СОСЕДИ СКИФОВ И ДРУГИЕ НАРОДЫ СЕВЕРНОЙ ЕВРАЗИИ В СКИФСКУЮ ЭПОХУ

Мы уже говорили, что скифы, как непосредственные соседи греческих городов Причерноморья, были известны античному миру лучше других народов Восточной Европы и их история и культура получила в античной литературной традиции наиболее полное отражение.

Для I тыс. до н. э. почти на всем его протяжении мы располагаем лишь одним более или менее развернутым описанием этнической карты интересующей нас территории — той, которую представил в своем Скифском рассказе Геродот. Правда, авторы, жившие около рубежа н. э. и обращавшиеся к тем же областям ойкумены, — Страбон, Плиний, Птолемей и др., — судя по всему, широко пользовались сочинениями своих предшественников, и многие из их сведений отражают не столько реальность их собственной эпохи, сколько более раннюю ситуацию. Но, поскольку в таких описаниях зачастую смешана информация, относящаяся к разновременным пластам, реконструировать по ним определенные синхронные срезы и тем более датировать их с удовлетворительной точностью, как правило, затруднительно. Поэтому основным нашим путеводителем по этногеографической карте рассматриваемой территории будет все тот же Геродот.

СЕВЕРНЫЕ СОСЕДИ СКИФИИ

При описании различных народов Восточной Европы и при определении территории их обитания точкой отсчета Геродоту практически всегда служат земли, заселенные скифами. Более того, у него по существу обозначены лишь две группы известных ему народов этого региона — северные и северо-восточные (или, по другому толкованию, восточные) соседи Скифии.

Отдельные из тех народов, которые непосредственно граничили со Скифией на севере, Геродот упоминает неоднократно, но более или менее целостно этногеографическая ситуация в этих областях обрисована у него в трех контекстах. Во-первых, уже рассмотренное выше описание системы расселения различных групп самих скифов (IV, 17 сл.) включает и указание на то, какой народ живет «выше» (т. е. севернее, дальше от черноморского побережья) соответствующего скифского племени. Это описание ведется последовательно с запада на восток, и соот-ветственно в той же последовательности названы северные соседи скифов: по течению Гипаниса (Южного Буга) выше каллипидов, алазонов и скифов-пахарей обитают невры, в левобережье Борисфена (Днепра), над скифами-земледельцами, живут андрофаги, еще восточнее, над областью обитания скифов царских, расположена территория народа мелан- хленов, а за Танаисом (Доном) лежит «уже не скифская земля», здесь живут савроматы, а выше их — будины.

Вторично северных соседей скифов Геродот перечисляет в том разделе своего труда, где дается описание пределов уже упомянутой «четырехугольной Скифии»: здесь прямо указано, что с той стороны, которая обращена «внутрь материка» (т. е. на север), начиная от Истра (Дуная), «Скифия ограничена вначале агафирсами, после неврами, затем андрофагами и, наконец, механхленами» (IV, 100). Мы видим здесь тот же ряд народов, перечисляемых последовательно с запада на восток и лишь дополненных западными соседями невров — агафирсами, живущими, судя по всему, западнее бассейна Гипаниса.

Наконец, в третий раз северные соседи скифов названы при описании маршрута движения вторгшегося в Скифию персидского войска под командованием царя Дария. Указанная у Геродота протяженность этого маршрута, по мнению большинства исследователей, явно преувеличена [Черненко 1984]. Но для нас в данный момент важна не мера достоверности этого рассказа, а то, что маршрут персов, в соответствии с фольклорными клише, представлен здесь как пролегающий по периметру всей Скифии [Раевский 1985, 68—70]: переправившись через Истр, Дарий прошел насквозь всю эту страну с запада на восток — очевидно, вдоль морского побережья, а затем, перейдя Танаис и продвинувшись к северу по восточной ее границе — по земле соседних савроматов — и потерпев неудачу при попытке вновь вернуться в землю скифов, был вынужден идти на запад через земли всех северных их соседей.

Такое троекратное повторение практически идентичных данных о северных соседях скифов позволяет отнестись к ним со значительной долей доверия. Труднее наложить области обитания перечисленных на-родов на реальную карту Восточной Европы, в том числе — археологическую. Выше, при анализе вопроса о локализации различных групп скифов, уже говорилось, что в науке предложены два основных ее варианта. Согласно одному, те племена, которые Геродот причисляет к скифам, занимали как степную, так и лесостепную области Северного Причерноморья, а северных соседей Скифии следует локализовать выше — в лесной зоне. Так, Б. А. Рыбаков [1979] приписывает неврам милоградскую археологическую культуру, занимавшую в I тыс. до н. э. области в бассейне Верхнего Днепра и Припяти, андрофагам — распространенную к северо-востоку от милоградской днепро-двинскую культуру, а будинам — юхновскую культуру в бассейне Десны и Сейма. Все эти культуры принадлежат к кругу так называемых городищенских культур лесной зоны Восточной Европы (это обобщенное название происходит от наличия у этих племен городищ, снабженных земляными и деревянными укреплениями), и образ жизни и материальная культура их носителей радикально отличаются от скифских.

Между тем, Геродот не только перечисляет народы, граничащие со Скифией на севере, но и приводит о них кое-какие данные. Однозначно причисляя все эти народы к «особым», «нескифским», он в то же время отмечает определенную культурную близость многих из них к скифам. Так, о неврах сказано, что у них скифские обычаи (IV, 105), об андрофагах — что у них собственный, нескифский язык, но кочевой образ жизни и одежда, похожая на скифскую (IV, 106), о меланхленах — что у них скифские обычаи, хотя это «иное, нескифское племя» (IV, 107 и 20).

Труднее поддается решению вопрос об этноязыковой принадлежности этих упомянутых Геродотом народов. Любые предположения на этот счет должны учитывать разные данные.

Что касается сведений Геродота о языках этих народов, то они в большинстве случаев сводятся к констатации того, что это особые, нескифские языки. Только относительно народа гелонов, не имеющего, согласно Геродоту, собственной территории и обитающего в земле буди- нов, сообщается, что они говорят «на языке отчасти скифском, отчасти эллинском». Помимо этого о гелонах сообщается, что они — по происхождению эллины, переселившиеся из приморских городов в страну будинов, но что, живя среди последних, они при этом отличаются не только по языку, но и внешним видом, типом хозяйства и образом жизни. В этих сведениях много неясного и даже фантастического, однозначной интерпретации они пока не поддаются. Но замечание о родстве языка гелонов со скифским можно сопоставить с археологическими данными о проникновении определенных групп скифов в лесостепную зону в эпоху скифских походов в Переднюю Азию и сразу после их завершения, в результате чего, собственно, культура лесостепи обрела значительное сходство с собственно скифской культурой степей.

Многие исследователи придают важное значение свидетельству одной из сохраненных Геродотом версий мифа о происхождении скифов, согласно которому скифы, агафирсы и гелоны — потомки трех одноименных с этими народами братьев и, соответственно, мыслились имеющими общее происхождение (Herod.

К тому же как местоположение территории, занятой, по данным Геродота, агафирсами (на крайнем западе северопричерноморского региона, между средним течением Южного Буга и Дунаем), так и его же утверждение (IV, 104), что обычаи этого народа похожи на фракийские, склоняет к выводу, что агафирсы в самом деле принадлежали к числу народов фракийского круга, т. е. родственны обитателям Северных Балкан. Что же касается других северных соседей Скифии, то, если при-держиваться версии об их локализации в лесостепной зоне распространения «скифоидных» культур, мы должны принять во внимание участие в формировании этих культур определенных групп скифов, возвращавшихся из переднеазиатских походов. Поэтому их ираноязычие нельзя считать исключенным (нужно принять во внимание и сохранение в этом ареале большого числа иранских гидронимов), хотя бесспорными доказательствами такой их атрибуции мы не располагаем. Впрочем, не исключено, что ряд северных соседей Скифии, обитавших в лесостепных и даже в еще более северных лесных землях, принадлежал к упоминавшимся балто-славянским народам. В этой связи интересна, в частности, предложенная рядом лингвистов балтская этимология этнони-мов невры и будины [Дини 2002, 51 сл.].

САВРОМАТЫ — ВОСТОЧНЫЕ СОСЕДИ СКИФОВ

Иная ситуация обнаруживается за восточным пределом Скифии — в области обитания народа савроматов. Их язык Геродот характеризует как скифский, но издавна испорченный (IV, 117), поскольку сами савро- маты, согласно сохраненному им преданию (IV, 110—116), происходят от союза скифских юношей с амазонками, которые неправильно усвоили скифский язык. Согласно этому рассказу, в котором явно переплетены мотивы греческой мифологии и местного этногонического предания, эллины, победившие амазонок в сражении, погрузили своих пленниц на три корабля, а те в пути перебили своих победителей. Море прибило корабли к земле царских скифов, и местные юноши вступили с амазонками в брачную связь. Амазонки не пожелали жить вместе с народом, традиции которого отводят женщинам подчиненную роль, и предложи-ли своим мужьям переселиться в земли за Танаисом. Так возник новый народ — савроматы. Переводя эти легендарные сведения на язык этнической истории (а большинство исследователей признает наличие в этой легенде исторического зерна), можно сказать, что савроматский язык, видимо, следует рассматривать как один из близких к скифскому иранских диалектов, а сам этот народ — как родственный скифам, выделившийся из их среды и в процессе своего этногенеза впитавший какой-то дополнительный компонент. О том, когда именно произошло это обособление савроматов, в какой-то мере позволяют судить утверждение Плиния (VI, 19), что этот народ — потомки мидян, и сходное мнение Диодора (II, 43) о них как о выходцах из Мидии. Скорее всего, здесь следует видеть намек на то, что савроматы как особый народ сформировались после возвращения скифов из переднеазиатских походов, во время которых, как мы знаем от того же Геродота, основные их действия протекали как раз на территории Мидии. Такое толкование подтверждает и археологический материал, указывающий, что в конце VII — VI вв. до н. э. специфичность савроматского комплекса на общескифском фоне еще не слишком ощутима и четко проявляется она лишь с конца VI в.

Для археологической идентификации савроматов необходимо обратиться к данным о границах зоны обитания этого народа. У Геродота (IV, 21) сообщается, что она начинается, если следовать из Скифии, сразу за Танаисом (Доном), у самого дальнего угла Меотиды (Азовского моря) и простирается на расстояние «пятнадцати дней пути по направлению к северному ветру». Правда, в другом месте (IV, 116) — при изложении предания о происхождении савроматов — историк сообщает, что скифские юноши и их жены-амазонки, уйдя из Скифии, «прошли к востоку на расстояние трех дней пути от Танаиса и на расстояние трех дней [пути] от озера Меотиды в направлении северного ветра», где и поселились. Таким образом, согласно этому пассажу, страна савроматов начинается не у самого устья Танаиса, а несколько северо-восточнее, что, впрочем, не имеет принципиального значения. Важнее, что письменная традиция ничего не сообщает о восточном рубеже этой страны и определять его можно только на основе археологических данных. В 1930-х — 1950-х гг. раскопками было выявлено большое количество курганных погребений скифской эпохи в степях Волго-Донского междуречья и далее на восток — в Южном Приуралье. В отличие от собственно скифских комплексов Северного Причерноморья все они были атрибутированы как савроматские [Граков 1947; Смирнов 1964]. Однако уже на том этапе было отмечено наличие в этом культурном массиве достаточно четко различающихся локальных вариантов — прежде всего волго-донского (точнее — поволжского, поскольку в левобережье Дона были открыты лишь единичные памятники) и южноуральского, или самаро-уральского. Дальнейшие исследования заставили специалистов переставить акценты в вопросе о соотношении этих групп памятников: было признано, что правомерно, скорее, говорить о существовании двух самостоятельных культур, сходство которых между собой, однако, более ощутимо, чем каждой из них с иными синхронными и смежными культурами. В итоге древностями собственно геродотовых савроматов были признаны лишь комплексы из Волго-Донья [Савроматская эпоха, 1994]. Носителей южноуральской культуры савроматского времени теперь считают каким-то иным этносом или даже разными этносами, поскольку памятники этого ареала сами по себе неоднородны. По одной из версий, по крайней мере часть из них была оставлена упомянутыми выше иссе- донами [Мачинский 1971, 30 сл.; Смирнов 1984, 14]; некоторые исследователи приписывают их массагетам или упоминаемым в античных и восточных источниках даям (дахам). Однако во многих специальных работах за племенами, оставившими эти памятники, закрепилось наименование «условных» или «археологических» савроматов. Это — один из случаев нестрогого использования заимствованной из письменных источников этнонимии в качестве элемента археологической номенклатуры, влекущего за собой значительную путаницу и взаимное непонимание между представителями различных научных школ. Наиболее правомерным представляется ограничить применение наименования савроматы лишь к жителям той территории, где обитание этого народа засвидетельствовано письменной традицией.

ОБИТАТЕЛИ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ ПО ДАННЫМ ГЕРОДОТА И АРХЕОЛОГИИ

Мы рассмотрели ближайшее этническое окружение геродотовой Причерноморской Скифии. А что знаем мы о ее более отдаленных соседях? Весьма показательно, что, описывая области обитания народов, живущих к северу от скифов, Геродот последовательно каждый соответствующий пассаж завершает единообразно: над неврами располагается земля, которая «на всем известном нам протяжении безлюдна» (IV, 17); страна, находящаяся выше андрофагов, — «настоящая пустыня, и никакого человеческого племени там нет на всем известном нам протяжении» (IV, 17); выше меланхленов находятся «болота и земля, безлюдная на всем известном нам протяжении» (IV, 20). Совершенно очевидно, что сведениями об обитателях более северных земель Геродот не располагал вовсе и почти вся северная половина Восточной Европы представлялась ему безлюдной пустыней. Однако несомненно несоответствие такой картины исторической реальности. Какой бы из двух приведенных выше вариантов локализации перечисленных народов мы ни приняли, к северу от них располагаются области, насыщенные археологическими памятниками разных эпох, в том числе I тыс. до н. э. К ним принадлежат, в частности, многочисленные упомянутые выше городищенские культуры лесной зоны, протянувшиеся от Прибалтики до Урала. Однако вследствие незнания большинства этих земель античным миром их этнонимия той эпохи остается нам неведомой. Лишь ретроспективный подход, анализ гид- ронимии и иные косвенные данные позволяют предполагать пребывание здесь тогда народов балто-славянской и финно-угорской языковых групп [ср. Седов 1997]. Все более детальные реконструкции остаются сугубо гипотетичными.

Однако не вся северо-восточная Европа представала для Геродота как terra incognita. В непроницаемой стене неведения, которой непосредственные северные соседи Скифии отделены в его глазах от более отдаленных народов, неожиданно обнаруживается брешь. Она находится на северном рубеже земли будинов. Непосредственно за ней, по представлениям Геродота (IV, 22 сл.), как и над другими народами этого региона, также находится пустыня, простирающаяся на семь дней пути, но далее, если отклониться несколько к востоку, можно попасть в землю тиссагетов и живущего на тех же землях народа иирков; а еще северо-восточнее обитают некие «другие скифы», когда-то отделив-шиеся от скифов царских и пришедшие в эту землю. Еще дальше в глубь материка Геродот помещает зону обитания народа аргиппеев — живущих у подножия высоких гор плешивых от рождения курносых людей с широкими подбородками. Говорят они на особом языке, но одежду носят скифскую и отличаются особой справедливостью, за что почитаются всеми окрестными народами.

Данный пассаж представляет значительный интерес, и в науке неоднократно предлагались различные его толкования. Прежде всего возникает вопрос, почему из всей далекой континентальной периферии Причерноморской Скифии только земли, лежащие по этому маршруту, попали в поле зрения Геродота? Объяснение этому мы находим в самом его рассказе, где указывается, что путь через эти земли известен как скифам, так и эллинам из приморских городов и что путешествующие по нему пользуются услугами переводчиков с семи различных языков. Очевидно, перед нами — описание некоего торгового пути, связывавшего в древности Причерноморье с глубинными континентальными областями. Исследователи, кстати, обратили внимание на то обстоятельство, что в рассказе о войне скифов с персидским войском царя Дария именно народы, живущие вдоль этого пути, — савроматы, будины и обитающие в их земле гелоны, — выступают в роли союзников скифов, тогда как другие их соседи — агафирсы, невры, андрофаги и меланхлены — отказывают им в поддержке [Граков 1971, 28]. Очевидно, в скифском эпосе, к которому восходят сведения Геродота об этой войне, нашли отражение традиционно дружеские связи скифов с теми народами, с которыми их связывала устойчивая система межплеменной торговли; отношения с иными соседями не были столь тесными.

Конечно, в рассказе Геродота о пути в землю аргиппеев перемешались реальные и полумифические сведения. К последним относится сообщение об исключительной справедливости этого народа и в еще большей степени — сведения о землях, лежащих севернее страны ар- гиппеев, которые весьма критически оценивает и сам Геродот: здесь, в непроходимых горах, якобы живут некие козлоногие люди, а еще выше — народ одноглазых аримаспов, постоянно сражающихся с грифами, стерегущими золото, которым богата эта страна. Относиться к этим сказочным деталям как к источнику по этногеографии интересующих нас земель было бы нелепо, но они тем не менее сыграли вполне позитивную роль, позволив уточнить местоположение этих земель и одно-временно — общую ориентацию описанного Геродотом торгового пути. Г. М. Бонгард-Левин и Э. А. Грантовский [1983] сопоставили эти рассказы с общими для мифологии большинства индоиранских народов представлениями о протянувшейся вдоль северного рубежа обитаемой земли цепи непроходимых гор и о находящейся около них стране бла-женных, с которыми сопоставимы аргиппеи рассматриваемого рассказа. Иными словами, содержащиеся в этом рассказе легендарные подробности восходят, судя по всему, к собственно скифской мифологии, и даже к более древней — общеиндоиранской, что дает в руки ученых дополнительные аргументы в поддержку гипотезы о локализации зоны совместного обитания ариев именно в Восточной Европе. Одновременно

Предметы «скифской триады» из могильников ананьинской культуры — древности «отделившихся скифов»? (Погребова, Раевский 1992. С. 204. Рис. 32)

эти данные позволяют утверждать, что описанный Геродотом торговый путь в целом ориентирован на север.

Этот вывод находит определенные археологические подтверждения и позволяет предположительно идентифицировать перечисленные народы, обитающие вдоль этого пути. За землями уже описанных сав- роматов и будинов и за лежащей выше них «пустыней», в которой скорее всего следует видеть малонаселенную область, находится, согласно Геродоту, страна тиссагетов и живущих вместе с ними иирков. Ее, вероятно, следует отождествлять с ареалом так называемой городецкой кулъ- туры1 — одной из городищенских культур средней полосы Восточной

Европы, занимавшей бассейн Оки и Средней Волги преимущественно по правому ее берегу. Судя по всему, носители этой культуры принадлежали к числу финно-угорских народов; в них видят, в частности, предков современной мордвы. Севернее городецкого ареала лежит область распространения другой культуры раннего железного века — ананъинской, также принадлежавшей, скорее всего, какому-то финноязычному народу. Для нас важно также, что в ряде ананьинских могильников, расположенных по течению Волги между местами впадения в нее Камы и Ветлуги, часто попадаются скифские предметы VII—VI вв. до н. э. в сочетании со специфическими вещами центрально-кавказского происхождения. Точно такое же сочетание скифских и кавказских вещей мы находим в синхронных названным ананьинским памятникам могильниках на Центральном Кавказе, что позволяет реконструировать переселение какой-то группы воинов с Кавказа на Сред-нюю Волгу примерно тогда же, когда происходило расселение по разным регионам Восточной Европы возвращающихся через Кавказ из Передней Азии скифов. Тогда скифские и кавказские вещи, найденные в ананьинских могильниках, можно рассматривать как археологические следы тех самых «других скифов», которые, по свидетельству Геродота, отделились от основного массива своих соплеменников и про-двинулись далеко на северо-восток Европы, за земли тиссагетов и иир- ков [Погребова, Раевский 1992, 195 сл.].

АЗИАТСКИЕ СТЕПИ В СКИФСКУЮ ЭПОХУ

Однако такая трактовка описанного Геродотом торгового пути и археологическая идентификация народов, через земли которых он пролегал, в том числе — отделившихся скифов, не являются общепризнанными в специальной литературе. Многие исследователи полагают, что названный путь был ориентирован не на север, а на восток и вел от устья Танаиса-Дона и Меотиды в восточные степи Нижнего Поволжья и Приуралья, а затем в сторону Южной Сибири. Одним из активных сторонников этой теории был известный российский археолог С. И. Руденко, осуществивший в 1940-х гг. раскопки знаменитых Пазырыкских курганов в Горном Алтае. Всемирную славу этим курганам принесло то обстоятельство, что климатические особенности зоны их возведения и особенности конструкции подкурганных погребальных сооружений обусловили образование под каждым таким курганом линзы вечной мерзлоты; это способствовало сохранению в земле предметов погребального инвентаря, изготовленных из органических материалов — тканей, кожи, дерева и т. п., — в обычных условиях бесследно истлевающих. Поэтому материальная культура носителей пазырыкской культуры известна нам гораздо полнее других синхронных ей культур Евразии.

Раскопками обнаружено огромное количество художественных изделий, созданных носителями этой культуры и выполненных в традициях звериного стиля скифской эпохи. Среди мотивов этого искусства более обильно, чем в других культурах «скифского типа», представлены изображения грифонов. Видимо, это обстоятельство явилось для С. И. Руденко одним из оснований для отождествления обитателей Горного Алтая скифской эпохи с теми племенами, что были известны древним авторам не под своим подлинным именем, а под легендарным наименованием стерегущих золото грифов. Их ближайших, по Геродоту, соседей — ар- гиппеев и аримаспов — исследователь, исходя из такой локализации «грифов», помещал в верховьях Иртыша и, возможно, несколько восточнее [Руденко 1952, 17—20]. Другие народы, перечисленные Геродотом вдоль описанного торгового пути, соответственно были локализованы им на пространстве между Волгой и Алтаем; отделившихся скифов, к примеру, он помещал в Северном Казахстане, но на проблеме археологической их идентификации специально не останавливался.

Концепцию С. И. Руденко с более или менее значительными уточнениями и вариациями разделяют многие исследователи и в наши дни. Так, автор новейших раскопок курганов пазырыкской культуры на Алтае Н. В. Полосьмак свою недавнюю (1994 года) монографию о материалах этих раскопок так и назвала — «Стерегущие золото грифы». Что касается отделившихся скифов, то их локализацию в азиатских степях в 1920-х гг. предлагал Б. Н. Граков, считавший, что у Геродота под этим именем подразумеваются те скифы, которые остались на своей прародине после перемещения основной массы их соплеменников в Европу. Этим оставшимся в Азии скифам он тогда приписывал курганы скифской эпохи в поволжско-уральском регионе, но позже отказался от такой трактовки, приняв мнение о принадлежности этих древностей геродотовым савроматам [Граков 1947, 102—103]. Однако восточная, азиатская, локализация отделившихся скифов и в наши дни имеет сторонников, выдвигающих дополнительные аргументы в ее поддержку. Так, было высказано предположение, что их представителю принадлежит известное достаточно богатое погребение в кургане у с. Гумарово Оренбургской области [Членова 1988]. Мнение об этом погребении как об одном из древнейших комплексов скифской культуры разделяют и другие исследователи, но решению вопроса о локализации отделившихся скифов вряд ли может помочь этот пока единичный в данном регионе памятник.

Если же не согласиться с восточной ориентацией описанного Геродотом торгового пути (а его направление на север лучше согласуется с указаниями источника), то окажется, что для воссоздания этнической истории азиатской части России в I тыс. до н. э. мы располагаем почти исключительно археологическими данными. Этнонимия этих областей — и то, разумеется, исключительно в иноязычной передаче — фиксируется письменными источниками только с последних веков до н. э. Степную зону этого региона и некоторые примыкающие к ней горные и лесостепные области в это время, как уже говорилось, занимали племена — носители различных культур «скифского» типа. Некоторые ис-следователи полагают, что все эти народы были близки к скифам не только в культурном, но и в языковом отношении, и пишут о «древнеиранской степной ойкумене» [см., например: Грач 1980, 95]. Однако, не исключая вероятности ираноязычия если не всех, то по крайней мере многих народов степного пояса в скифскую эпоху, мы на сегодняшний день с уверенностью можем говорить об иранстве только собственно скифов, родственных им савроматов и более поздних обитателей евразийских степей — сарматов, о которых речь пойдет в следующей главе (если оставить в стороне народы казахстанско-среднеазиатского региона — согдийцев, бактрийцев, различные племенные группировки саков, ираноязычие которых надежно установлено по разноприродным данным). О языковой принадлежности других обитателей «скифского мира» евразийских степей пока можно говорить лишь сугубо предположительно, да и в будущем мы вряд ли получим однозначный ответ на этот вопрос. Определенные предположения позволят высказать тотальное изучение топонимов и некоторые другие методы исследования, но для окончательного ответа на этот вопрос мы не располагаем данными. Важным показателем является несомненное преобладание здесь европеоидного по своим антропологическим характеристикам населения, хотя и с определенной монголоидной примесью; собственно монголоидным является лишь население Забайкалья — носители так называемой кулътурыь плиточны1Х могил. Что же касается Северной Азии, то завесу над древней этнической историей этого региона, не попавшего в поле зрения носителей какой-либо из письменных цивилизаций древности, способна приподнять почти исключительно археология, чьи возможности в этом плане, как уже говорилось, достаточно ограниченны.

СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ

Чтобы покончить с этнокультурной историей Евразии в скифскую эпоху, нам осталось коснуться юго-восточных соседей Причерноморской Скифии — обитателей Предкавказья и Кавказа. Этот регион, не слишком удаленный от эллинских припонтийских колоний, был знаком античному миру значительно лучше, чем далекие восточные области нынешней России. Но создать однозначную этноисторическую его картину античная традиция, даже в сочетании с археологическими данными, все же не позволяет. Достаточно сказать, что для нас остаются неизвестными самоназвание и этноязыковая принадлежность носите-лей одной из самых ярких археологических культур Старого Света эпохи поздней бронзы и раннего железа — кобанской культуры Северного Кавказа, получившей свое название от чрезвычайно богатого могильника близ аула Верхний Кобан (или Верхняя Кобань) в Северной Осетии. Культура эта приобрела широкую известность еще в прошлом столетии благодаря ярким изделиям из бронзы — изящным топорам с гравировкой, предметам конской сбруи, разнообразным украшениям и т. п., — значительная часть которых принадлежала к числу случайных находок или была получена в результате хищнических раскопок. Но в настоящее время накоплено большое количество и хорошо документированных кобанских древностей. Основным ареалом кобан- ской культуры является центральная — как предгорная, так и горная — часть Северного Кавказа и, частично, южный склон Главного Кавказского хребта. В пределах ее ареала выделены определенные локальные варианты [Козенкова 1989]. Носители этой культуры, без сомнения, принадлежали к числу северокавказских по языку народов, но их потомки, очевидно, вошли в качестве субстратного компонента в состав и тех народов Кавказа, которые принадлежат к другим языковым семьям — ираноязычных осетин или тюркоязычных карачаевцев и балкарцев. Процесс смешения кавказоязычного и иранского населения прошел несколько этапов, но начало его, судя по всему, относится именно к той эпохе, которая является предметом нашего внимания в данной главе [Кузнецов 1997]. Кобанские племена, судя по всему, приняли достаточно активное участие как в киммерийско-скифских походах в Переднюю Азию (именно в кобанских могильниках найдены древнейшие предметы ближневосточных типов — шлемы и т. п., — очевидно, являвшиеся трофеями первых рейдов евразийских воинов через Кавказ), так и в процессе формирования материальной культуры скифов. Не случайно применительно к VII—VI вв. до н. э. — ко времени, когда собственно скифская культура еще находилась в стадии становления, — не всегда удается однозначно разделить собственно скифские комплексы с территории Северного Кавказа и погребения представителей местного населения, содержащие отдельные скифские черты [см.: Махортых 1991]. В. Б. Ковалевская [1985] выдвинула интересную гипотезу, объясняю-щую кобанско-скифское этническое смешение тем, что в традициях древнеиранских обществ ремесленная деятельность считалась недостойной свободных ариев — воинов по преимуществу, тогда как кобанцы были как раз замечательными ремесленниками, прежде всего металлургами. Вследствие этого сложился определенный межэтнический симбиоз с соответствующим разделением труда между представителями исконно разных этнических групп. Это смешение происходило преимущественно на территории предгорий Центрального Кавказа, тогда как в других частях региона наблюдается, скорее, внедрение определенных скифских контингентов в местную среду с сохранением их этнокультурной самобытности.

Если часть кобанского населения в ходе контактов с киммерийско-скифскими племенами, видимо, подверглась иранизации, то другая осталась кавказоязычной, но на сегодняшний день вряд ли можно с уверенностью говорить, принадлежали ли эти племена к носителям западно-кавказских (абхазо-адыгских) или восточно-кавказских (вайнах- ских) языков; учитывая деление кобанской культуры на локальные варианты, нельзя исключать их принадлежность племенам различных языковых групп.

Гораздо полнее известна нам этнонимия обитателей Северо-Западного Кавказа ввиду близости этого региона к античным колониям Причерноморья. Многие из народов этой области, обитающие по среднему и нижнему течению Кубани, а также в Восточном Приазовье, известны нам под обобщающим названием меотов. Неоспорима связь этого термина с древним наименованием Азовского моря — Меотида или Мео- тийское болото, и неизвестно, в самом ли деле все обозначаемые этим термином народы принадлежали к единой этноязыковой группе или исконно он прилагался только к некоторым из них (от кого и получила свое имя Меотида), а затем обобщенно им стали обозначать все племена, живущие близ Азовского моря вне зависимости от наличия или отсутствия этнического родства между ними.

интересные данные о племенном составе меотов можно почерп-нуть из титулатуры правителей Боспорского царства, возникшего поначалу как объединение нескольких греческих колоний Керченского и Таманского полуостровов, но затем распространившего свою власть на значительную территорию Прикубанья и Приазовья. В связи с этим к титулу архонта (правителя) исконных греческих владений добавился титул царя ряда местных племен. Иногда они перечисляются достаточно подробно, например, «царь синдов, торетов, дандариев, псессов» [КБН, 1965, № 6], но зачастую этническая номенклатура приводится в обобщенном виде, и титул обретает такой вид: «царь синдов и всех маитов (т. е. меотов)» [КБН, 1965, № 8 и др.], и это позволяет полагать, что торе- ты, дандарии и псессы суть отдельные меотские племена, так же, как и другие упоминаемые античными авторами народы этого региона — кер- кеты, кораксы и т. п. Любопытно что народ синдов, обитавших на Таманском полуострове, ближе к греческому ядру Боспорского царства, чем другие народы, никогда этим обобщением не покрывается и всегда упоминается отдельно. Вряд ли можно однозначно ответить на вопрос, объясняется ли это тем, что синды не входили в число меотов, или тем, что они были подчинены Боспору ранее других местных племен и пото-му титул их царя имел особый статус в титулатуре боспорских правителей. Судя по тому, что иногда так же отдельно от «всех маитов» обозначается в этой титулатуре и другой народ Прикубанья — фатеи, более вероятным представляется первое объяснение, но надежными критериями для выделения в массе этнонимов таманско-прикубанской территории наименований собственно меотских и каких-то иных народов мы не располагаем.

Помимо надписей, содержащих титулатуру боспорских правителей, упомянутые народы фигурируют и в сочинениях античных авторов, где иногда содержатся кое-какие — прямые или косвенные — данные об их локализации. В результате осуществленного в последние десятилетия интенсивного археологического изучения Приазовья и Прикубанья удалось сопоставить эти сведения с данными археологии, и это создало предпосылки для археологической идентификации если не всех, то некоторых народов названного региона. Так, среди всей совокупности так называемых меотских памятников, оставленных здесь оседло-земледельческим населением I тыс. до н. э., выделен ряд локальных групп, некоторые из которых соотнесены, к примеру, с синдами и дандариями [Каменецкий 1989, 226 сл.]. Такой сопоставительный анализ свидетельствует, что синды Таманского полуострова в самом деле подверглись наибольшей из всех народов этой территории эллинизации. Меотские племена среднего течения Кубани, особенно ее левобережья, по крайней мере с VII в. до н. э. существовали в тесном контакте со скифами. На протяжении длительного времени ведется дискуссия относительно того, меотам или скифам принадлежат такие богатые закубанские комплексы, как Келермесские или Ульские курганы. Последние раскопки в этой зоне позволили выдвинуть гипотезу, что здешние крупные богатые воинские погребения под курганами оставлены скифской знатью, а обнаруженные там же грунтовые могилы — зависимому от скифов меотскому населению [Галанина 1997]. Это предположение хорошо согласуется с утверждением Ксенофонта, что «в Европе скифы господствуют, а меоты им подвластны». Однако приложимо оно, скорее, не ко времени жизни самого Ксенофонта (V—IV вв. до н. э.), когда Скифия, в соответствии с данными Геродота, простиралась на восток лишь до Танаиса-Дона, а к более раннему периоду. Реальностью того же раннего этапа порождено, видимо, наименование автором V в. до н. э. Геллаником народа, обитающего по соседству с синдами, «меотами скифами». Позже не вошедшие в политическую структуру Скифии народы Северного Кавказа (в том числе Прикубанья) развивались уже самостоятельно, но определенные черты, заимствованные в раннее время у скифов, в их культуре продолжали сохраняться.

Относительно этноязыковой принадлежности меотов и других местных народов Северо-Западного Кавказа в науке преобладает мнение, причисляющее их к абхазо-адыгской группе. В целом такая гипотеза представляется наиболее вероятной, но нельзя пройти мимо того факта, что некоторые из них имеют отчетливо иранские по происхождению этнонимы. Таков, например, термин дандарии, объясняемый из иранского как ‘держащие реку’, ‘владеющие рекой’ [Абаев 1949, 162]. Означает ли это, что сами дандарии были ираноязычны, или что нам известно не их самоназвание, а лишь то имя, которым этот народ обозначали соседи иранцы, сказать с уверенностью нельзя.

Особо следует остановиться на вопросе о языке синдов, поскольку именно с определения его как индоарийского О. Н. Трубачев начал разработку своей упомянутой выше гипотезы об индоариях в Северном Причерноморье античной эпохи [Трубачев 1999, 15 и сл.]. Однако весомых аргументов в поддержку такого толкования этнической ситуации в указанном регионе мы, как уже говорилось, не видим.

Археологическое исследование меотской территории позволило воссоздать непрерывную шкалу развития ее материальной культуры на протяжении всего I тыс. до н. э. и первых веков н. э., т. е. как в скифское время, так и в пришедшую ему на смену сарматскую эпоху, к которой мы теперь и обратимся. ЕВРАЗИЯ В САРМАТСКУЮ ЭПОХУ

САВРОМАТЫ И САРМАТЫ

Диодор Сицилийский (II, 43), завершая рассмотренный выше пассаж о соседних со скифами савроматах как о переселенцах из Мидии, сообщает, что представители этого народа «много лет спустя, сделавшись сильнее, опустошили значительную часть Скифии и, поголовно истребляя побежденных, превратили большую часть страны в пустыню». Античные источники в самом деле констатируют наличие в последних веках до н. э. и первых столетиях н. э. в Северном Причерноморье — на территории прежней Скифии — новых обитателей, но в большинстве случаев именуют их по-другому — сарматами. Сходство двух этих этнонимов привело к тому, что многие древние авторы путали их, принимая за один и тот же народ и считая имя сарматы более поздней формой наименования савроматы, которым еще Геродот обозначал восточных соседей скифов. Такой же подход долгое время был преобладающим и в археологии. Так, Б. Н. Граков, предложивший в 1947 г. первый опыт периодизации памятников сарматской археологии, выделил в ней четыре последовательных этапа — савро- матский, савромато-сарматский, собственно сарматский и аланский, трактуя их как стадии поступательного развития единой в основе культуры [Граков 1947]. Той же точки зрения придерживался один из ведущих российских сарматологов К. Ф. Смирнов, придавший своей фундаментальной монографии «Савроматы» (М., 1964) — первому обобщающему труду о древностях этого народа — подзаголовок «Ранняя история и культура сарматов».

Вместе с тем параллельно в науке существовало и иное мнение, последовательно различавшее савроматов — непосредственных восточных соседей Скифии — и более поздний народ сарматов, в определенный исторический момент заселивший все причерноморские степи, некогда занятые скифами. Такой взгляд во многих своих работах высказывал, например, замечательный российский ученый первой половины нашего столетия М. И. Ростовцев [1918, 127]. Взгляд этот находит определенную поддержку и в этнонимических материалах, ибо, при всем сходстве названий савроматов и сарматов, они, скорее всего, имеют разное происхождение, по-разному этимологизируются на основе иранской лексики и превращение первого во второе лингвистически маловероятно [Грантовский, Раевский 1984, 59].

С IV в. до н. э. археологически прослеживается проникновение каких-то савроматских групп из-за Танаиса на запад, в Скифию [Смирнов 1984, 18 сл.]. Но эти спорадические перемещения по своему размаху никак не соответствуют упомянутому Диодором разгрому скифов. Вместе с тем по мере накопления археологического материала взгляд на геродотовых савроматов и более поздних сарматов как на разные народы получал все большее признание. Становилось все яснее, что так называемая прохоровская культура, носителями которой считаются ранние сарматы и которая с III в. до н. э. начала постепенно распространяться на правый берег Дона, в действительности формируется не на основе памятников Волжско-Донского междуречья, оставленных савро- матами Геродота, а ведет свое происхождение от так называемых «архео-логических савроматов» Приуралья, о которых говорилось в предыдущей главе, т. е. от некоего народа (исседонов? даев?), обитавшего восточнее собственно савроматов и обладавшего в известной мере сходной с ними культурой [Мошкова 1974]; определенное участие в этнокультурном становлении сарматов принимали, видимо, и племена приаральских степей [Смирнов 1984, 17]. Уже к концу IV в. до н. э. в Приуралье пред-ставлены памятники сложившегося прохоровского облика. Несколько позже, на рубеже IV—III вв., аналогичные памятники появляются в Поволжье, что знаменует начало распространения сарматских племен на запад, и на протяжении IV—III вв., как полагают исследователи, происходит поглощение прежнего, савроматского, населения этих областей новыми пришельцами [Раннесарматская культура, 1997]. На территории Скифии, т. е. западнее Дона, первые, хотя и единичные, сарматские памятники датируются III в. до н. э., и археологически прослеживается постепенное проникновение их все далее к западу — сперва до Днепра, а затем и в днепровское правобережье [Смирнов 1984]. Это скорее всего и было то нашествие сарматов на бывшие скифские земли, которое привело к коренному изменению этнического облика причерноморских степей. Но можно ли, в согласии с приведенным выше мнением Диодора, считать именно это продвижение сарматов в западном направлении причиной гибели богатой и густонаселенной Скифии? На эту тему в науке существуют два противоположных мнения.

САРМАТЫ И ГИБЕЛЬ СКИФИИ

Известные на сегодняшний день наиболее поздние памятники традиционного для причерноморских скифов облика датируются не позже рубежа IV—III вв. или первыми десятилетиями III в. до н. э. Совпадение этой даты со временем появления в Причерноморье погребений прохоровского облика и вообще с активным расширением ареала прохоровской культуры в западном и северо-западном направлении достаточно показательно. Именно эту миграцию сарматов большинство современных исследователей связывает с упомянутыми у Диодора нашествием на Скифию [см., например: Смирнов 1984, 118; об иных существующих точках зрения см.: Мошкова 1989 (а), 162].

Вместе с тем нельзя не обратить внимания на то, что сарматские погребения III в. до н. э. в Северном Причерноморье по существу исчисляются единицами, и теми силами, о которых свидетельствуют археологические материалы, сарматы, конечно, не могли сокрушить процветающую Скифию. К тому же у некоторых исследователей заметна тенденция к завышению даты ранних сарматских памятников на этой территории и, соответственно, к увеличению временного разрыва между концом Скифии и распространением на ее территории сарматского населения. Вывод, к которому приходят эти авторы, состоит в том, что сарматское нашествие не явилось причиной заката Скифии, который значительно предшествует ему и был вызван в первую очередь специфическими климатическими явлениями, подорвавшими хозяйственную основу существования скифов [Полин 1992].

Следует, однако, иметь в виду, что при проникновении какого-либо кочевого народа — а сарматы были по преимуществу кочевниками — на новую территорию и столкновении с прежними ее обитателями он, как правило, далеко не сразу полностью осваивает и плотно заселяет эти земли. Поначалу он ограничивается спорадическими набегами с целью захвата добычи, а погибших во время таких рейдов воинов старается не хоронить в чужой земле, а увозит с собой. Позже, по мере военно-политического ослабления прежних хозяев этой территории, ее начинают осваивать для своих кочевок отдельные группы завоевателей, и лишь затем переселение их сюда становится массовым. Поскольку как скифы, так и сарматы вследствие кочевого характера их культуры археологически представлены в основном погребальными курганами, первый из трех перечисленных этапов скифо-сарматского взаимодействия археологически вообще не может быть прослежен, ибо при отсутствии поселений (и соответственно их разрушенных остатков) он никак не проявляется в археологических материалах. Зато там, где обитало оседлое население, можно выявить, так сказать, «негативные» последствия этого процесса.

Это относится, например, к северной, лесостепной, периферии Скифии, куда, как показали исследования последних лет [Медведев 1990], сарматы также проникали и где именно этим временем датируются следы военного разгрома ряда поселений и городищ. Не менее важны результаты изучения так называемого Елизаветовского городища на Нижнем Дону. Возникшее поначалу как открытое, лишенное укреплений поселение, оно, по мнению исследователей, не позднее середины IV в. до н. э. превратилось в хозяйственный, а может быть, и административный центр обширного региона, лежащего на стыке области обитания скифов, савроматов и меотских племен; важную роль в его жизни играла и роль центра греко-варварских торговых связей. Первоначально мирный характер межэтнических отношений уже в середине IV в. был нарушен, о чем свидетельствует строительство на указанном поселении оборонительных сооружений, очень быстрое их преднамеренное разрушение, а затем возведение новых, еще более мощных укреплений; наконец, на рубеже IV—III вв. до н. э. население просто покидает некогда безопасное и процветающее место. Специалисты видят в этой цепи событий отражение постепенно возраставшего натиска восточных (судя по совокупности письменных и археологических данных, сарматских) племен, приведшего в итоге к коренному изменению этнополи- тической ситуации в степном регионе [Виноградов Ю. А. и др. 1997]. Наконец, в самое последнее время было высказано предположение, что упоминание сарматов, пребывавших в непосредственной близости от Крыма, содержится в одной надписи из Херсонеса, относящейся к первым десятилетиям III в. до н. э. [Виноградов 1997]. Все эти данные вносят существенные коррективы в концепцию, основанную исключительно на хронологии скифских и сарматских погребений в припон- тийских степях и постулирующую значительный временной разрыв между гибелью причерноморской «Великой Скифии» и утверждением на ее территории сарматских племенных объединений.

Немногочисленные же известные в Причерноморье сарматские по-гребения III—II вв. до н. э. соответствуют уже второму из обозначенных выше этапов взаимодействия этих этнополитических массивов, а массовые курганные захоронения сарматов и даже целые сарматские могильники связаны с третьим его этапом.

Таким образом, если рассматривать археологический материал в широком историческом контексте и с учетом культурной специфики скифов и сарматов, то не приходится отрицать наличия в нем указаний на причинно-следственную связь между закатом Скифии и началом расселения сарматов на запад. Поэтому вполне взвешенным представляется взгляд А. Ю. Алексеева [1992, 142], признающего вероятность каких-то климатических сдвигов, но не отрицающего и внешней агрессии как одной из главных причин гибели Скифии. При этом некоторые дополнительные факторы, обусловившие ослабление скифов к концу IV в. до н. э., — в частности, натиск македонцев и фракийцев с запада, — облегчили продвижение сарматов на скифские земли [Смирнов 1984, 66].

«МАЛАЯ СКИФИЯ» — ПОЗДНЕСКИФСКОЕ ЦАРСТВО

Помимо замещения савроматов сарматами необходимо внести еще одну поправку в сообщение Диодора о разгроме Скифии: в действительности не приходится говорить о поголовном истреблении прежнего, скифского, населения этого региона в процессе сарматского проникновения сюда. Отчасти, как свидетельствует археологический материал, оно было ассимилировано новыми пришельцами, воспринявшими некоторые черты скифской культуры [Смирнов 1984, 118]. Кроме того, на протяжении нескольких столетий у скифов сохранялось и самостоятельное политическое образование, сузившееся, правда, до небольшой территории по нижнему течению Днепра и в степях и предгорьях Крымского полуострова. Столица его находилась в Крыму, на территории современного Симферополя. Это образование несоизмеримо, конечно, с огромными пространствами Скифской державы предшествующих столетий, и потому, по свидетельству Страбона (VII, 4, 5), именовалось Малой Скифией. Аналогичное название, согласно указанию того же автора, носила в то время и область за реками Тирас (Днестр) и Истр (Дунай), т. е. современная Добруджа, вследствие достаточно массового переселения туда жителей из Северного Причерноморья, но политически эта территория не входила в крымско-днепровское царство. С двумя этими этнополитическими образованиями связаны позднейшие страницы истории некогда могущественного и многочисленного народа скифов.

Поздние скифы уже не были кочевниками и вели оседлое земледельческо-скотоводческое хозяйство. Их укрепленные городища, возникшие, в частности, перед лицом сарматской угрозы, известны на обоих берегах Нижнего Днепра, а также в Крыму. Население Позднескифского царства, судя, в частности, по данным эпиграфики, сохраняло за собой прежнее этническое наименование, а в его материальной культуре заметны следы преемственности от скифской культуры эпохи расцвета [Шульц 1971], хотя ощутимое влияние на нее оказала и культура сарматов. По археологическим данным, определенные сарматские контингенты в несколько приемов вливались в среду населения Позднескифского царства, в частности его крымской столицы и городищ Юго-Западного Крыма. Более заметны в культуре поздних скифов, чем в скифской культуре предшествующей эпохи, и следы эллинизации — особенно в среде столичной знати.

Позднескифское царство в Крыму и на Нижнем Днепре просуществовало до III в. н. э., когда было сокрушено готами, видимо, действовавшими в союзе с аланами. Часть его смешанного, скифо-сарматского, населения была оттеснена в Крымские горы, где составила один из компонентов сложного этноса, образовавшего ряд небольших средневековых государств. Там-то и завершилась многовековая история скифов. Никакой современный народ не может считаться прямым их потомком, поскольку они целиком растворились в иноэтничной среде.

САРМАТСКИЕ ПЛЕМЕННЫЕ ГРУППИРОВКИ ПО ДАННЫМ АНТИЧНОЙ ТРАДИЦИИ И АРХЕОЛОГИИ

Однако уже в последние века до н. э. не эти поздние скифы определяли этническую картину на юге Восточной Европы, которая в античной традиции теперь именовалась Европейской Сарматией; наряду с ней на востоке, за Танаисом, античные авторы помещают Азиатскую Сарматию. Нужно сказать, что представления авторов рубежа н. э. об этнической ситуации в евразийских степях не отличаются особой четкостью: тот же Страбон, достоверно обозначающий пределы Малой Скифии, при общем перечислении обитающих здесь народов зачастую смешивает данные о скифской и разных этапах сарматской эпох (см. Приложение, в частности Strab. XI, 6, 2), и синхронные срезы приходится вычленять из этих перепутанных разновременных сведений, вместе с тем поверяя их данными археологии.

Анализируя античную традицию о сарматах, мы убеждаемся, что этот термин применялся как обобщенное наименование ряда более или менее крупных племенных объединений, среди которых следует назвать языгов, роксоланов, сираков, аорсов, относительно территории обитания каждого из которых имеются сведения разной меры точности. К сожалению, не вполне ясно, кто дал им всем упомянутое единое название. Было ли оно их общим самоназванием или так именовали их в античной среде, и если да, то каким критерием общности при этом руководствовались? Абсолютно достоверного ответа на это вопрос мы получить не можем. Не случайно относительно некоторых народов существуют разногласия между отдельными древними авторами, причисляющими их, к примеру, то к сарматам (называемым по старой памяти савроматами), то к меотам [Мошкова 1989, 156]. Вместе с тем определенная степень родства перечисленных народов не подлежит сомнению, причем следует отметить два момента: во всех случаях, когда мы располагаем какими-то языковыми следами сарматов (ономастическим материалом), они неоспоримо свидетельствуют об их ираноязы- чии, а археология позволяет утверждать, что материальная культура всех причисляемых к сарматам народов была во многом сходной. В то же время в лингвистических данных можно обнаружить намеки на существование нескольких диалектов, а единая в целом культура распадается на ряд хронологических и локальных вариантов. Попытки соотнести их с отдельными сарматскими объединениями приводили к неодинаковым результатам. Так, еще в 1948 г. К. Ф. Смирнов обратил внимание на одну специфическую серию погребений сарматской эпохи: для них характерно помещение умершего по диагонали просторной квадратной могильной ямы. Исходя из отличия этих погребений от остальной массы памятников сарматского времени, из их хронологии и ареала исследователь предположил, что они принадлежат представителям народа роксоланов, как той группировки сарматов, которая ранее других продвинулась из Поволжья в Поднепровье [Смирнов 1948]. Это мнение было принято рядом ученых, но со временем, с накоплением нового материала, сам К. Ф. Смирнов уже не считал его вполне обоснованным. Взамен была предложена альтернативная интерпретация, предположительно приписавшая диагональные погребения аорсам [Засецкая 1974], но вопрос об их этнической атрибуции — и даже вообще об этнической, а не, к примеру, социальной природе их отличия от других сарматских памятников — все же нельзя считать решенным.

Не менее дискуссионна, чем проблема роксоланов, локализация и археологическая идентификация двух других крупных сарматских группировок — сираков и аорсов. Согласно Страбону (XI, 5, 8), и те и другие — беглецы из среды народов, «живущих выше», т. е. пришельцы из более отдаленных от античных колоний мест, причем аорсы живут по Танаису, а сираки — по Ахардею. Если идентификация реки Танаис с Доном достаточно надежно установлена, то относительно Ахардея ведутся споры: его отождествляют то с Манычем, то с Егорлыком, то с Кубанью и поэтому по-разному локализуют соответствующий сарматский народ и принадлежащие ему археологические памятники. Показательна одна из страниц истории этих двух сарматских племенных объединений: во время династийного конфликта, имевшего место в Боспорском царстве в 49 г. н.э., сираки поддержали одного претендента, а аорсы — другого, что свидетельствует о значительной самостоятельности каждого из известных нам народов сарматского круга; ни о каком политическом единстве сарматского мира даже в пределах юга Восточной Европы, аналогичного Скифской державе V—IV вв. до н. э., говорить не приходится.

Интересный феномен представляет так называемое Золотое кладбище в Прикубанье — цепочка богатых подкурганных захоронений варварской воинской аристократии I—II вв. н. э., в инвентаре которых наряду с местными изделиями представлено большое количество предметов италийского импорта. Высказывались различные предположения относительно этнической принадлежности этих комплексов; недавно была предложена гипотеза, что в данном случае мы имеем дело со следами созданного Римом объединения различных варварских племен для защиты одного из дальних рубежей Римской империи, каким в это время являлось Боспорское царство [Гущина, Засецкая 1994, 38—40].

Одну из наиболее подробных попыток расчленить информацию античных источников о народах сарматского круга на разновременные пласты и на этой основе восстановить в динамике картину их расселения в степной полосе Восточной Европы во II в. до н. э. — I в. н. э. предпринял Д. А. Мачинский [1974]. Среди прочего, он пытается проследить постепенное продвижение аорсов из Нижнего Поволжья к Дону- Танаису, а затем и далее в Поднепровье и к Дунаю, где они, согласно Плинию (IV, 80), были известны уже под другим именем — амаксо- бии. Опыты такого тщательного исследования содержащихся в древних источниках этнонимов необходимы, но к утверждениям античных авторов о разных названиях одного народа, так же как о каком-либо общем имени различных народов всегда приходится подходить предельно критически, поскольку мы здесь имеем дело исключительно с инокультурной информацией, прошедшей к тому же через целую цепочку посредствующих звеньев. Не случайно, чем более подробной оказывается этническая карта того или иного района, представленная в античной традиции, тем проблематичнее ее наложение на карту археологическую: в таких подробных картах зачастую соседствуют имена этнических подразделений разного уровня, и порой в подобные «каталоги» оказываются включенными наряду с названиями народов, в полной мере обладающих этнокультурной спецификой, названия весьма мелких этнических образований, в материальной культуре (и соответственно в археологическом облике) которых уловить какие-либо различия не удается.

В этом плане представляет интерес перечень народов, согласно Страбону (XI, 2, 11), живших на Северо-Западном Кавказе вдоль Черноморского побережья. В предыдущей главе мы приводили имена ряда тамошних народов, скорее всего входивших в число меотов и относящихся к абхазо-адыгской языковой общности. Более поздний каталог Страбона выглядит гораздо подробнее и лишь частично совпадает с данными других источников: «К [числу] меотов принадлежат сами синды, [затем] дандарии, тореаты, агры и аррехи, а также тарпеты, обдиаке- ны, ситтакены, доски и многие другие». При этом отсутствуют какие-либо конкретизирующие данные о местоположении всех этих племен, но зато иногда встречаются полуфантастические или вовсе легендарные сведения об их происхождении и этническом родстве, основанные, к примеру, на созвучии этнонимов: «Рассказывают, будто ахейцы-фтиоты из язонова отряда заселили здешнюю Ахею, а Гениохию — лаконцы, которыми предводительствовали возницы Диоскуров, Река и Амфистрат; от них-то, вероятно, гениохи и получили свое название» (Strab. XI, 2, 12).

Сравнивая данные об этногеографии юга Восточной Европы у Геродота и Страбона, мы обнаруживаем, что подробность сведений последнего оказывается ее слабостью: у Геродота было мало данных, но зато они явились результатом тщательного отбора и зачастую хорошо согласуются с археологической картиной; Страбон, как и многие другие поздние авторы, стремился передать всю имеющуюся у него информацию, заимствованную, однако, из вторых и третьих рук, и это обернулось в известной мере хаотическим перечислением. Все сказанное не отрицает тем не менее ценности подобных данных по древней этногеографии территории нынешней России и не препятствует все новым попыткам их интерпретации.

ВАРВАРИЗАЦИЯ АНТИЧНЫХ ПОСЕЛЕНИЙ ПРИЧЕРНОМОРЬЯ

Одной из важных страниц этнической истории Причерноморья в сарматскую эпоху явилась гораздо более интенсивная, чем в скифское время, варваризация античных городов Черноморского побережья. Имеющиеся в нашем распоряжении данные говорят о значительной пестроте этнического состава их жителей. Судя по археологическим и некоторым другим данным, сарматы активно внедрились в среду его населения — прежде всего с территории Северного Кавказа, в частности Прикубанья, где в это время на основе слияния разноэтничных групп сформировалась синкретическая меото-сарматская культура. Непосредственно на Боспор сарматы проникали несколькими последовательными волнами [Десятчиков 1973]. Видимо, не позднее I в. н. э. даже правящая на Боспоре династия имела уже варварское (скорее всего сарматское) происхождение.

В начале н. э. в городах Боспорского царства — Пантикапее, Фанагории, Горгиппии — появляются и еврейские общины. Об этом свиде-тельствуют памятники эпиграфики, в том числе т. н. манумиссии — надписи на стелах, повествующие об отпущении рабов на волю «под опеку общины иудеев». Древнейшая из них (51 г. н. э.), происходящая из Фанагории, гласит, что «Кар[иец] Сандан и Кар[иец] Аг и Метроним отпущены при молельне» и объявляются «гарантированными от захвата, беспрепятственными [в проживании], при условии усердного посещения и почитания молельни, и стали свободными под опекой общины иудеев» [ср. Данъшин 1993 и обзор: Соломоник 1997]. Толкование этой надписи неоднозначно: названные вольноотпущенники были либо ка- рийцами — представителями одного из этносов Малой Азии, либо (по другому предположению) рабами, носившими местные иранские (скифо-сарматские) имена Карсандан и Караг. Условия отпущения на волю соответствовали как иудейским обычаям, так и законам античного полиса, в котором правами мог обладать лишь член определенной общины. Здание иудейской молельни — синагоги III—IV вв. — было открыто, судя по еврейским (наряду с греческими) граффити на штукатурке стен, в Херсонесе [Оверман и др. 1997].

Сами евреи в античном мире были в значительной мере эллинизированы и перешли на греческий разговорный язык, о чем свидетельствуют надписи на надгробиях II—IV вв. н. э. из Пантикапея, сделанные по- гречески, в том числе одна греческо-еврейская билингва. Надгробия имеют характерные еврейские символы — семисвечники (меноры). Па-мятники с собственно еврейскими надписями IV—V вв. обнаружены в Фанагории; среди них особый интерес вызывает одна, содержащая имя умершего, которое, по интерпретации Д. А. Хвольсона, воспроизводит греческую форму иранского (сарматского) антропонима — Балакос: возможно, умерший был евреем, воспринявшим местное сарматское имя, но скорее речь может идти о прозелите — эллинизированном сармате, принявшем иудаизм. На еврейских надгробиях из Фанагории часто обнаруживают характерные тамги — так называемые сарматские знаки.

В полиэтничной среде городов Боспорского царства, прежде всего в Танаисе, в первые века н. э. под влиянием иудейского монотеизма распространился культ «Бога Высочайшего» и популярным стало имя Самбатион — ‘Чтущий субботу’, в соответствии с Ветхим Заветом (Левинская 1992). Распространение этого культа предшествовало про-никновению мировых религий в Восточную Европу и иудаизма в Хаза- рию (см. главу IX).

ВОСТОК ЕВРАЗИИ В САРМАТСКУЮ ЭПОХУ

Обратимся к восточным областям Евразии. Они были практически неизвестны античному миру в скифскую эпоху — в I тыс. до н. э., — и потому их этническую историю того времени мы можем реконструировать, по существу, исключительно по археологическим данным. В после-дние века до н. э. и первые столетия н. э. ситуация несколько меняется. Античная наука проявляет определенный интерес к далекой северо-восточной периферии ойкумены. Но этнонимия этих областей в античной традиции носит или весьма обобщенный, или полуфантастический характер. Так, в шестой книге «Географии» Птолемея к северу и северо- востоку от среднеазиатских государств и к востоку от Азиатской Сарма- тии, т. е. за упомянутой в главе III рекой Ра (Волгой), помещены две обширные области — Скифия по эту сторону Имауса и Скифия по ту сторону Имауса, разделенные неким полумифическим горным хребтом. При этом в первой из них, примыкающей к Гирканскому (Каспийскому) морю, Птолемей размещает многочисленные народы, чьи названия, по первому впечатлению, достоверны, но локализация зачастую весьма сомнительна. Так, здесь оказываются известные нам в Причерноморье кораксы. Здесь же, впрочем, мы встречаем народы, известные нам по другим источникам, к примеру, тех же аорсов. Вероятно, в этом отразилось представление о первоначальном местоположении народа, позже проникшего на запад, в Европу. Что же касается обитателей более восточной Скифии за Имаусом, то здесь помещены легендарные антропофаги (людоеды), гиппофаги (конееды), абии, фигурирующие еще у Гомера, т. е. локализуемые никак не в Центральной Азии, и т. п. Таким образом, этногеографические знания античного мира о далеких северовосточных землях по-прежнему не отличаются достоверностью.

Однако применительно к рассматриваемому времени при воссоздании этнический ситуации на востоке Северной Евразии нам на помощь приходит новая группа источников — сведения китайских авторов. Здесь, начиная с описания событий, связанных с историей пришедшего в Южную Сибирь из Ордоса народа хунну (сюнну), фигурируют этнонимы ряда местных народов [Савинов 1986]. Из этих источников мы узнаем о ряде побед хунну в конце III — начале II в. до н. э. над народом юэчжи и о покорении расположенных на севере «владений хуньюев, цюйше, гэгуней, динлинов и синьли». Исследователи полагают, что все эти названия — экзоэтнонимы, не отражающие подлинные самоназвания южно-сибирских народов, что не мешает предпринимать попытки их археологической идентификации (так, динли- нов иногда соотносят с носителями тагарской культуры).

Кочевники хунну создали в конце III в. до н. э. государственное объединение, условно именуемое (как и последующие, ему подобные объединения тюрков и монголов) «кочевой империей» [Крадин 2002]. Им удалось подчинить многие народы Центральной Азии, заставить Китай, относившийся к северным соседям как к варварам и построивший против них Великую стену, выплачивать огромную дань шелковыми тканями, драгоценными уборами, деньгами и зерном. Хунну восприняли многие китайские традиции, их правители получали китайские титулы (см. в главе IV). Один из китайских полководцев Ли Лин, ко-мандовавший отрядом в армии, отправленной в I в. до н. э. в страну хунну, попал в плен, но получил в жены дочь хуннского правителя шаньюя и «землю Хягас» (Хакасию) во владение: остатки его дворца были раскопаны недалеко от Абакана. Противостояние Китая и хунну продолжалось (см. об отношении китайцев к «северным варварам» в Приложении, 4): к середине I в. н. э. держава хунну распалась. Во II в. племенное объединение северных хунну под натиском соседей-кочев- ников (именуемых в китайских источниках сяньби) начало миграцию в Западную Сибирь и Приуралье.

Богатую историю имеет вопрос о народе юэчжи, поскольку его история (точнее, история одного из его подразделений — да-юэчжи, «больших юэчжи») связана не только с Южной Сибирью, но и со Средней Азией, где он участвовал в разгроме эллинистического Греко-Бактрий- ского царства (изложение существующих трактовок среднеазиатского периода истории юэчжей см.: Гафуров 1972, 129 сл.; История татар, 128 и сл.). Предпринимались попытки отождествить это известное в китайской передаче этническое наименование с каким-либо из этнонимов, сохраненных применительно к истории Средней Азии и в соответствии с античной традицией (например, предлагалось уравнение юэчжи — мас- сагеты), однако все они предельно гипотетичны. Что касается археологической идентификации этого народа, то многочисленных сторонников имеет мнение о его тождестве с носителями упоминавшейся выше пазы- рыкской культуры1, первоначально сложившейся в Горном Алтае, а затем распространившейся на смежные территории, в частности в Семиречье. В юэчжах обычно видят европеоидное население, по языку, возможно, ираноязычное, но последнее утверждение пока остается лишь гипотезой.

В истории же Южной Сибири рассматриваемая эпоха важна, между прочим, тем, что в отличие от скифского времени, когда Евразийский степной пояс, как уже говорилось, был заселен в основном европеоидными по антропологическим характеристикам народами, на этом этапе все большую роль здесь начинает играть монголоидное население. В этом плане интерес представляет так называемая таштыкская культура на территории Минусинской котловины (I в. до н. э. — V в. н. э.). Ее носители сформировались на базе слияния населения этого региона эпохи существования тагарской культуры скифо-сибирского круга и монголоидных племен, пришедших из Центральной Азии в связи с началом экспансии хунну и находившихся в орбите их культурного влияния; возможно, это население было тюркоязычным [Вадецкая 1992]. Сами же хунну очень скоро переместились из этих областей к западу — сперва на территорию Северного Казахстана, а затем в Европу, где с ними связана одна из ярчайших страниц Великого переселения народов (см. ниже, в главе VI).

Что касается остальных поименованных в китайских источниках обитателей этого региона, то их археологическая идентификация также на сегодняшний день остается весьма проблематичной, но в целом исследователи склонны локализовать их на пространстве от Иртыша до Тувы и Байкала [см. подробнее: Савинов 1986].

РАННИЕ АЛАНЫ

В завершение этой главы необходимо коснуться еще одного народа, в первые века н. э. обитавшего на территории современной России. Речь идет об аланах. Народ этот успешно пережил этнические трансформации, ознаменовавшие переход от древности к Средним векам, чтобы позже сыграть значительную роль в жизни многих регионов Старого Света. Поэтому разговор о нем может послужить логическим мостиком между этнической историей народов России в древности и в раннем Средневековье.

Имя «аланы», как полагает большинство лингвистов, является одной из поздних форм издавна присущего ираноязычным племенам и уже упоминавшегося выше самоназвания арии (арийцы). В античных источниках интересующий нас народ впервые упоминается в середине I н. э. как обитающий в степях Восточной Европы: среди первых сообщивших о нем авторов следует назвать Сенеку, в трагедии «Фиест» поместившего их в низовьях Дуная, и римского поэта Лукана, назвавшего их среди соседей Кавказа. Правда, существует сомнение, не спутаны ли в тексте последнего аланы с обитателями Восточного Закавказья албанами. Но уже чуть позже данные об аланах как о восточноевропейском народе встречаются в источниках повсеместно и не вызывают удивления.

Вопрос о формировании аланов как самостоятельного этноса не имеет однозначного решения. Иногда появление этого нового названия на этнической карте Восточной Европы связывают с появлением в этом регионе действительно какого-то нового населения, а иногда — лишь с возникновением нового обобщенного наименования, обозначающего из-вестные и до того племена [Кузнецов 1997, 158]. Некоторые исследователи видят прямую связь между именем аланов и более ранним этнонимом «роксоланы» (упомянутым еще Страбоном — см. Приложение,

, тогда как другие подчеркивают, что античная традиция достаточно четко эти народы различает. Иногда, опираясь на представленное у Птолемея [VI, 14, 9 и VI, 14, 13] комбинированное этническое имя аланорсы, аланов выводят из среды сарматов, одним из основных составных компонентов которой около рубежа н. э., как уже упоминалось, были племена аорсов, обитавшие между Кавказом и Нижней Волгой. Другие историки выводят аланов из более восточных областей степного пояса. Так, существует мнение, что аланы — народ не сарматского корня, а происходящий из среды массагетов; эту точку зрения подкрепляют свидетельства некоторых позднеантичных авторов — к примеру, Диона Кассия и Аммиана Марцеллина. Кое-кто основные данные, позволяющие наметить ранний этап этногенеза аланов, черпает из китайских источников. При этом исходят из распространенного пред-ставления, что фигурирующее там название владения Яньцай представляет китайскую передачу имени аорсов. Китайские хроники сообщают также, что после того, как страна Яньцай попала в зависимость от расположенного по течению Сырдарьи государства Кангюй, она стало именоваться Алань-ляо, или, по несколько искаженному переводу, Аланья [Бичурин 1950, т. II, 229; Малявкин 1989, 202—203]. В этих китайских свидетельствах часто видят первые упоминания аланов.

Китайские и античные источники об аланах поддаются сопоставлению между собой — особенно если допустить, что во всех приведенных текстах под разными именами могли фигурировать одни и те же племена. Поэтому гипотеза о среднеазиатском происхождении аланов получает все большее признание [Габуев 1999]. В дальнейшем данные античных авторов позволяют проследить их продвижение в Восточную Европу [Яценко 1993, 83—85]. Иосиф Флавий [Иудейская война, VII, 7,

сообщает об имевшем место в 72 г. н. э. вторжении через Кавказ («Железные ворота», по античному преданию поставленные на пути варваров Александром Македонским) в Армению и Мидию аланов, которые суть «скифы», обитающие у Танаиса и Меотиды. Аммиан Мар- целлин [XXXI, 2, 16—17] пишет о множестве аланских племен, разделенных по двум частям света. Это свидетельствует, что имя «аланы» стало обобщенным названием целого ряда кочевых народов уже в на-чале н. э.

Археологи при выделении памятников, приписываемых аланам, изначально исходили, прежде всего, из их причисления к народам сарматского круга. Так, в уже упомянутой четырехчленной периодизации савромато-сарматской культуры Б. Н. Граков [1947, 105—106, 120— 121] определял последнюю, позднесарматскую, стадию как аланскую, датируя ее II—IV вв. н. э. Однако это — чисто археологическая дати-ровка, ибо, как уже сказано, имя алан известно по крайней мере с середины I в. н. э. Но относительно археологических следов ранних аланов в Предкавказье и на Северном Кавказе единства взглядов среди специалистов нет. Так, активная дискуссия ведется относительно происхождения распространенного здесь в позднеантичную и раннесредневековую эпоху катакомбного обряда погребения. Одни исследователи считают его привнесенным в этот регион извне в ходе продвижения народов сарматского круга; для раннего Средневековья выделяют два локальных варианта — западный и восточный, что, по их мнению, свидетельствует о «неоднородности аланской этнической среды и наличии в ней двух родственных племен», восходящих соответственно к сиракам и аорсам [Кузнецов 1973, 73]. Другие исследователи ведут обычай устраивать катакомбы с более восточной «аланской прародиной». Существует, однако, мнение, что катакомбный обряд был присущ северокавказским племенам еще до появления здесь сарматов; при этом не отрицается присутствие здесь в первые века н. э. ираноязычного населения, но по происхождению, обычаям и культуре оно кардинально отличалось от степных аланов, поскольку основу их составили местные иранизиро- ванные племена, получившие имя аланов от античных авторов как обобщающее наименование [Абрамова 1978, 81]. Пример этот показывает, что даже при относительном богатстве как письменных свидетельств, так и археологических данных их согласование для создания этноисто- рической интерпретации встречает значительные сложности [подробно об этой дискуссии см.: Ковалевская 1984]. Но сам факт пребывания аланов на Северном Кавказе сомнений не вызывает. Их потомкам было суждено сыграть заметную роль в этнической истории этого региона.