее лирики. В прозаических записях будущей трагедии диалоги античных героев - смертных и бессмертных - представлены как едва ли не стенографированные разговоры любящих и мучающихся людей XX века. И весь арсенал поэтических приемов, своего индивидуально-авторского поэтического языка Цветаева впрямую использует в «Ариадне». Курсив и тире, разбивка на слоги и сильные переносы, звуковые сближения, внутренняя рифма, семантическая суггестия и экспрессивный синтаксис, гени- тивные метафоры, окказиональные формы множественного числа, риторические фигуры, внутренняя речь - всеми этими безошибочно опознаваемыми выразительными средствами цветаевского художественного языка насыщена трагедия «Ариадна». Приводить примеры здесь - едва ли не переписывать всю трагедию, ограничимся двумя. Первый - пример звукописи и авторского употребления форм множественного числа:

ВОДОНОС

Страшны беды и многи: Знобы, зуды, засуху, зной Ниспослали мстящие боги На наш град.

Груди, грозди, ручьи - иссохло Всё в раю сем -

(III, 576)

Второй - строки с внутренней рифмой и переносом:

АРИАДНА О, не клянись,

Гость! Колеблемая ветром Трость. Лозы моей заветной Гроздь. Всех жил моих живых - Г воздь.

(III, 608)

А то, что и как говорит Вакх о человеческой любви, вполне могло бы появиться в «Поэме Конца» или в стихотворении из сборника «После России»:

Любят - думаете? Нет, рубят Так! нет-губят! нет-жилы рвут!

О, как мало и плохо любят!

Любят, рубят - единый звук

Мертвенный!

(111,614)

И так же, как у Пушкина, тождественные либо чуть видоизмененные поэтические коммуникативные фрагменты присутствуют как в цветаевских стихах и поэмах, так и в трагедии «Ариадна», например: лютая юдоль (626)[10], ниже трав (626), в громах (600), Сдайся! (587), по тишайшему зову (619) (ср.: за тишайшую просьбу (И, 156) в стихотворении «Хвала богатым»); на весах нельстящих (ср.: на путях обратных (II, 218) в стихотворении «Минута»); не видь, не слышь (ср.: Не видь и не слышь и не будь (II, 216) в стихотворении «Заочность»); На - лбу крутобровом Что: кровь или нимб? (601) (ср. в стихотворении «Балкон»: Стиснутое в руке комочком - Что: сердце или рвань Батистовая? - II, 121); жаровни твоей угар (614) (ср. в стихотворении «В пустынной храмине...»: - Я буду крохотной Твоей жаровнею... — II, 130); Ибо всех радуший весче (ср.: После жизненных радуший... (II, 191) в стихотворении «Педаль»); фрагменты с такими лексемами и словоформами, как лепет, лепеты, трепет, щедроты, вздрог, воркот, взмах, занавес, тщета, тщиться, чан, дно, без дна, чаять, наитие, покамест, и многое, многое другое20.

Итак, персонажи цветаевской трагедии выражают свои мысли и чувства на том же языке, который присущ лирической героине Цветаевой. Г.О. Винокур разбирает также вопрос о языковой характеризации в «Борисе Годунове», об объеме и функциях просторечия, церковнославянизмов, «археологического» языкового слоя. Он пишет, что в стихотворных сценах «Бориса Годунова» нет языковых масок (это не исключает стилизации), а есть именно общее преобразование «единства слога». И с этой стороны можно видеть следование Пушкину в «Ариадне», ибо разные стилистические пласты более или менее равномерно представлены в речевых партиях разных персонажей. Конечно, есть некоторые преференции: например, разговорные идиомы представлены преимущественно в речевой партии народа (они и долженствуют выразить народное языковое мышление, ср.: Кость с мясом врозь Разошлась (580); От пирога ни корки нам Не видать! (584); О пятидесяти нам Головах обещан змей! (585), ср. также просторечную форму вотчим в речевой партии народа: Вотчимами разгромят Царство! - 585), а такие союзы, как ако и аще, представлены только в речи прорицателя: Цел, аки дух бесплотный', ...улыбался, аще Бог (624). Но вместе с тем притяжательные прилагательные типа сыновний, бессыновний, отчий, безотчий, отцов, царев, братний распространены по всему тексту (ср. также нечеловечья воля21 в значении «воля божества»); просторечная форма рухай легко соединяется с книжным гордец в речи Ариадны: Рухай, гордец, с горы! (598), ср. также: Так - рухают царства! (601), она же произносит не мене (Гпыб немоты — не мене Чувств ненадежен вопль — 600); и не у кого-нибудь, а у Тезея мы встречаем родительный на -у: Царь, не должно такого часу Длить! (595); Царь, не дли рокового часу! (595); Целы и без изъяну, - Что дерева весной! (629), да и в речи Вакха - та же форма: За века предугадана! Без разделу моя! (617); и не кто- нибудь, а Ариадна пользуется фольклорно-просторечным далече: Гостю - далече плыть! (603-607). В целом же, перифразируя Г.О. Винокура, можно сказать, что просторечие в «Ариадне» «скромное и мягкое» и чаще это вообще сигналы разговорности - устного канала коммуникации, «спонтанного» говорения, например, частица -то, выделяющая тему: Стыд-то стыд... (ср. в стихотворении 1922 года «Спаси Господи, дым!..»: Стар-то стар, сгнил-mo сгнил... — 11, 155), слово-отрицание нету в речи Миноса (Нету сердца в груди! - 591), разговорные синтаксические конструкции, ср.: Искусство, что ль, к одру пригвоздить Прокруста? (Тезей, 594). Следует сказать еще несколько слов об «археологическом слое». Цветаева вводит в «Ариадну» древнерусское шелом (Медный да в прах шелом! - 612), слово позорище в значении «зрелище» (От сих позорищ Долы дыбом и реки вспять! - 614), русские меры длины (В тоске и в дрожи Куда — за вёрсты Плывем? (577), при этом рифмовка — версты — заморских), высоты (- То старец с трех сотен Гранитных локтей — 627), счета (Груз Корабля — дважды седьмица Дев и юношей - 576)22. Подобные употребления, хотя и однократные, могут восприниматься как анахронизм, но здесь переходным мостиком выступает фольклор, а также и общность неязыковой соотнесенности - подобно тому как «для Пушкина слово витязь... имело значение русского эквивалента западному рыцарь»23. В трагедии «археологический слой» сочетается не только с Аида сенью, тартаром, девой Палладой, Зеве- сом/Зевсом, но и с розами, грезами, кущами, чащами, негами и лилиями. Но самым серьезным и объемным языковым пластом, вступающим в совершенно особое взаимодействие с индивидуально-авторским языком, является архаизированный церковнославянский пласт. Выше говорилось о возвращении к допушкинским канонам. В «Ариадне» оно проявляется и в «поэтических вольностях»24. В ряде случаев представлена рифмовка звука [е] вместо [о]: Семь утренних звёзд... Вставайте в отъезд... (575), во вселенной - уязвлённо (598), в других случаях замена [о] на [е] не обусловлена рифмой: Рокот моря — что рёв львиный (575); И — ложа скалистого Одр - твёрже нам взбит (612) — но Цветаева настаивает в примечаниях: «Слово рев прошу читать через простое “е”»; «Слово твёрже прошу читать через простое “е”»), дважды дано окончание -ыя/-ея в родительном падеже прилагательного женского рода: Злость - нет равныя во вселенной Минотавровой! (Ариадна, 598); Он - охраняет чадо Старости твоея! (Жрец, 622), многократно использованы варианты типа клянуся, страшуся, клоняся - и вместе с тем вёсл, чресл, русл, весл, усеченные формы прилагательных и причастий, включая искусственные формы, ср.: Дни последни кому ж лелеять, Как не первенцу? (Ариадна, 597); Уязвлённо Честь - чудовищнее стократ Минотавра (Тезей, 598); Дева низин и ниш, В гроте и в чаще Царствую- ща... (Тезей, 612); Не сожжен, а жгущ, Бьющ - тако огнь пурпурный Лемноса. Старец, сущ - Сын твой! (Прорицатель, 623); За ниспадша в хрипах Андрогея - Тезей на выкуп! (Тезей, 593). Г.О. Винокур пишет, что церковнославянизмы в «Борисе Годунове» «...являются хотя и заметной, но все же только частностью, одним из элементов языкового стиля, окруженным различными другими формами пушкинского поэтического языка» . Та же ситуация в цветаевском поэтическом языке в целом - и в языке «Ариадны». Но вот другое замечание - о том, что «...славянизмы в “Борисе Годунове” представляют собой лишь отличительные, заметные места в рамках обычного языка пушкинской поэзии...»26, - не может быть переадресовано «Ариадне» и цветаевскому поэтическому языку. Поэтические вольности - лишь незначительная часть архаизации языка трагедии. Архаизация пронизывает фонетику (Мужа знавшая рядом Божества не восхощет! - 618), лексику и словообразование, грамматику и синтаксис. Формы с приставкой пре- (пребудет, преносен, пребыл), с суффиксом -ец (старец, лукавец, нечестивец, святотатец, богоборец, провидец, окказионализм быкоборец), сложные существительные и прилагательные (скудосердье, чадолюбье, суеслов, богоравный, окказионализмы водокрутный, семиморский, но- вобрачье, двоедонный21) - вот лишь некоторые примеры производных книжных образований. М. Цветаева использует аористы повеле и рекла, причастные и деепричастные формы ждан (Входит сам Гость - коль ждан - 592), омрача, быв, дав, оказывает абсолютное предпочтение кратким формам прилагательного (дважды сир, щедр, храбр, мощен, косен, дрябл, неиспытан, не склонен, не силен, несведущ и др.), относящимся к «важному и высокому стилю» (по Ломоносову) формам превосходной степени с суффиксами -айш, -ейш, ср.: Так покарал Крит - Афины - за всех весен Наисладостнейшую... (576); Меж рукою и рукоятью - Честь, безжалостнейший канат', Отчей есть Власть безжалостнейшая - честь', Честь — безжалостнейший истец (597); Ревностнейшей из критянок, В сем чернейшем из капканов... (600); Страсть - страшнейшая из кар! (607); Слаще млека Пить на сладостнейшем из лож - Предназначена мне от века Здесь покоящаяся (613); И да будет кувшин — по жажде Сей изжаждавшейся меж чащ Деве... (616). Повторяясь в одной и той же синтаксической и стихотворной позиции, эта форма всячески подчеркивается, ср.:

АРИАДНА (подымая руку)

Возмездья меч!

Просьб - великая тщета!

Афродитою взята Я в любимицы - владычиц Сладостнейшею! В добычах - Ревностнейшею! В любви - Яростнейшею!

(111,605)

Язык трагедии насыщен причастными формами (полными и краткими), субстантивированными прилагательными (Злое стряслось! (575); Мысленное - вот явь, Плотское - вот завеса - 623). В «Ариадне» трудно обнаружить чтобы, зато легко - дабы, здесь нет потому что и так как, но есть ибо и зане, с которым строится не менее эффектный стихотворный пассаж, чем с формой превосходной степени, ср. в продолжении монолога Ариадны:

Зане: как глыба Страсть моя! Зане: на гибель Страсть моя тебе! Зане - Вещь, обещанная мне,

Взыщется с тебя не дщерью Смертною, а той, что зверю Льном повелевает быть.

(III, 606)

Сравнивая употребление зане в «Аргивянах» Кюхельбекера и в «Борисе Годунове», Г.О. Винокур пишет, что «...у Кюхельбекера это просто высокий, торжественный язык, “приличный” жанру и формальным качествам темы, но не связанный ни с характером действующего лица, ни с фактической стороной избранного сюжета»28. И такое объяснение кажется как будто вполне подходящим к цветаевской трагедии. Нужно еще отметить повелительное наклонение с частицей да (Да свершится ж предначертанье (597); Да не дождусь родин! Чад да не узрю! Жен да познаю хлад, Друга - измену! (613) - так строится вся клятва Тезея в четвертой картине) и использование да в качестве подчинительного союза чтобы: Львом и солнцем да предстал! (600). Наконец, требуют добавочных усилий для понимания конструкции с деепричастным оборотом и повелительной формой либо неполным согласованием по лицу типа Улыбку роджши - плачь! (616); Львов связующая нитью Льна - войти ему дав - выйти Дай (600); Клятву дав мне - даже в снах Чтить, осмелишься ли, прах, С небожителем тягаться? (607); Богам не чужд Быв, без меча - камыш Бо-лотный — не муж (596); Печаль твою уважив, - Жизни не теряют дважды! (604).

Генетико-стилистические варианты

Лексикон «Ариадны» полон библейскими, книжными, «высокими» словами и выражениями: елей, ладан, заповедь, с благой вестью, завет, завеса, персть (первым да встретит Сы-новнюю персть - 627), прах (в разных значениях, в том числе метафорически, ср.: Урны его прошу, - Боги! - щепотки праха, Пепла... (622) и ...осмелишься ли, прах, С небожителем тягаться? - 607), предел (Пределам твоим предел - 615), агнец, семь тельцов, мзда, риза, пажити, капище, хлябь, твердь, одр, тук, вития, пеплум, пурпур, ветвь, светильня, язва и пр. Нет слова мужчина', дева Ариадна именуется женщиной во вполне терминологическом контексте — после ночи, проведенной с Тезеем на Наксосе (Спи, юная женщина! - 611), в других же случаях представлены муж и жена, причем после той же ночи эти номинации применительно к Тезею и Ариадне приобретают и первое из значений, наличествующих в современном языке. Некоторые из вариантов, различающихся по полногласию, представлены только неполногласным вариантом: хлад (Жен да познаю хлад... - 613), глад (Ненасытен — и глада аччу... — 616), млеко (Да позабуду ж вкус Млека и тука! (612); Слаще млека Пить на сладостнейшем из лож... - 613), врата (Золотые врата афинские - 584), угль (Угль затверделый - Муж, а не пух! - 604). Вместе с тем наблюдается одновременное использование полногласного и неполногласного вариантов, ср.: из олимпийских глав (632) и хмеле-кудро-головый (617); синтагматическое соположение славянизма и русского варианта может обыгрываться, ср.: Страдай же, Как страждем мы! (Народ - Эгею, 582). Рассматривая вопрос о церковнославянских лексических вариантах в «Борисе Годунове», Г.О. Винокур отмечает, что они «свободно терпят при себе варианты русские», во многих случаях имеют вполне конкретную мотивацию, в целом же Пушкина привлекают «...вполне реальные смысловые и экспрессивные качества каждого данного славянизма в каждом данном контексте»29. Представляет интерес распределение некоторых вариантов в «Ариадне»:

Сей — этот — тот. По всему тексту сей является основным местоимением, указывающим на объект, входящий непосредственно в поле зрения говорящего либо в его жизненный мир: «.. .иссохло Всё в раю сем - (указывает на глаза) кроме ям Сих» (576); с семерыми вместе Сими — в родную сень (628), В сей предгромовой Ти-ши (629); на сей плошадй (583), сим мечом (596), дева сия, цвет сей (617), мужем сим (608), сия листва (607), перстов сих, сему гневу, сему делу (596), сему старцу (623), сих... очей (619), сию роскошь (593), сих... желез (613), под сим злорадным Знаком (631) и пр. Этот представлено в текстовой анафоре (Три заповеди должно чтить. А третий стих Этой заповеди... — 582). Указательное местоимение тот, та, те используется в трагедии неоднократно, подчеркивается, обретает дополнительную семантику и всегда указывает на отдаленность в пространственном отношении, ср.: «Между тем и страстью Нашей — меч» (604), «Но да сбудется воля тех\» (595); «И мало ей зеркала Тех игрищ и нег» (611). Сравнивая употребление се в «Борисе Годунове» и в «Аргивянах» Кюхельбекера, Г .О. Винокур выделяет строку Се нас ведет в их город Афродита! и пишет, что у Пушкина се «...качественно не имеет ничего общего с условным употреблением славянского се в сочетании с Кронидом, Афродитой или пергамлянами»30. В «Ариадне» сей также появляется в сочетании с Афродитой: Афродитины - се - дары (598). Но легко видеть, что употребление данного местоимения в трагедии Цветаевой системно, и дейктические сей - этот - тот полностью соответствуют своим значениям: «ближайший» — «близкий» — «отдаленный». Данное распределение представляется важным для моделирования всего мира трагедии. В качестве исходных дейктических координат берутся те, что присущи церковнославянскому языку, и именно они вводятся как естественные для языкового сознания участников.

Ныне, нынче, теперь — днесь. В третий раз нынче корабль Выплывает (576); Завтра уже - без завтра Дева, что без вчера Нынче (591); Теперь игре моей конец. Приветствую тебя, отец и царь (590); Нынче смерти его канун! (591); Ибо злейшее, что теряю Днесь... (594); Пытке моей три дня Нынче... (621); Ныне выцветшие пятна, — Пурпурные и поднесь! (605). Обращает на себя внимание отсутствие сегодня, сейчас. Доминирует разговорное нынче.

Город - град. Что за город, где по ночам Не младенцы - матери плачут! Ты скажи-ка мне, водонос, Этот город - впрямь ли Афины? (Чужестранец, 575); Страшны беды и многи: Знобы, зуды, засуху, зной Ниспослали мстящие боги На наш град (Водонос, 576); Этой крови узревши рдянь, Царь, сними роковую дань С града грешного (Тезей, 593); Нет цепей! Волен град мой! (Тезей, 602); На дворцовую площадь Выйдя - Фив Семивратных, Града новой зари, Ариадне и Вакху Фимиам воскури! (Вакх, 619); В град, не бывавший пленным! (Жрец, 622); На дел моих грохот Не-мотствуешь, град? (Тезей, 629). Основной вариант - град, сменяющий в трагедии первые употребления полногласного варианта. Распределение вариантов не зависит от говорящего (поскольку Чужестранец - это бог Посейдон). За исключением Что за город..., представлено конкретно-референтное употребление. Обращение к полногласному варианту сопровождается актуализацией стилистического смысла «разговорность» (устный канал коммуникации - Ты скажи- ка...). Неполногласные варианты согласованы со своим стилистическим окружением и входят в тропы.

Берег — брег. От Афин белых брегов К берегам мощного Крита Пусть корабль тронется. Это к брегам критским В третий раз нынче корабль Выплывает (Водонос, 576); Семь юнцов покидают брег В жертву красному Минотавру... (Хор юношей, 578); Не токмо Девами - опасен брег (Ариадна, 606); О, тучи крыл, Стрел над афинским брегом! (Эгей, 622). Преобладает вариант брег. Употребление вариантов в синтагматическом соположении указывает на отсутствие стилистического противопоставления. Во всех примерах - конкретно-референтное употребление, но в высказывании Ариадны - референтная нейтрализация: брег - это и Афины, и суша. В трагедии Тезей связан с морем, с Посейдоном: Хлябь - наш хор! (605), а Ариадна - со скалой (на острове Наксос Скала со спящей Ариадной — 610) и, неоднозначным образом, с твердью: И не приторная смесь Робости и скудосердья, Именуемая твердью, Честью девичьей (605).

Ночь — нощь. Что за город, где по ночам Не младенцы — матери плачут! (Чужестранец, 575); День и ночь Кровь и елей Льются (Водонос, 575); Гнев на тебя, о мощь, Давшая - овном лечь Клятву. Рабыней в нощь Швыр-нувшая меч (Тезей, 596); По тишайшему зову - В нощь! К былому на грудь! (Тезей, 619); «Но зачем же, двужалый, Ночь была нам вдвоем?» (Тезей, 619); Ночь не добрее дня, День не добрее ночи. Пытке моей три дня Нынче, в огне три ночи Вьюсь... (Эгей, 621). Преобладает вариант ночь (по ночам — отсубстантивное наречие). В высказываниях Водоноса и Эгея важно прежде всего соположение ночь/день. Нощь и ночь появляются в речи Тезея в его разговоре с Вакхом и почти непосредственно следуют друг за другом, при этом подчеркнута именно ночь. Есть ли здесь вообще противопоставление, или речь идет о чистой вариативности? Оба варианта представляют собой метонимию. Имеет значение стилистическое окружение: с одной стороны - по тишайшему зову, с другой - двужалый, хотя и являющееся сложным словом, но формирующее речевой акт обиды, что включается в обиходно-бытовое общение. Однако ночь конкретно-референтна и связана с прошлым, в то время как в нощи (ср.: выше о бреге) соединены и прошлое, и будущее, то есть нощь оказывается более объемной по экстенсионалу, чем ночь. Здесь раскрываются — или апробируются — новые возможности традиционных противопоставлений.

Дерево — древо. Громче смола из древа, Громче роса на куст... (600); Целы и без изъяну, — Что дерева весной! (629); Не цвести вторично древу! (616). Семантически варианты эквивалентны, однако полногласный вариант поддержан народно-разговорной формой множественного числа и формой на -у родительного единственного у существительного изъян.

Огонь — огнь. Дым очагов Никнет. С небом огонь дружен! (575); Хватче Минотавра, Злей Зевесовой грозы - Огнь неистовости тварной, Страстью названной (617); Не сожжен, а жгущ, Бъющ — тако огнь пурпурный Лемноса (623). Оба варианта использованы тропеически - метонимия и метафора. Огонь имеет отчетливую соотнесенность с обиходно-бытовым пространством.

Ветер — ветр. Задуть, задуть, О ветр, помоги Светильню Напрасных дней... (579); Ветр семиморский, Славь быкоборца! (609); И не знать, как ветер свеж... (628). Варианты согласованы со своим стилистическим окружением.

Пепел - пепл. Отвечает вдвойне Сын за пепел и пурпур отчий (581); Семи вёсен пепл — и дым Семи юношей с восьмым (626). Варианты равноправны.

Овца - овн. Смирней овцы... (580); Пусть с твоим наравне Встанет, белого овна кротче (581); ...о мощь, Давшая — овном лечь Клятву (596); Море, море... кабаном трущобным Выбесившись, белым овном Ляжешь... (625); Что - овцы под крышу! (629). Различие по полу в данном случае нерелевантно, ибо представлены сравнения и метафоры. Варианты четко противопоставлены стилистически («разговорность» - «возвышенность»), но для Цветаевой весьма характерен контраст в пределах одного сочетания или высказывания: выбесившись... овном.

Зеркало — зерцало. Афродитины - сё — дары. Высшей воли её зерцало... (598); Покамест необъятный Путь - зерцалом из зерцал - Прочь! (605-606); «Ду-ша неустанна в нас... И мало ей зеркала Тех игрищ и нег» (611). Здесь вновь уместно замечание Г.О. Винокура об экспрессивных качествах славянизма в каждом данном контексте. Казалось бы, варианты равноправны, а между тем они не взаимозаменяемы, замена привела бы к утере смыслового оттенка: например, вполне конкретный морской путь в Афины обретает новое смысловое измерение благодаря метафоре.

Парус - ветрило. Парус смертной ладьи... (581); Не последует канат Легкой прихоти ветрил (Эгей, 585) - этот пример прочитывается и по прямому, и по переносному значению, ибо канат - метафора царской клятвы; Парус, В море! (587); Меч окрашен! Парус полн! (602); Ставь ветрила, Кормчий! (609); название пятой картины - ПАРУС (621); Жертвенная ладья С парусом белым внидет (622); «Целым твой сын плывет - Белый, как вал об скалы - парус» «Тело мое везут - Черный, чернее горна В полночь — в ветрах лоскут». Парус провижу — черный (622); Ветр, не щади ветрил! (625); Что за парус Там, что ворон меж ветрилі (626); Не в яростном споре Ветров и ветрил... (627); «В пепле себя сокрыл — Черных, чернее вара Смольного, жди ветрил» (630); Вот почему забыл Переменить ветрило (630). Варианты равноправны, однако ворон меж ветрил и ветров и ветрил создают изящное звуковое сочетание.

Порог - праг. Все пороги ему - путями! (589); Да не коснусь челом Отчего прага! (612) - стилистическое согласование.

Путь - стезя. По стезе лазурной Им - везти доверяю урну... (594); Покамест необъятный Путь - Зерцалом из зерцал - Прочь! (605-606).

Голос - глас. Гнев на тебя, о глас Древа, травы, ручья... (596). Стилистическое и референтное согласование (форма единственного числа указывает на родовой референциальный статус, то есть на умопостигаемое (виртуальное) пространство). Вакх в трагедии первоначально выступает как Голос, важным является именно способ восприятия: голос Вакха воспринимается непосредственно (хотя, поскольку он один из богов, вполне мог бы иметь глас).

Глаза — очи. Вставай, кто, как дух бродячий, Очей не смыкал! (Вестник, 574); Каб от слез смертным очам Слепнуть - глаз не было б зрячих! (Чужестранец, 575); «...иссохло Всё в раю сем - (указывает на глаза) кроме ям Сих» (Водонос, 576); Очам Предстанет немедленно (Эгей, 583); Увозите же за моря Сына: жизнь и глаза мои! (Эгей, 584); Плакальщиком смежу Очи... (Тезей, 596); Пусть свет померкнет Глаз моих! (Тезей, 607); ...ибо всех радуший Миносовых весче знак Ока их... (Ариадна, 608); Но в глазах ее - чаны Слез в двусветную рань! (Тезей, 620); Море, море, что несешь нам? Слезы, слезы ли очам? Что - очам Выявишь? (Хор граждан, 625-626); Не привечен Ни взглядом очес! (Тезей, 629); Когда свет немил, Черное - оку мило (Тезей, 630); В час осыпавшихся вёсен, Ран, неведомых врачам, Черный, Черный лишь преносен Цвет — горюющим очам. ... Черный, черный оку — зелен, Черный, черный оку - свеж. Черный, черный оку — красен, Черный, черный оку - мил. Как боец усталый - лога, Око жаждет черноты. ...Черный, черный оку - внятен, Черный, черный оку — благ. ... Черный, черный лишь не режет Цвет - заплаканных очей. ... Черный, черный оку - светел, Черный, черный оку - бел (Хор юношей, 631). Доминантный вариант — очи (представлен в единственном и во множественном числе, в разных падежах, включая форму очес). Очи наследуют сочетаемость, типичную для глаз, ср.: «заплаканные глаза» - заплаканных очей\ «сомкнуть глаза» — очей не смыкал, «глаза ослепли от слез» — от слез смертных очам Слепнуть, «цвет (свет) режет глаза» - Черный, черный лишь не режет Цвет - заплаканных очей. Может показаться, что в одном случае глаза — ямы возможны только глаза. Резкий стилистический контраст действительно есть в строках Уж не глазами, а в вечность дырами Очи, котлом ведёрным! (II, 240) в стихотворении «Под шалью», но не в трагедии, где очи (подобно местоимению сей) являются стандартной, лишенной дополнительного оттенка номинацией.

Зрачок, глаз - зеница. Из-под зениц - выхвачу! (608).

Вежды - веки, глаза. О, да бежит от вежд Сон вероломный! (612); Вежд крылатым взмахом - Эти розы станут прахом (616).

Зрак, взор - взгляд. Знаешь ли о том, что пуст - Зрак ее! (Ариадна об Афродите, 608); Новый облик, и новый Взгляд, и новая поступь... (Вакх об Ариадне, 619); Взор изощряю слабый... (Эгей, 621). Пуст зрак есть, собственно говоря, перевод словосочетания «пустой взгляд» применительно к богине.

Уста - рот, губы. Меж мечом и рукою - уст Клятва (597); Стон уст Слышишь? (576); Но твоих воспаленных бредом Уст - заране ответ мне ведом... (598); Покамест не познал Уст моих... (606); Небожительницы дар, Уст ее — отвергнуть — прелесть — Кто б осмелился? (607); Запродан Ей, моих коснувшись уст (608); Ду-ша неустанна в нас, И мало ей уст... (611); Влажных чураться уст Девы и нимфы - Облачными клянусь Лбами Олимпа. Судьбы и рты сдвоив, Вплоть до укуса Смертного... (612); Не в море, а горе Се-бя утопил! В уст - собственной пене... (627). Вариант уста имеет абсолютное преобладание - и в конкретных, и в неконкретных референтных употреблениях. Сочетание судьбы и рты, где, казалось бы, более естественны уста, говорит о снятии стилистического противопоставления.

Лоб - чело. Не про нас. Лоб-то за морем тряс! (Народ, 581); Или рогом в лоб? (Ариадна, 600); Без дна наших чаяний Чан, мысль - выше лба! (Тезей, 611); Да не коснусь челом Отчего прага! (Тезей, 612); Обличитель лбов - Кто ты? (Тезей Голосу, 614); Лба доверчивую кротость Злыми бороздами опыт Выбороздит (Голос, 616); Лоб - обручем сперт! (Тезей, 630). Картина, обратная паре губы - уста, ибо преобладает лоб. Возможно, играет роль тот факт, что в основном представлена метонимия (а также и семантика разговорности в двух первых примерах).

Щеки - ланиты. Развевался плащ его алый, На щеках - юность цвела, На устах - мудрость играла (576); Гладь ланит Жилами избороздит... (616). Варианты равноправны.

Лицо - лик. Не прикрыв лица, Безоружным предстать клялся (597); Мужу, светлому лицом, Афродита, будь лучом! (600); ...вдоль пены кормовой Проволакивая мой Лик и след Белый беден Свет! (603).

Груди - перси. Груди, грозди, ручьи - иссохло Всё в раю сем... (576); Накажи меня за дерзкий Домысел: другому - персей Дрожь? (605); Богинь и нимф Гсудъ - не тот же ль лабиринт? (606). Выбор груди в первом примере мотивируется специальным значением, отсутствующим у перси.

Палец - перст. Ибо злейшее, что теряю Днесь — не воздух и не перстов Ощупь... (594); Легче клыки развесть Вепрю — перстов сих! (Тезей); Громче на круге солнечном Тень подымает перст (599).

Шея - выя. Семь тельцов подставляют выю (579). Внутри высказывания - стилистическое согласование.

Ладонь - длань. Гнев на тебя, о длань! (596); Изведаешь, сколь веска Длань Тезеева! (613); Доля: сжатая ладонь! (626). Каждому из вариантов соответствует его естественное языковое окружение.

Рука - мышца. ...Бессмертие охватишь — Мышцами (606); Навстречу не вышел, На мышц моих мощь Скло-нить свою ношу... (630). В других примерах мышца не заменяется на рука и означает «мускул»: И сие любовью Величаете? Мышц игра — И не боле! (614); ...и был Андроген найден Мертвым... В роскоши мышц и чар! (576); Гнев на тебя, о мышц Роскошь! (596). В сочетании мышц роскошь использование варианта привело бы к сужению значения.

Волосы, волоса - власы. Рвите ризы и волоса... (578).

Дитя - чадо. Ни оставим ни чад, ни дел... (579); ...что мать - Над дитятею (590); Не утехою - супругой, Матерью грядущих чад В дом войдешь... (604); За единый взгляд Косвенный — дитя из детищ Афро- дитино! - ответишь Всем (606); Чад да не узрю! (613); Он охраняет чадо Старости твоея! (622); В пы-лу чадолюбья И в пепле тщеты... (627). Чадо выступает как основная номинация.

Мать - матерь. Матерь, плачь! Первенец, кличь! (576); Забудь, забудь, матерь, - Коих спасти бессильна! (Хор граждан, 579); Афродитою с самых ранних Лет обласкана я: что мать - Над дитятею (590); Матерь узрею! (609); Мать бездетная, готовь Скорби черное убранство! (Хор граждан, 628).

Дочь — дщерь. В наготе тронного зала Что ты делала, дочь? (Ми- нос, 590); Дочь - увы! - хороша замена! - Вместо сына (Минос, 592); Сын - утесом, а дочь утехой Создана, мотыльком жилья (Ариадна, 592); Дщерь, вручи золотую чашу Гостю (Минос, 595); Вещь, обещанная мне, Взыщется с тебя не дщерью Смертною, а той, что зверю Льном повелевает быть (Ариадна, 606). Распределение вариантов мотивировано: дочь и дщерь в позиции обращения разделяют ситуации семейного и официального общения, дочь появляется в соположении дочь - сын (ср.: «день - ночь»).

Старец - старик, старый. Старцы плачут! Злое стряслось! (Чужестранец, 575); Содрогнись, выслушай, старый... (Водонос, 575); Сам слыхал от старух Старых да стариков... (Народ, 581); Вязать Старца злостного! (Народ, 585); Граждане, чтятся в этом краю Гости и старцы. Кто бы он ни был - Старец и гость. Старцу - отмщенье? Старца — под стражу? (Тезей, 586); Но, изощрив удар, Старец, - еще победа! Не подъяв меча, Старец, победа тяжче (Прорицатель, 624). Доминирует старец. Старый и старик отчасти мотивированы социальной характеризацией.

Единый - один. Сын один У царя (Народ, 581); Царь единого блюсть не вправе (Чужестранец, 582); Канат - Клятва царская, - одна! (Эгей, 585); Милых много, один — милей! Меж единственными - один (Ариадна, слова Афродиты, 589); ...единый, а не любой, Завтра выведен на убой Будет (Тезей, 594); За единый взгляд Косвенный... (Ариадна, 606); ср. также: Недвижен век. Единожды был мне дан (Ми- нос, 591). Сравнение вариантов осложняется их неравноценностью по употреблению в одной и той же синтаксической позиции, по возможности смыслового противопоставления. В тех случаях, когда эти факторы отсутствуют, варианты равноправны.

Золотой - златой. Золотые врата афинские (584); Мой клубок золотой и ровный... (589); «Золотой невестин Дар - подальше спрячь!..» (589); ...золотоголоску Мяч... (590).

Молодой - младой. Молодого мертвого сына Отвозить... (Водонос, 576); «...Лавр и радость на лбу младом...» (Ариадна, слова Афродиты, 590).

Известный - ведомый. Слов ведома суетность! (583); Так из ведомых мне... (593); ...заране ответ мне ведом... (598); Судьбы твоей волокна Ведомы ль тебе? Ведомо ль на повороте Ждущее? (606). Использован только один из вариантов.

Здоровый - здравый. Невредим и здрав Возвращайся в родную землю! (Ариадна, 597); Но невредим ли? Но Здрав ли? (Эгей о Тезее, 624). Опять-таки предпочтение церковнославянского варианта.

Знать (узнать, познать) - ведать, изведать. О том, что смертных Дев - любили божества, Ведаешь? (607); Покамест не познал Уст моих... (606); Спит, скрытую истину По-знавшая душ (610); Жен да познаю хлад Слуг да познаю лесть, Царства разъятье! (613); Изведаешь, сколь веска Длань Тезеева! (613У, Дева, познавши мужа, Спит... (614); Уступи, познавший много... (619). Ведать и изведать выступает вместо знать и узнать в типовых для двух последних глаголов употреблениях. Познать в том специфическом значении, которое представлено в познать мужа, наделено высоким стилистическим смыслом.

Видеть, увидеть - зреть, узреть. Этой крови узревши рдянь... (593); Гекатомбы, каких не зрел Мир - еще! (594); Что там за поворотом? Лучше не видь, не слышь! (Ариадна, 600); Мир не полностью узрев, Брат, опомнись! (Ариадна, 606); Брата узрею! Матерь узрею! Жатву узрею\ (609); Но дважды узревший свет (615); Прах твой узреть хотя бы! (621); Бе-ду издалече Уз-ревши с высот... (627). Абсолютное преобладание церковнославянского варианта.

Считать, думать - мнить. С тем суждено ль мне встретиться, Коего богом мню? (599); Дивом Мнишь? Деву, Мнишь, отстаиваешь? (616). Тот же случай.

Молчать — немотствовать. Так в немотствующей золе Пепелища - алмаз неплавкий: Честь (594); На дел моих грохот Не-мотствуешь, град? (629). Этот любимый Цветаевой эффектный глагол усиливает свой эмоциональный заряд благодаря разбивке и заполнению собой почти всей стихотворной строки.

Рдеть - краснеть. Да рдеет меч! (593); Но здрав ли? Всё так же ль рдея... (624); ср.: также: Этой крови узревши рдянь... (593).

Рожать - рождать. Лучше б вовсе в эту жизнь, - В коей правды не дождаться, — Не рождать и не рождаться... (628); Улыбку рождши — плачь! (616).

Подъять - поднять. Правой моей подъятье! (Тезей о руке, 597); Пасынка и святотатца Гоуз - отважишься ль подъять? (607); Не подъяв меча, Старец, победа тяжче (624).

Возьми - приемли. Приемли меч! (592); За богиню тебя приняв, Я даров твоих - не приемлю (597). Наблюдается своеобразная «пересадка» стилистически высокого варианта в типовое окружение нейтрального, вследствие чего славянизм приобретает более конкретное, «материальное» значение.

Нет - несть. Вставайте в отъезд, Которому несть Возврата! (Вестник, 575); Нету девушки долгие слез! (Ариадна, 591); Нету сердца в груди! (Минос, 591); «Божества над мужами есть Власть безжалостнейшая». - Несть. (Ариадна - Тезей, 598); Кроме добрых В сердце — несть Мыслей (Тезей, 604); Мстительней олимпиек Несть, и не мыслит мысль (Прорицатель, 632). Распределение вариантов мотивировано содержанием и ситуацией общения (при этом царь Минос запросто говорит нету).

Разбор вариантов показывает, что здесь нет однотипных решений: мотивация выбора соседствует с отсутствием мотивации (впрочем, и в отношении «Бориса Годунова» Г.О. Винокур пишет о рискованности утверждения, что мотивирован каждый лексический вариант31); в одних случаях присутствует стилистическое согласование, в других - «пересадка» славянизма в языковое окружение его «нормативного» двойника; в одних случаях варианты равноправны, в других выделяется доминантный вариант. Существенно то, что в подавляющем большинстве случаев доминантным (а подчас и единственным) является именно славянизм, и это, вкупе со всем сказанным, подтверждает мысль об исключительной роли церковнославянского пласта в языке трагедии. В ней в конечном счете сополагаются и взаимодействуют два языковых сознания: то, что воплощено в цветаевской лирике и в ее индивидуальноавторских приемах, и то, что исходит от церковнославянского языка; при этом первое из них втягивает в себя второе, «присваивает» его, ибо цветаевские приемы (это особенно ярко видно на примере с превосходной степенью и союзом зане - как, впрочем, и в других случаях) распространяются на весь корпус церковнославянизмов. Так возникает вопрос о лирической функции лексем, представляющих этот стилистический пласт. Г.О. Винокур так определил основную функцию церковнославянизмов в «Борисе Годунове»: «...это осуществляемое через их посредство лирическое осмысление национально-исторической темы»32. Тема, которая волновала Цветаеву, не была ни национальной, ни исторической, она была вечной. Это тема любви и страсти, прежде всего страсти, и затем уже смерти и бессмертия. Черты допушкинского канона, на которые указывалось, лишь подчеркивают вневременность этой темы, а церковнославянское начало укрепляет эту вневременность. В античном сюжете Цветаева увидела персонифицированное раздвоение составляющих любви (главным образом мужской): Тезей и Вакх. Слово любовь звучит в трагедии лишь однажды - в монологе Вакха, и об этой любви Вакх говорит, что она бревна дубовей И топорнее топора (614). Шепчет во сне Ариадна: Люблю! (611) - и знает, что она имеет в виду. Знает про себя и Тезей. Но как же он называет чувство, испытываемое им к Ариадне? Здесь необычайно эмоционально и мощно звучит церковнославянское слово: алчба, жадная алчба. Суждение Тезея - Тела насыщаемы, Бес-смертна алчба! (611). Вот то, что не могла бы произнести Ариадна. Алчба Тезея - Плотскою страстью прозван Вепрь тот (Прорицатель, 624). И Ариадна это прекрасно понимает: Преступишь страсть. Змеиного укуса Явственнее, мужем сим Быть мне брошенною! Дым - Страсть твоя. Костер из стружек - Страсть твоя! (608). Это весьма далеко от того, что испытывает Ариадна: ...как глыба Страсть моя! ...на гибель Страсть моя тебе! (606). И доказательство правоты Ариадны предъявляется немедленно: риторика Вакха оказывается неотразимой, и, отступаясь от Ариадны, не узнав ее выбора, Тезей заботится лишь о том, чтобы «сохранить лицо»: мол, не к трусу влеклась, не к предателю, уступил, но любя (620). А в сущности слова Вакха Тезею, - слова, в которых сконцентрирована суть трагедийного мироощущения, - должна была бы адресовать Тезею Ариадна:

Между частью и вечностью

Выбирай, - выбор твой!

(111,618)

Пушкин, скорее всего, не одобрил бы цветаевской концепции, а вот язык, хочется думать, его бы заинтересовал. И, как ни избито теперь звучат цветаевские цитаты, хочется напомнить: Прадеду - товарка: В той же мастерской! (II, 286).

1. Томашевский Б.В. Стих и язык. М.-Л., 1959. С. 342.

2. Чернышев В.И. Заметки о языке басен и сказок В.И. Майкова // Чернышев В.И. Избранные труды. В 2 т. Т. 2. М., 1970. С. 50.

3. Ильинская И.О. Лексика стихотворной речи Пушкина. М., 1970.

4. Иванова В.В Высокая и поэтическая лексики // Языковые процессы современной русской художественной литературы. Поэзия. М., 1977.

5. О языке Пушкина и современном языковом сознании см. также: Ревзина О.Г. Язык и время в пушкинском поэтическом контексте // Пушкин и поэтический язык XX века. М., 1999.

6. Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII— XIX вв. Изд. 3-є. М., 1982; Виноградов В.В. Язык Пушкина. Пушкин и история русского литературного языка. М.-Л., 1935; Виноградов В.В. Стиль Пушкина. М., 1941; Винокур ГО. Наследство XVIII в. в стихотворном языке Пушкина // Винокур Г.О. Избранные работы по русскому языку. М., 1959.

7. Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII— XIX вв. С. 259.

8. Винокур Г.О. Язык «Бориса Годунова» // Винокур Г.О. Избранные работы по русскому языку. М., 1959.

9. Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII- XIX вв. С. 260, 262. Это взаимодействие особенно интересовало В.В. Виноградова, о чем он писал уже применительно к «Житию протопопа Аввакума» (см.: Виноградов В.В. О задачах стилистики. Наблюдения над стилем Жития протопопа Аввакума // Виноградов В.В. О языке художественной прозы. Избранные труды. М., 1980).

10. Успенский Б.А. Краткий очерк истории литературного языка (ХІ-ХІХ вв.). М., 1994. С. 174.

11. Там же. С. 174, 176.

12. Там же. 181.

13. В дальнейшем в фокусе внимания оказывается проблема интертекстуальных связей пушкинских текстов с евангельскими и библейскими, и при этом собственно языковой аспект отходит на задний план. См.: Гаспаров Б.М. Поэтический язык Пушкина как факт истории русского литературного языка // Wiener Slawistischer Almanach. Sbd. 27. Wien, 1992. Собственно, та же тенденция наблюдается и в цветаеведении, см.: Мещерякова И.А. Библейские мотивы в поэзии М. Цветаевой. Автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 2000.

14. О валидных высказываниях см. подробнее: Ревзина О.Г. Язык и время в пушкинском поэтическом контексте // Пушкин и поэтический язык XX века. М., 1999.

15. Об этом см.: Ревзина О.Г. Выразительные средства поэтического языка М. Цветаевой и их представление в индивидуально-авторском словаре // Язык русской поэзии XX века (сборник научных трудов) / Отв. ред. В.П. Григорьев. - М., 1989.

16. Винокур Г.О. Язык «Бориса Годунова». С. 301.

17. Там же. С. 301,303,305.

18. Там же. С. 307-308.

19. Следует еще учесть позднейшие автокомментарии, см., например: НСТ, 297, 299.

20. Да и сама «Ариадна» стала источником для автоцитат, ср. слова Миноса: ...весть, Что на Кретосе сердце - есть (III, 594) - и Мы ж - в ком сердце - есть... (II, 351) в «Стихах к Чехии».

21. Та же форма без отрицания - в цикле «Куст» (1934): Не доли собачьей Моей человечьей... (И, 317).

22. При этом в других случаях используется номинация из числительных с внутренней формой: Трижды восемь весен тому... (III, 576); Ненадежны восьмижды девять! (III, 597).

23. Винокур Г.О. Язык «Бориса Годунова». С. 323. В этом плане интерес представляет и то, что фигурирующий в первой картине «Ариадны» корабль (заимствование из греческого) в дальнейшем сменяется ладьей (в одном случае - в речи Тезея - челн: Дева, в челн! - III, 602), а корабельщики - гребцами.

24. О «поэтических вольностях» и постепенном отказе Пушкина от условностей стихотворного языка см.: Винокур Г.О. Наследство XVIII в. в стихотворном языке Пушкина. С. 341 и далее.

25. Винокур Г.О. Язык «Бориса Годунова». С. 310.

26. Там же. С. ЗІ 1.

27. В черновой тетради М. Цветаева записывает: «Эпитеты к Вакху: двусущий, двуединый, двусердый, двуличный, двудонный (двоедонный). Кубок двое- донный» (НСТ, 299).

28. Винокур Г.О. Язык «Бориса Годунова». С. 309.

29. Там же. С. 310, 308.

30. Там же. С. 308-309.

31. Там же. С. 310.

32. Там же. С. 317.