§ 10. ПРОЦЕСС ДОЛГУШИНЦЕВ

В июле 1874 года особое присутствие Сената рассматривало один из первых процессов пропагандистов-народников. Это был процесс, вошедший в историю революционного движения под именем «процесса долгушинцев».

Дело слушалось при открытых дверях, и в печати были даны стенографические отчеты о нем *. Число привлеченных к судебной ответственности было невелико — всего 12 человек. Почти все обвиняемые были представителями интеллигенции и в том числе 7 человек дворянского происхождения. Такой состав обвиняемых был показательным и типичным для пропагандистов начала 70-х годов. Среди этих пропагандистов было особенно много учащейся молодежи.

Деятельность ' Долгушина, главного обвиняемого, началась еще в 1872 году в Петербурге. Первые указания на революционную деятельность Долгушина нам попались уже в архивном деле 1873 года. На жандармском дознании некто Василий Тихомиров 25 сентября 1873 г. показывал: «Долгушин был человек способный, развитой, и по отношению к народному делу признававший пропаганду в среде народа полезным и рациональным средством для улучшения его быта и условий его жизни. В принципе Долгушин признавал изменение порядка общественного и государственного необходимым и пропаганду считал одним из приготовительных средств» [14]. Собиравшаяся на квартире у Долгушина учащаяся молодежь горячо обсуждала волновавшие ее тогда вопросы о политическом положении в России, о правах и обязанностях человека. Деятельность этого политического кружка сводилась преимущественно к политическому самовоспитанию. Несколько позднее, когда некоторые члены кружка переехали в Москву, было принято решение повести пропаганду за пределами этого кружка и пойти «в народ».

Мы имеем возможность воспроизвести здесь показание и самого Долгушина, пересланное московскими жандармами 31 января 1874 г. в III отделение. Долгушин, говоря о своем кружке, между прочим, показывал о намерении членов кружка просить какого-нибудь известного писателя составить книгу о народе и самим отправиться в народ для изучения его экономического быта.

Две остальные прокламации были предназначены для распространения среди крестьян и среди рабочих. Они были составлены простым языком и указывали на тяжелое положение крестьянства, на безземелье его, на высокие налоги, на неравенство сословий перед законом. Прокламации призывали крестьянство к восстаниям. Текстом из священного писания подкреплялись отдельные места этих печатных воззваний, в которых давалась характеристика деятельности помещиков и чиновников, являющихся врагами всего народа.

Участники этого одного из первых судебных процессов о пропаганде в народе были преисполнены веры в необходимость такого служения народу, а вместе с тем и преисполнены готовности самопожертвования. Показателем такого настроения «долгушин- цев» является найденное нами в архивном деле обширное письмо одного из главных обвиняемых Дмоховского к матери. Это письмо никогда не было прочитано адресатом, так как жандармы признали его неподлежащим пропуску и похоронили его в секретном делопроизводстве. Я воспроизвожу из этого горячего послания лишь несколько строк, которые были лозунгом пропагандистов начала 70-х годов. Дмоховский успокаивал свою мать словами о счастье страданий за победу дорогого дела: «страдание и смерть отдельных личностей в борьбе за осуществление более истинного и справедливого вполне окупаются, так как служат основанием для подготовки и укрепления других для той же борьбы» [15].

Отмечу здесь, кстати, что настроение «долгушинцев», запертых в петербургскую тюрьму (Дом предварительно заключения), не было подавлено условиями долгого заточения. Тюремная администрация сообщила прокурору 21 марта 1875 г., что на стенах камеры, где содержались Долгушин, Дмоховский и Гамов, были обнаружены возмутительного пасквильного содержания стихи на русском, французском и латинском языках [16].

Прокламации среди крестьянства были распространены в очень небольшом количестве, и обвинительный акт не без скрытого удовольствия подчеркивал оценку крестьянами этих прокламаций как годных лишь для курева. Отмечалась в обвинительном акте и готовность крестьян задержать распространителей прокламаций.

Судебное заседание прошло без особых инцидентов. Обвиняемые частично отрицали правильность предъявленных к ним обвинений. В числе защитников были выдающиеся петербургские адвокаты: Сгіасович, У тин, Куперник и др.

Несмотря на то, что распространенные прокламации не вызвали никаких волнений ни среди крестьян, ни среди рабочих, главным обвиняемым был вынесен суровый приговор:              Дол

гушин и Дмоховский были приговорены к каторжным работам в крепости на 10 лет каждый, Папин и Плотников — к каторжным работам на заводах на 5 лег, Гамов — к каторжным работам в крепости на 8 лет. Васильев был осужден на два года восемь месяцев каторжных работ на заводе с просьбой перед царем о замене этого наказания двумя годами рабочего дома, а прочим осужденным был назначен арест на краткие сроки.

Приговоренные к каторжным работам были первыми узниками вновь открытых политических централов около Харькова.

Приговор к каторге был вынесен обвиняемым в ответ на их достойное, исполненное мужества, поведение на суде. Оно возму- щало Александра II, который на донесениях ему о судебных заседаниях охарактеризовал такое поведение пропагандистов как «упорство».

Дело долгушинцев не закончилось вынесением обвинительного приговора. Через десять месяцев после вынесения приговора — 5 и 6 мая 1875 г.

По неизвестной причине для производства этой церемонии осужденные были разделены на две группы. К первой группе были отнесены Долгушин, Дмоховский и Гамов. Жандармерия доносила, что 5 мая 1875 г. приговор над Долгушиным, Дмоховским и Гамовым в 8 часов утра на Новой торговой Конной площади был приведен в исполнение. Во время следования позорных колесниц и на площади «публики присутствовало весьма мало, все прошло тихо и спокойно; студентов и вообще молодежи присутствовало очень мало, они держали себя чинно и прилично» *. Это официальное донесение отмечало и такие подробности, как то, что Дмоховский во все время следования позорной колесницы улыбался, а Гамов отвернулся от креста, предложенного священником на эшафоте. Во время совершения этого обряда — 6 мая — над Плотниковым он громко кричал: «Долой царя, долой бояр, князей, долой аристократов! Мы все равны, да здравствует свобода!» [17]. Бой барабанов не мог заглушить этих революционных возгласов. Присутствовавшая при этом молодежь ответила на возгласы Плотникова криками: «Браво, молодец, не то еще будет!» и, когда увозили осужденных, бросилась за кортежем. Тринадцать человек из числа этих демонстрантов было арестовано.

На донесении об этом аресте царь сделал надпись: «Надеюсь, что арестованные не останутся без должного взыскания». Царь никогда не забывал напомнить о наказании.

В это же самое время министр внутренних дел был занят вопросом о наказании Плотникова за его революционные возгласы при исполнении над ним гражданской казни. Министр находил наиболее подходящим подвергнуть Плотникова телесному наказанию. Он и обратился с этим предложением к министру юстиции, который, однако, находил такое наказание не соответствующим закону. Министр юстиции полагал, что Плотников в момент его революционных возгласов еще не был лишен всех прав состояния, а потому не подлежит телесному наказанию. Это редкое в летописях министерства юстиции возражение против плетей вызывалось, вероятно, желанием не раздувать общественного негодования.

Что касается 13 человек, арестованных за то, что бежали за каретой с осужденными, то министр юстиции предлагал передать их дело на рассмотрение мирового судьи. Опасаясь, что мировой судья под давлением публики может оправдать обвиняемых, III отделение собственной е. и. в. канцелярии без суда, административно, выслало четырех арестованных, а остальных задержанных подвергло аресту. Шеф жандармов Мезенцов был инициатором этой внесудебной расправы. В архивном деле имеется его докладная записка с выражением недовольства легкой расправой с арестованными. Он писал в этой записке: ^Великодушие в революции немыслимо. Поменьше ученых, а побольше людей, воспитанных настолько, чтобы не быть ни пьяницами, ни ворами, а хотя бы и ремесленниками, с избытком зарабатывающими свой хлеб» [18].\у'

Слова шефа жандармов Мезенцова — «Великодушие в революции немыслимо» — были лозунгом царского правительства и в том числе министерства юстиции; если министр юстиции отказался применить плети к Плотникову, то подведомственный ему судебный орган осудил долгушинцев за пропаганду к тягчайшему наказанию. Никакого великодушия здесь, конечно, не было.

Описанный нами инцидент на эшафоте при исполнении обряда гражданской казни по процессу долгушинцев имел еще одно последствие, о котором нам удалось узнать из секретного архивного дела. С очевидностью обнаружилось, что посрамление политических заключенных превратилось в посрамление самого императора. Эшафот становился средством агитации. Такая агитация была тем более опасной, что исходила уже от осужденного революционера и встречала сочувствие в толпе, присутствовавшей при исполнении наказания. Поэтому III отделение выступило с проектом отмены этого обряда гражданской казни. Оно полагало, что этот обряд во всех отношениях более вреден, нежели полезен.

III отделение предлагало если не совсем отменить этот обряд, то совершать его на тюремном дворе в присутствии чинов судебного ведомства и представителей от городского и земского управления.

По свидетельству А. Ф. Кони, в процессе долгушинцев был применен новый порядок: дело было передано в суд после полицейского дознания без проведения предварительного следствия. Министр юстиции Пален провел этот новый порядок, говоря по адресу политических обвиняемых: «Нечего давать этим негодяям гарантии двух инстанций». Министр добавлял, что члены судебных палат, которые вели следствие не по политическим делам, надоели ему и он не хочет больше с ними иметь дело[21]. Так министр юстиции сам разрушал юстицию, ставя на место судебных органов полицейских и жандармов.