Социальная политика в отношении крестьянства

Для российской деревни с ее традиционными эгалитаристскими установками вопрос об имущественном и социальном расслоении был всегда злободневным. Советская власть придала политическую окраску этой непростой проблеме, встроенной в сложную систему внутридеревенских отношений.

Составной частью социалистического наступления на деревню было раскулачивание. Ему предшествовал сознательный раскол деревни коммунистами по весьма условным социальным параметрам. Современное введение в исследовательский оборот новых источников и переосмысление классовой политики большевиков обращает внимание историков на критерии вычленения кулаков^{[477] [478]}. Выясняя, кого записывали в кулаки местные функционеры, мы поднимаем вопрос не только о социальной справедливости, но и выходим на проблему подготовки социальной «почвы»

491

коллективизации .

До середины 1920-х гг. местные органы власти не занимались изучением социальных процессов в деревне. В сельских организациях отсутствовали какие-либо сведения о социальном составе крестьянства. Примечательно, что, когда на орловском общегородском собрании членов РКП(б) 7 января 1926 г. председателю губкома был задан вопрос: «В чем заключается хозяйство кулака, середняка и бедняка», - он заявил: «Отвлеченный вопрос - можно на него не отвечать»^[479].

В Орловской губернии для освещения вопроса о расслоении использовались материалы динамического обследования крестьянских хозяйств за 1926 г., разработанного по предложенным ЦСУ качественным типологическим признакам.

В реальной жизни грань между различными социальными группами крестьян была очень тонка и подвижна. Отсутствие на практике четких классовых критериев, к которым стремились большевики, ставило многих

494

крестьян в тупиковое положение .

Вырабатываемые в центре критерии социального статуса самими крестьянами не воспринимались. Наиболее расплывчатым, по-разному трактуемым в каждом селе, было понятие «кулак». В Урицкой волости Елецкого уезда Орловской губернии кулаком считались лица, имеющие трех лошадей или владевшие до революции трактирами, а также бывшие служащие. Крестьянская беднота, решительно настроенная против кулаков, относила к ним и зажиточных, занимающихся торговлей, арендующих сады и огороды, и середняков. Критериями «богатства» в Дросковской волости Малоархангельского уезда были: две коровы, две лошади, хорошая изба, молотилка, обеспеченность хлебом на год^[482].

С 1926 г. в связи с усилением работы с беднотой губернские власти решили приблизиться к изучению социальной стратификации деревни. Статистический опыт динамических обследований по схеме Хрящевой, где

главными критериями являлись посевная площадь и рабочий скот, подвергался сомнению, так как не мог «полностью отразить расслоение крестьянского хозяйства»^[483]. Предлагались новые группировки крестьянских хозяйств: 1) по валовой продукции, 2) по доходности, 3) размерам средств производства, 4) степени зависимости. В качестве показателей

хозяйственного расслоения выделялись: «1. Наемный труд. 2. Промыслы вне своего хозяйства. 3. Размер сельскохозяйственного производства. 4. Орудия производства. 5. Аренда (земли, инвентаря).

Множественность новых показателей была для руководства более удобной для получения нужных результатов, нежели схема Хрящевой, отталкивающаяся от натуральных показателей. Для руководства работой выделялась тройка по изучению деревни из 2 представителей от Губплана и 1 от Губстатбюро. К изучению расслоения подключались финансовые, кооперативные, кредитные, земельные и др. организации (Губфо, Губзу, Отдел Труда, Межкоопсовет, Сельхозкредит). Все подготовительные работы планировалось закончить к 1 января 1927 г.^[484]

На первом этапе деятельности комиссий губернские органы не

обременяли их методическими рекомендациями, поэтому социальная

импровизация и субъективизм в определении были очень распространены^[485].

Например, Ливенский уком кулаков определял как «лиц, обогащающихся

путем эксплуатации в различных формах»^[486]. При этом критерии не

обозначались. По всей видимости, подразумевается наемный труд. Вместе с

тем контролировать условия использования наемной силы в деревне в 1920-х

гг. фактически не представлялось возможным: практика заключения

трудовых договоров не имела широкого распространения. Найм рабочей

силы практиковался на всех уровнях деревни. Нанимали и отдельные

крестьяне, и целые общины. Среди нанимателей были не только зажиточные, но и середняцкие и даже бедняцкие хозяйства⁵⁰⁰.

Найм рабочей силы в Орловской губернии в 1927 г.

(Источник: Материалы по экономике Орловской деревни 1926-1927.

Найм рабочей силы среднепосевных групп крестьянских хозяйств, традиционно относимых к середняцким, мало уступал многопосевным. По информации окружного комитета ВКП(б) (осень 1928 г.), наемный труд в крестьянском сельском хозяйстве округа имел довольно значительное применение: 1 из 10 крестьянских хозяйств в том или ином виде прибегало к найму рабочей силы. Самым крупным потребителем наемного труда были общины - 54,9%, единоличные хозяйства использовали 44,2% всего предложения найма, в 2% случаев приходился групповой найм сельхозрабочих⁵⁰¹. Исследователи наемного труда в ЦЧО в конце 1920-х отмечали, что он в основном был распределен малыми сроками среди большого количества середняцких хозяйств⁵⁰². Крестьяне со средним достатком нанимали помощников чаще, чем это делали их более богатые соседи, обходившиеся силами своих семей. Вторым спорным моментом был прямой канал записи крепкого середняка в кулаки через подвижную категорию «зажиточный», которую можно было подтянуть по политическим соображениям.

⁰⁰Материалы по экономике Орловской деревни 1926-1927. ... С.98, 88.

⁰¹ГАОО. Ф. П-48. Оп. 1. Д. 50. Л. 88.

⁰²Воронов И. Наемный труд в сельском хозяйстве ЦЧО. // Хозяйство ЦЧО. Воронеж, 1929. № 2. С. 140, 144.

Часто в качестве критерия «кулацкого профиля» хозяйства называли

503

аренду земли . Но развитие аренды в 1920-е гг., как и найма рабочей силы, имело свою специфику. Изучение арендных отношений в последние годы нэпа в Орловской губернии демонстрирует, что участниками арендных сделок были все слои деревни, поэтому аренда в качестве критерия выделения кулацких хозяйств существенно расширяла рамки потенциальных

504

изгоев села .

Развитие аренды в Орловской губернии в 1927 г.

(Источник: Материалы по экономике Орловской деревни 1926-1927.

В поисках «кулака» партработники исходили из потенциальной враждебности советской власти и возможности адаптации к ней. Выступая на второй Окружной конференции ВКП(б) в феврале 1929 г., Никитин выделял «старый» и «новый» тип кулака. Оставшийся от прежней эпохи отживающий «старый кулак» привык к грубым формам эксплуатации, презирает Советскую власть и открыто ее ругает. Политически дальновидным является другой типаж, он «может хвалить советскую власть, но в тоже время старается забиться в поры кооперации, коллективных хозяйств... он забирается в поры социалистических элементов деревни и разрушает их»^{[487] [488] [489].}

Низовые партработники не проводили четкого разграничения на «классовое», «экономическое» и «имущественное» расслоение. «Социальное лицо» крестьянского хозяйства определяли главным образом по внешним признакам. В документах 1920-х гг. в качестве методов дифференциации выступало деление хозяйства «по посевам», «по лошадям» и т.д. Применялись различные, часто произвольно комбинируемые сочетания имущественных признаков, иногда учитывалась и обеспеченность рабочими руками. Попытка вычленить количественные показатели давала возможность в относительно бедной черноземной деревне отнести к кулацкому и середняцкий двор. А критерии аренды земли и найма рабочей силы были несостоятельны из-за вовлеченности в эти процессы всех слоев деревни, в том числе и бедняков. Иногда деревенские работники, чей кругозор был ограничен местом их пребывания, а окрестная деревня была проекцией всего крестьянского мира, определяли социальный тип хозяйства, исходя из обывательских представлений.

При определении классовой принадлежности местные работники обращались к социальному происхождению и дореволюционному прошлому крестьянина, что должно было определять его отношение к советской власти. Г.Ф. Доброноженко отмечает: “Классы” в своей деревне местные

руководители определяли главным образом по “интуиции”, исходя из субъективных личных оценок»^{[490] [491]}.

Политическая ангажированность понятия «кулак», размытость социально-экономических критериев накладывались на противоречия во внутридеревенской среде и рождали своеобразные крестьянские проекции, которые могли быть нацелены на кого угодно. На первой Окружной конференции групп бедноты 15 декабря 1928 г. крестьянка из Кромского района Панферова говорила: «Говорят о кулаке, что кулак и подкулачник - это одно и то же, по-моему - тоже - что клоп, что клопенок, одно и то же -

507

кусает одинаково» .

В середине 1920-х гг. превалировали социально-экономические признаки определения кулацких хозяйств. В период «борьбы за хлеб» на

первый план выступили социально-политические критерии. Стал

популярным тезис о возросшем сопротивлении кулака.

В 1926 г., согласно динамической переписи, в составе орловской деревни находилось 32 % зависимых хозяйств, 63,3 % самостоятельных и 4,7 % предпринимательских. В самостоятельных или середняцких хозяйствах сосредоточивалась самая большая часть населения (70,8%), земли (71,5%), рабочей силы (91,6% лошадей) и средств производства (90,8% пахотного инвентаря и 69,4% усовершенствованных машин). Предпринимательские хозяйства, относительно малочисленные, играли показательную роль в сельскохозяйственном производстве, являясь самыми доходными среди остальных. Их доля в общем производстве (9,6%) не была решающей, как это

508

часто принято считать . Именно эта группа давала больше всего излишков, но их размеры были далеки от показателей, приписываемых партийными деятелями.

Докладывая об итогах XIV партийного съезда на общегородском собрании членов ВКП (б) 7 января 1926 г., председатель Орловского губкома Борисов приводил следующие данные: «Мало того, что ЦСУ дал неточные сведения о товарных излишках в продуктах сельского хозяйства, он дал сведения, что эти излишки находятся в большей своей части у кулаков и у зажиточных крестьян, что 61% товарных излишков в продукции сельского хозяйства пойдут на рынок от кулаков и зажиточных мужиков, а когда НК РКИ усомнился в правильности этих цифр и произвел обследование работы ЦСУ, то нашел, что хлеб в продажу на городской рынок должен поступить, главным образом, от середняка - 48%, почти половина, и небольшой процент от маломощных крестьян, которые повезут не рожь, а овес и другие культуры, чтобы весной получить хлеб, и лишь 42%, а не 61% поступит от

509

кулаков и зажиточных хозяйств». ^{[492] [493]}

Согласно сведениям о рыночном обороте по Орловской губернии в 1927 г., зажиточные хозяйства поставляли на рынок только 15% хлеба, что было в 4 раза меньше данных ЦСУ и в 3 раза меньше данных губкома^[494].

Однако расчеты экономистов полностью игнорировались в период кризиса хлебозаготовок. Во время «борьбы за хлеб» в ходе жестких хлебозаготовительных кампаний осенью 1927 г. виртуальная фигура кулака была объявлена настоящим хлебным хозяином деревни^[495].

Проблема расслоения крестьянских хозяйств в конце 1920-х гг. была задачей номер один для партийных теоретиков и статистиков, при этом политические установки во многом опосредовали статистические выкладки. Свидетельством тому является полемика, развернувшаяся на страницах журнала «Хозяйство ЦЧО». Дискуссия вокруг методов исчисления

социальных групп в крестьянстве была завуалированной дискуссией о численности кулаков в черноземной деревне^{[496] [497]}.

В «Хозяйстве ЦЧО» № 1 за 1929 г. была опубликована статья И.

513

Варгафтика «О расслоении» . В ней описывался метод определения крайних групп в сельском хозяйстве по признакам: 1) отделение средств производства от рабочей силы; 2) присвоение прибавочной стоимости. Автор утверждал, что работа по анализу расслоения крестьянства была форсирована в последние два месяца, в ЦЧО к началу 1929 г. было разработано 56000 хозяйств. Схема обследования строилась, исходя из установок Крицмана и Немчинова, отказывавшихся от «натуральных» показателей схемы Хрящевой, на основе которой вычислялась социальная структура в годы нэпа. Обследовались 42 динамических гнезда Воронежского округа. К крестьянским хозяйствам применялась комбинационная группировка хозяйства по 23 классификационным признакам (продажа рабочей силы, сельскохозяйственное производство,

промысловые хозяйства, не сельские хозяйства и т.д.) и по 7 признакам, исходя из стоимости средств производства. Далее при комбинации разных показателей получались разные данные. «Предпринимательская»

группировка по классификационным признакам оказалась в ЦЧО 1,83% (по РСФСР - 2,3%). По производственному принципу (сдача средств производства и наем рабочей силы) она составила в ЦЧО - 4,56%, в РСФСР - 5,8%. Классификация по стоимости средств производства или мощности хозяйств определила 2,5% мелкокапиталистических хозяйств в регионе. Под вопросом оставалась группа «зажиточных» (11,42%), в которую попали и полупролетарские хозяйства, имевшие средства производства, но не использовавшие их. Итоговая цифра в 2,5% показалась представителям этой методики низкой, поэтому детализировали группу «зажиточных», выделив в ней еще 15% кулаков по «натуральным» признакам, отмечая при этом, что проверочную таблицу самостоятельно нельзя использовать, так как «она учитывает только частичные хозяйственные моменты». При этом проверка зажиточных проводилась только по 10 гнездам из 42 и 1700 хозяйствам, так как «разбивать все 6 с лишним тысяч хозяйств не имеет смысла, поскольку результаты получатся одинаковые». Поправочный коэффициент (15%)

вылился в гипотетические 901 объект, или 1,77% поправки к общему количеству обследованных хозяйств. Поправку прибавили к механически выявленным 2,5% и получили 4,27% «предпринимательского, т.е. кулацкого

типа хозяйств»^[498].

Таким образом, процент кулаков натягивался искусственно, путем весьма сомнительной статистической комбинации, связанной с

манипуляцией различными критериями (стоимость средств производства, найм, посевная площадь и т.д.). При этом анализа репрезентативности данных динамических гнезд для округа в целом не производилось,

совершенно не учитывалась хозяйственная разница между округами, входившими в область^[499].

Оппонентом Варгафтика выступил С. Алексеев, опубликовав в «Хозяйстве ЦЧО» № 3 статью «Об изучении процессов расслоения крестьянского хозяйства». По его мнению, используемые ранее т.н. «натуральные» показатели - степень обеспеченности хозяйства тягловой силой и посевной площадью - довольно ясно намечали экономические особенности группового состава деревни. По этим признакам в Центральном Черноземье, по сравнению с другими районами Советского Союза, сильнее выражены средние слои и более «срезаны крайние фланги», что иллюстрирует таблица из «Статистического справочника СССР» за 1927 г^[500].

Обеспеченность крестьянских хозяйств посевами и рабочим скотом

(Источник: Алексеев С. Об изучении процессов расслоения

крестьянского хозяйства // Хозяйство ЦЧО. Воронеж, 1929. № 3. С. 112).

Из таблицы видно, что две крайние верхние группы с посевом свыше 10 десятин в РСФСР составляли 3,2%, в производственной полосе - 3,7%, на Северном Кавказе - 16,9%, в ЦЧО -1,5%. Отставала от средних показателей по союзу и обеспеченность в Области лошадьми. Черноземье лидировало только в количестве безлошадников - 43,6%, это при том, что в РСФСР безлошадники достигали 30%. Дефицит тягловой силы коснулся в ЦЧО и группы «многолошадников». Количество хозяйств с 4 рабочими лошадьми

измерялось в 0,2%, с 3 лошадьми составляло также малозаметную величину - 0,6%, и только двухлошадные хозяйства насчитывали 5,8% (которых в орловской глубинке и было принято считать кулаками).

«Группировка по лошадности, - делал вывод Алексеев, - отражает преимущественно середняцко-бедняцкий характер деревни». Особенно рельефно это видно в сравнении с другими регионами: в РСФСР хозяйств с 3-4 головами рабочего скота насчитывалось 5,6%, в производящей полосе - 3,8%, на Северном Кавказе - 10,9%. Таким образом, в ЦЧО обеспеченных тягловой силой зажиточных хозяйств было в 8 раз меньше, чем в РСФСР, в 6 раз меньше, чем в потребляющей полосе, в 13,6 раз меньше, чем на Северном Кавказе. Алексеев критиковал Варгафтика за стремление подкорректировать прямые статистические данные с 2,5% до 4,27%, поправка составляла 70,8% по отношению к прямым подсчетам. Вторичное выделение

мелкокапиталистических хозяйств в два с половиной раза превосходило число хозяйств, отнесенных к кулацкой верхушке по прямым подсчетам. Это стало возможным благодаря смешению разных принципов исследования. Алексеев ставил под сомнение и возможность экстраполяции данных, полученных по гнездам бывшей Воронежской губернии, отличающейся

517

«наиболее высоко-экономическим порядком»на всю область .

В следующем номере «Хозяйства ЦЧО» И. Варгафтик ответил статьей «Против смазывания вопросов расслоения в ЦЧО», переведя дискуссию в политическую плоскость^{[501] [502]}.

Итак, мы видим, как печатная полемика вскрывала механизмы статистических манипуляций для достижения необходимых «контрольных цифр» кулаков в бедной черноземной деревне. Если в 1927-1929 гг. было только два опыта проведения статистического анализа в ЦЧО - орловский и воронежский, то к 1930 г. без серьезной критики появляется ряд данных по другим округам.

В «Хозяйстве ЦЧО» №5 1930 г. вышла в свет статья С. Герасимович «Классовая структура крестьянства Курского округа»^[503]

Социально-экономическая динамика крестьянских хозяйств

Курского округа в 1927-1929 гг.

(Источник: Герасимович С. Классовая структура крестьянства курского

округа. // Хозяйство ЦЧО. Воронеж, 1930. № 5. С. 131).

Приведенные сведения помогают проследить ситуацию в социальноэкономической динамике крестьянства, выделенного в категорию «мелкокапиталистические» в сложный период 1928-1929 гг. Из вычлененных 7181 хозяйств по пяти гнездам Курского округа 157 отнесли к этой группе. С 1927 по 1929 г. с ними произошли следующие социально-органические изменения: 77,1% остались в прежнем виде, 19,7% (почти в четыре раза выше средних показателей) разделились, 2,6% соединились и 0,6% вступили в колхоз. Герасимович назвал это «социальной мимикрией». Не изменившие свой состав мелкокапиталистические хозяйства (1,9% ко всей массе хозяйств) претерпели за 2 года экономические изменения. Среди них с 5,8% до 9,9% возросло количество хозяйств без рабочего скота, с 1,7% до 4,1% увеличились хозяйства без коров, в два раза сократился показатель арендующих хозяйств, с 53,7% до 26,5%. С 71,1% до 69,4% уменьшились владельцы машин, тогда как во всех других группах крестьянских хозяйств был заметен устойчивый рост (у полупролетарских до 347%, правда, при низких стартовых показателях). С 37,2% до 24,8% сократилось количество хозяйств, использующих наемный труд, особенно это коснулось срокового найма свыше 50 дней (с 25,6% до 2,5%). Итак, мы видим по всем экономическим признакам обеднение мелкокапиталистических хозяйств.

Герасимович обращал внимание еще на один вид социальных отношений, характеризующих пролетаризацию хозяйства, отпуск рабочей силы. Число отпускающих хозяйств этой группы увеличилось почти в 6 раз с 4,1% до 24%. По показателю «пролетаризация» (580%)

мелкокапиталистические обошли пролетарские хозяйства в 6,3 раза (91,3), полупролетарские в 4,7 раза. Казус в схеме Герасимович объяснил тем, что кулак участвует своими средствами производства в чужом хозяйстве, (например, обрабатывая своей сельхозтехникой чужие поля)^{[504] [505] [506]}. Такой вывод никак не подкреплялся приводимыми автором данными, даже при всей относительности и возможности манипуляций, которые открывала новая

521

классификационная схема . В результате суммирования происшедших экономических подвижек получалось, что из 1,9% мелкокапиталистических хозяйств в 1927 г. к 1929 г. осталось 0,6%. Среди них 0,8% перешло в разряд полупролетариев, а 90,1% - в разряд мелкотоварных хозяйств и только 9,1 % смогли удержать свои позиции. Признавалось также, что часть кулаков ушли в город. Политика государства в сфере сельского хозяйства в 1927-1929 гг., разорительные хлебозаготовительные кампании, переобложение зажиточных слоев крестьянства не могли пройти бесследно: «кулаков» при всей условности использования этого понятия разорили еще до раскулачивания.

Примечательно, что при всей декларируемой поддержке бедноты и для нее натиск на деревню не прошел бесследно: удельный вес пролетарской группы возрос на 139,5%. Политика фаворитизации бедноты оборачивалась

522

расширением социальной базы деревни за счет ее обеднения .

О том, что наступление на кулаков было завуалированным наступлением на деревню в целом, свидетельствует реорганизация общинного управления. 15 декабря 1928 г. был принят закон «Общие начала

523

землепользования и землеустройства» . Центральной в законе была идея

содействия коллективным формам сельского хозяйства и ограничения эксплуататорских тенденций кулачества. Наряду с провозглашением приоритетного развития колхозов важнейшим моментом стала реорганизация деятельности земельных обществ. Отныне решения сельских сходов контролировали сельские советы, которые имели право наложить вето на решение схода, противоречащее устремлениям власти. Так под лозунгом борьбы с влиянием кулацких элементов на сходах крестьянство лишалось права голоса даже в общине.

Отличавшаяся широким популизмом борьба с кулачеством стала одновременно и предупреждением для местной власти. В конце 1920-х гг. придавались широкой огласке факты сотрудничества зажиточных крестьян с представителями местной власти. В Орловском округе осенью 1929 г. широкий резонанс получило «Орлянское дело» о взаимоотношениях советских и партийных работников с «кулаками-помещиками» и

524

служителями культа в деревне Орлянке Малоархангельского района .

Для поиска кулаков был задействован и финансовый аппарат. Рычагом выявления стала 28 статья Положения о едином сельскохозяйственном налоге от 21 апреля 1928 г. Заведующий Областным финансовым отделом Малаховский отмечал «недопустимо низкий» процент (0,5%) выявления кулацких хозяйств до применения этой статьи. После ряда «решительных мер» со стороны Бюро обкома «удалось несколько продвинуть дело выявления кулацких хозяйств» к октябрю 1929 г. до 1,2%, при этом

525

ближайшей целью было выявление в ЦЧО 2% кулацких хозяйств . Вопреки объективным социально-экономическим показателям расслоения деревни, ^{[507] [508] [509] процент подлежащих выявлению кулаков увеличивался в директивном порядке. Директива обкома ВКП(б) требовала выявить от 2,5% до 3,5%[510] [511].}

Выявленные кулаки подвергались налоговой и хлебной экзекуции. Однако руководство области считало проводимые меры недостаточными. На заседании Бюро обкома ВКП(б) 17 ноября 1929 г. Варейкис указывал окружкомам, что «несмотря на неоднократные директивы Обкома и ЦК ВКП(б), до настоящего времени не проведен на практике достаточный нажим

527

на кулака» . При этом в областном комитете игнорировали сообщения

районных комитетов: «Середняк действительно боится быть зачисленным в кулаки и повышения налога». А «кулацкая часть» деревни выступала с требованием: «отменить кулака - мы все - крестьяне»^{[512] [513] [514]}.

Впрочем, с аналогичными заявлениями выступали многие крестьяне, официально не названные «кулаками». Л. Виола исходит из сплоченности российской деревни: «Во время коллективизации большинство крестьян были едины в своем протесте против советской власти, чужаков и навязываемой культуры, совершенно им чуждой... Большинство осознавало, что все кулаки - крестьяне, а значит, и любого крестьянина можно назвать

529

кулаком. В деревне образ врага никогда не был абстрактным» .

Однако на этот счет существуют и другие точки зрения. А.С. Левакин предлагает обратить внимание на близость большевистских политикоидеологических установок в отношении «кулаков» и крестьянского восприятия представителей данной социальной группы. Крестьяне и партийцы могли расходиться в оценках «кулачества», но одинаково считали,

r 530

что «кулаки» не могут быть полноправными членами советского социума . На наш взгляд, можно говорить о наличии определенной части крестьян, чьи взгляды на расслоение в деревне совпадали с позицией представителей власти. Это касается как части бедноты, активно пользующейся поддержкой государства, так и середняков, использующих советские и партийные институты для собственной мобильности (вступление в партию, обучение и уход в город, работа в советских учреждениях, поддержка при проведении политических кампаний в деревне и т.д.) Единство позиций власти и части крестьянства и реализовывалось в ходе раскулачивания и коллективизации.

Таким образом, мы видим предвзятость и субъективность в социальной идентификации крестьянства в Центральном Черноземье в конце 1920-х гг. Проблема изучения расслоения крестьянства стояла перед местной властью на протяжении всех лет нэпа, но очевидный политический заказ на эту тему обозначился в период хлебозаготовительного кризиса 1927/28 г. Изменение отношения местных партийцев к вопросу о расслоении деревни происходило под воздействием политической конъюнктуры. Если в середине 1920-х гг. определяющими были социально-экономические критерии, то в конце 20-х - социально-политические. Проблема выделения «кулаков» была составной частью политики социального раскола деревни и фаворитизации бедноты, проводимой властью в конце 1920-х гг. Власть готовила почву для раскулачивания и коллективизации. Поиск «кулаков», всколыхнувший все слои деревни, накладывался на бытовые и социальные противоречия в деревенской среде. Он касался и деревенских коммунистов, часть из которых в период нэпа улучшила свое материальное положение, а также воскресил к жизни реваншистские настроения сторонников «военного коммунизма». Критерии «кулака» для местной власти обернулись не только двойными стандартами в проведении их политики на селе, но и проверкой партийных рядов на прочность. Статистики в регионе использовали различные манипуляции для достижения необходимых «контрольных цифр» кулаков в бедной черноземной деревне. Очевидно, это являлось необходимым условием наступления на деревню для внедрения социалистических механизмов выкачивания ресурсов под знаком коллективизации. Анализ рыночной конъюнктуры ЦЧО демонстрирует ошибочность представления о наличии хлеба у кулаков. А экономическая эволюция крестьянских хозяйств в 1927-1929 гг. показывает, что большинство из них разорилось и перестало существовать вообще в результате «борьбы за хлеб» большевиков накануне раскулачивания.

Помимо «конструирования кулака» другим важнейшим направлением

531

социальной политики большевиков в деревне была работа с беднотой . Изначально большевики предполагали свою социальную опору в рабочих. На протяжении первого послереволюционного десятилетия провозглашалась идея рабоче-крестьянской смычки. С переходом к индустриализации этот вариант ленинского социального компромисса потерял свою актуальность. В этот напряженный период ломки социально-экономических, бытовых и культурных устоев крестьянства власть нуждалась во внутреннем союзнике - беднейшем крестьянстве. Это изменило ориентиры социальной политики партии, в ее объективе оказались бедняки. Беднота должна была стать социальной основой проводимой аграрной политики.

Накануне коллективизации большевики должны были

расширитьсоциальную базу в деревне и нарастить собственные силы в ней. Решить эти задачи была призвана работа с беспартийным активом и консолидация бедноты. Одна из причин привлечения беспартийного актива заключалась в незначительности партийного присутствия в деревне. Председатель Орловского губкома Борисов на заседании пленума губкома 26-29 сентября 1927 г. задавался вопросом: «Если ячейка состоит из 7-10 человек на 4-5 сельсоветов, состоит из слабеньких коммунистов, как она может охватить руководство 5 сельсоветами с десятком поселков с 2000

532

населением в каждом сельсовете»?

Организация беспартийного крестьянского актива в Орловской губернии была провозглашена летом 1926 г. При этом низовые партработники не совсем ясно представляли, «как эта работа должна ^{[515] [516]}

С.30-34.

проводиться и кого фактически нужно считать активом» . Сначала эта

работа носила формальный характер, особенно в воспитательной сфере. Например, в 10 волостях Орловского уезда упарткомитет организовал 880 человек беспартийного актива, из них только 34 человека посетили школы- передвижки, 14 человек ходили в стационарные школы, участниками кружков политсамообразования стали 75 человек. Задача выдвижения актива реализовывалась в основном по линии советской работы. Посещением многочисленных собраний, как правило, занималась небольшая группа крестьян-активистов, остальные приходили на эти мероприятия 1-2 раза в год, за что информатор в «отчете о работе с беспартийным и партийным

534

активом» назвал их «парадными» .

В беспартийный актив сначала зачисляли даже не столько крестьян, сколько служащих. В Болховском укоме из 574 человек учтенного актива 209 человек работали в сельсоветах и комитетах крестьянской общественной взаимопомощи, 18 - в волостном исполнительном комитете, 72 - в кооперации, 40 - на профсоюзной работе, 20 были учителями и служащими, 215 - трудились в своем хозяйстве. При организации крестьянского актива политизация жителей деревни переплеталась с влиянием на местное управление, а воспитательная работа - с повышением их образовательного и культурного уровня. Это выражалось, например, в том, что наряду с про ведением «Недели обороны» и сбора средств граждан в фонд «Наш ответ Чемберлену», активистами организовывались коневодческие и машинные товарищества. С созданием Красного уголка параллельно организовывались пункты по ликвидации неграмотности, решались вопросы ремонта дорог и мостов. Воспитательная работа с населением иногда заключалась в

535

«разубеждении крестьян, чтобы не пропивать лугов» .

Главный акцент в массовой работе с беспартийным активом ставился на работу с беднотой. Организация и руководство группами бедноты ^{[517] [518] [519]}

возлагались на сельские партячейки. Вокруг бедноты предполагалось мобилизовать беспартийный актив деревни, батраков, комсомол, профсоюзы, кресткомы, задействовать женщин-общественниц и сельскую интеллигенцию. Для ликвидации неграмотности привлекался местный Рабпрос (союз работников просвещения): служащие должны были объяснять предоставляемые государством льготы. Таким образом, беднота должна была стать социальным центром деревни, а работа с ней - основой общественной задачей. Целью партии был учет, выявление, политизация бедноты.

Партийные сводки отмечали, что работа с беднотой часто существовала только на бумаге. Первые организованные группы бедноты были формальными и по существу группами не являлись^{[520] [521]}. На местах часто не понимали, что закладывается в понятие «группа бедноты» и чем они отличаются от просто бедняцких собраний. Поэтому при организации группы бедноты использовались списки крестьян, которые находились в партячейках.

Одни и те же активные бедняки были участниками различных общественных организаций деревни, становились «профессиональными»

537

бедняками, завсегдатаями различных собраний . А нежелающих регулярно посещать собрания созывали через сельсоветы или приводили с милицией.

Для повышения статуса групп бедноты и бедняцких собраний партийные ячейки должны были прислушиваться к их решениям. Размытость этого положения, неопределенный правовой и организационный статус групп бедноты ставили сельских партийцев в сложную ситуацию. Казинская партячейка в Елецком уезде объединила партсобрания с собраниями бедноты, на которых решался вопрос о приеме в партию. В поведении бедноты, почувствовавшей свою значимость, сразу проявился «иждивенческий уклон»: при хорошем урожае она запросила семссуду. Таким образом, общественная активность бедняков требовала материальных дивидендов от власти. Рост самосознания бедняков проявился в «развязном» поведении на собраниях.

Перенесение социальной значимости на низшие слои деревни было обусловлено исключительно политическими мотивами. Беднота должна была стать политическим полюсом деревни и постепенно притягивать середняков на свои собрания. Но обеспечить сотрудничество этих слоев на практике было не просто. В селе Тросном Становлянской волости Елецкого уезда при организации артели крестьяне говорили: «Чем ровнее, тем лучше», «Мы друг

538

друга себе не возьмем» . Привлечение бедноты было первой наиболее

простой задачей, сложнее был «союз с середняком», главной же целью общественной работы на селе являлось разобщение деревни.

С 1927 г. усиливается политизация деревни. Определенную роль в этом сыграла кампания по перевыборам советов, проводившаяся с 1 января по 1 апреля 1927 г. Кампания была нацелена на недопущение зажиточного крестьянства в советы и на консолидацию беднейших слоев деревни с

539

середняками .

Начало партийной работы по организации бедноты вызывало недоумение и разные толки в деревне, что видно из письма А. Попова в «Крестьянскую газету». 12 января 1927 г. районный председатель и член вика провели собрание, не оповестив хозяев пяти домов, которые оказались «не нужны», по заявлению члена сельсовета. На их вопросы в сельсовете ответили, что «это приезжали организовывать бедноту». «Вот мы и сомневаемся, - пишет крестьянин, - не кулаками ли нас выставляют»^{[522] [523] [524]}. В письме обращает на себя внимание правовой вакуум в деревне: крестьяне не знают, отнесены ли они к категории «лишенцев» или «кулаков», не выясняя критериев выделения, они боятся оказаться в новом нежелательном социальном статусе. Непонимание целей партии сливалось с крестьянскими страхами, порождало атмосферу взаимного недоверия и социального пессимизма в деревне.

Разновидностью работы с беднотой была работа с батрачеством. Для выявленных батраков (в основной массе отношения найма рабочей силы не фиксировались) организационным центром становился Союз

сельхозлесрабочих. Для этой категории важны были ликвидация неграмотности и проведение «простейших мероприятий в области кульобслуживания» - читок, бесед, распространения газет. Исполкомы должны были вовлекать батраков в производственные курсы подготовки работников для сельского хозяйства (трактористов, сыроваров, маслоделов и т.д.^{[525] [526]} Таким образом, провозглашались комплексные мероприятия по социализации батраков и повышению их общественного статуса. Производственные курсы для батраков были шансом получить

специальность благодаря новой политике партии на селе.

Помощь бедноте стала играть первостепенную роль в государственных восстановительных мероприятиях. Например, в 1927 г. помимо

безвозвратных госбюдждетных средств (426616 руб.) и ссудного кредита (2592604 руб.) Орловская губерния получила 160000 руб. бедняцкого кредита в виде семенного материала. Партработники подчеркивали, что вопрос

542

кредитования бедноты имеет глубокое политическое значение . В информсводке об итогах проведения осенне-посевной кампании в Орловском округе от 15 октября 1928 г. отмечалось, что центральной задачей осеннепосевной кампании 1928/29 г. была помощь бедноте семенным материалом, кредитами, обработкой полей и др. мероприятиями. В общей сложности было выделено 23300 рублей^[527]. Классовая линия проводилась и в работе по землеустройству. Бедноте старались отводить земли «первокачественные и в ближайших угодьях»^[528].

Согласно справке об основных показателях и главнейших мероприятиях сельского хозяйства ЦЧО к моменту образования области, в течение 1926/27 и 1927/28 гг. помощь бедноте со стороны государства выражалась в следующих показателях: 1) в полном освобождении от единого с/х налога от 607,0 до 708,0 тысяч хозяйств, что составляло 30-35% от всех хозяйств области; 2) в выдаче ссуд и безвозвратных пособий из

восстановительных, бедняцких и других специальных ассигнований. Беднота в индивидуальном, коллективном и кооперативном порядке из всех средств, выданных области в сумме 39370,8 тыс. руб., получила 25590,6 тыс. руб., или 65%. Такая значительная помощь позволила обеспечить до 65-70 тыс. бедняцких хозяйств тягловой силой и 95-100 тыс. хозяйств разным с/х

545

инвентарем .

О масштабах разворачивания работы с беднотой на местах судить сложно из-за фрагментарности поступавших в губернский центр сведений. Так, весной 1928 г. в Орловской губернии были проведены 58 волостных совещаний бедноты, из них в губком подали сведения по 34 волостям, где приняли участие 1834 человека. Анализ высказываний этой наиболее политизированной и социально активной части бедноты отражает интересные моменты: стремление бедняков использовать партийную фразеологию, продемонстрировать свое отношение к власти, отношение к кулаку как врагу советской власти: «Не на словах, а на деле Советская власть восстанавливает хозяйство бедноты, кредитует его, нам, беднякам, самим надо работать и организовываться в коллективы». Подводя итог выступлениям, информатор в отчете в губком отмечал: «В ряде выступлений и решений конференции групп бедноты красной нитью проходила мысль, что беднота считает партию своей защитницей и организатором и что путь и победа бедноты над нищетой и культурной отсталостью успешно может быть завершен при одном непосредственном условии - при условии руководства ^[529] партии коммунистов большевиков, при условии сплочения бедноты вокруг ВКП(б)»^[530].

Насколько объективным может быть этот пафосный вывод? Незначительный охват (менее дух тысяч бедняков) и еще меньший процент высказывающихся - это далеко не общий показатель барометра бедняцких настроений. Подобные высказывания, конечно, не означают повсеместной поддержки советской власти беднотой, но они говорят о выделении среди бедноты наиболее политически активной группы, которая хотела повысить свою социальную значимость за счет демонстрации поддержки власти, для которой были очевидны выгоды сотрудничества с коммунистами. Сознательно или подсознательно, но они уловили, что демагогия на данном этапе важнее планомерного, но бесперспективного труда на земле, что положение в обществе зависит от демонстрации лояльной политической позиции и популяризации мероприятий советской власти, в которых они, скорее всего, мало что понимали.

С осени 1928 г. институциональная политика власти была направлена на создание групп бедноты. Это стало одним из главных вопросов II пленума орловского окружкома 12-14 октября 1928 г. Деревня осенью 1928 г. представлялась провинциальным функционерам как поле грядущей классовой битвы, союзником в которой намечена была беднота: «Мы идем к классовым боям в деревне и должны быть готовы и организована беднота, иначе оправданий никаких не будет»^{[531] [532]}.

Несмотря на то, что эксперименты с созданием групп бедноты уже

548

начались, «Положение о группах бедноты» вышло в ноябре 1928 г. Согласно положению, это были не организации самой бедноты, а подвластные партии институты для активизации деревенских низов, и по возможности - середняков. Руководство и костяк их состава обеспечивались советскими и партийными работниками, которые вовремя должны были переориентироваться на ударный фронт социальной работы. Беднота в таких структурах часто была на правах «свадебного генерала». При этом власть не желала повторения практики военного коммунизма, когда комбеды оспаривали властные полномочия советских органов. Группы бедноты реальной властью на местах не наделялись, им не делегировалось даже совещательных функций, они должны были обсуждать уже принятые решения и популяризировать их в крестьянской массе. Они планировались скорее как школы подготовки партийного влияния на селе, при этом партия осуществляла жесткий контроль над их созданием и функционированием.

Осенью 1928 г. состоялся смотр групп бедноты. Его результаты по отдельным группам иллюстрируют содержание деятельности этих специфических институтов. Дьячковская группа была образована в начале января Гуторовской ячейкой ВКП(б) под руководством местного учителя, партийца Тупикова. К моменту проверки (15 ноября 1928 г.) группа успела разобрать 12 вопросов, «исключительно кампанейские». Выступавшие крестьяне меньше всего говорили о посевной кампании, больше всего «крошили на все корки» чиновников за взяточничество и мошенничество.

Очевидным было стремление бедняков превратить группы из формально-протокольных объединений в площадку для реализации своих интересов. Протоколы собраний фиксируют вполне житейские вопросы: «Хлопотали о лесе, но бесполезно», «Подходит зима - топки нет», «Хлопотала о пенсии за мужа, погибшего в Красной армии» и т.д. Группы бедноты с самого начала обнаружили стремление к государственному иждивенчеству. Такой настрой был чреват не только разочарованием крестьянства, он демотивировал трудовые усилия в создаваемых колхозах. Бедняки изначально были ориентированы на то, что государство будет их обеспечивать, а их бедняцкое положение является не унизительным, а, напротив, оправданным и даже социально выигрышным. Бедняки- коммунисты предпочитали вступать в совхозы: «Бедняк-коммунист идет в совхоз, получает там 25 руб., казенную квартиру, получает дрова, бесплатно для работы лошадь, - зачем ему идти в коллектив, где его заставят работать»^{[533] [534]}.

Властные органы напротив, сами стремились использовать бедняков в своих целях. Например, в августе проводилась кампания по проведению лиц в проверочно-учетные комиссии. В отчете окружкома приводился пример постановления сельсовета: «Назначить по каждой деревне бедняков по выявлению скрытых объектов обложения сельхозналога и каковым доносить

550

сельсовету...» .

Группы бедноты использовались и для проведения других непопулярных кампаний. Например, «выявлять граждан, повышающих цены на хлеб при продаже и доводить до сведения сельсовета о скупщиках хлеба». Для того, чтобы распространить «2-ой заем индустриализации», бедняки должны были взять на поруки середняков и зажиточных, вместе с контрагентом совершить подворный обход для подписки на заем.

На мероприятия по созданию групп бедноты выделялись значительные средства. В конце 1928 г (ноябрь-декабрь) была проведена широкая кампания по смотру групп бедноты. После которого, по данным десяти округов ЦЧО, количество групп увеличилось с 1054 до 2626, т.е. почти в 2,5 раза^[535].

В декабре 1928 г. были проведены районные конференции групп бедноты. Из отчета о подготовке и проведении I конференции групп бедноты в Дмитровском районе от 15.12.1928 г. следует, что организаторов было больше, чем бедняков на конференции. Власти района тщательно продумали акцию: бедняков привозили, кормили обедом и развлекали спектаклем «Красный бесенок». В ответ бедняки постарались озвучить власти то, что она хочет. Подытоживая их выступления, секретарь райкома Сопов отмечал позитивный настрой в адрес партии и комсомола и отрицательное отношение к кулакам: «Жми его, чтобы из него сок тек, - говорит Чибисова. Коллектив и только он может спасти бедноту и освободить из-под давления зажиточного,

- говорит Минаков». При этом Сопов отмечал, что особенно резко выступали

552

женщины .

Подобный акцент имеет свое объяснение. В качестве одной из целевых групп воздействия власть выделяла женщин. Работа с женским активом предполагала создание материальных условий для малолетних детей, в частности, организацию детских яслей, ликвидацию неграмотности и финансовую поддержку беднячек. В случае последних соединялось сразу два принципа выделения: гендерный и социальный. Именно беднячки, часто овдовевшие, не имеющие возможность самостоятельно вести хозяйство, поддерживали мероприятия власти на селе. Важным фактором являлась и идея участия во властных акциях, доступная раньше только для мужчин. На собраниях и совещаниях различного уровня большевики апеллировали к этому изменению социального статуса женщины. Например, осенью 1928 г. и весной 1929 г. отдел обкома ВКП(б) по работе среди женщин провел областное совещание женского кооперативного актива, обсуждая вопрос о коллективизации сельского хозяйства. Подобные совещания проводились аналогичным образом в округах и районах. Вовлечение женщин в колхозную жизнь в качестве самостоятельных лиц требовало создание условий для обеспечения содержания детей. С этой целью создавались детские ясли. В 1927/28 г. в деревнях ЦЧО было 175 постоянно действующих и 16500 сезонных яслей, к 1932 г. было открыто 8509 постоянных и 301 тыс.

-553

сезонных яслей .

15 декабря 1928 г. состоялась I Окружная конференция групп бедноты. На ней озвучивалось наличие в округе 288 групп бедноты, объединяющих 1684 человек^{[536] [537] [538]}. Доклады о ситуации на местах добавляют штрихи к портрету этих организаций. В селе Кричине Дмитровского района «получился казус»: из 8 участников группы бедноты 7 оказалось середняками. На собраниях бедноты обсуждались вопросы, находящиеся вне их компетенции, например,

о праздновании 8 марта и 1 мая. Но гораздо серьезнее был «комбедовский уклон». Организованная беднота игнорировала бюрократическое

оформление своих постановлений, принимая их сразу как руководство к действию, особенно если их провозгласили в присутствии члена сельсовета или партъячейки. Один из участников конференции назвал это «Гражданской войной». Параллели были очевидны, спустя десятилетие в деревне очень быстро воскресили комбедовские принципы, тем более что антураж «военного коммунизма» создавала сама власть политикой чрезвычайщины и ударными хлебозаготовительными кампаниями в духе продразверстки^[539].

Примечательно также, что ситуация с беднотой отражала, как в зеркале, ситуацию с кулаками. И в том, и в другом случае местные представители не всегда понимали, о ком идет речь. Один из руководителей группы бедноты в Сосковском районе, одновременно являющийся секретарем ячейки и председателем кредитного товарищества, не знал, кого считать бедняком. Когда же представитель окружкома обвинил его в политической неграмотности и в том, что он не знает, как проводить политику партии, тот откровенно сознался: «Мы этим вопросом не интересовались»^{[540] [541]}. Пострадавший руководитель группы не был одинок в своем невежестве. Если в определении кулака существовало множество подходов, весьма спорных, то критерии бедняков почти не обсуждались. В обзоре Губстатотдела «К вопросу о способах группировки крестьянских хозяйств в Орловской губернии по материалам статистики 26-28 гг.» в связи с этим отмечалось: «Беднота как социальная группа имеет единственно

557 т-

правильную мерку - степень зависимости» . Без определения критериев

зависимости под эту мерку при желании можно было подвести все население деревни.

Отчеты, пестрившие показателями о работе с беднотой, нуждались в серьезной проверке. Например, в документах фигурирует 254 бедняка в сельской местности, из них 270, или 107%, кооперированных. В Золотаревском сельсовете работа группы бедноты «началась и кончилась

558

одновременно» . Директивы, обильно рассылаемые центром, лежали мертвым грузом и оставались без отклика. Очевиден был формализм работы с беднотой на местах. Партийным функционерам она часто казалась бессмысленной - собрать несколько бедняков, скорее всего неграмотных, объяснить им политику партии и выслушать их жалобы на жизнь и местное руководство. Еще хуже, если они неправильно поймут свое предназначение и, как прежние комбеды, начнут отождествлять себя с властью на местах.

В материалах первой конференции бедноты лейтмотивом звучала идея сплочения деревенских люмпенов перед мистической кулацкой угрозой. Борьба с кулаком преподносилась почти как изгнание нечистой силы. Религиозные проекции, используемые партийными функционерами,

соответствовали крестьянской ментальности. А поиск кулаков напоминал средневековую «охоту на ведьм», где сам процесс был важнее конечного результата, и убежденное большинство идентифицировало себя с высшей справедливостью. Примером подобных установок служит речь заведующего Деревенским отделом орловского окружкома т. Козлова на открытие конференции: «Там, где беднота не организована - она оттерта, отодвинута, там кулаки, торговцы, сектанты и т. п. нечисть в своих интересах используют кооперацию и советы ... при проведении коллективизации ... кулак, чувствуя свою гибель, пытается и иногда не без успеха, сопротивляться»^{[542] [543]}. В приведенном отрывке примечательны элементы мистификации,

усиливающие эмоциональное воздействие: сведение кулаков, торговцев и сектантов в один лагерь, отождествление их с нечистой силой, отсутствие конкретики и апелляция к общему масштабному конфликту по аналогии с борьбой добра и зла, включение библейских сюжетов. И все это на фоне изложения партийных задач. Консолидация бедноты становилась оборотной стороной медали борьбы с кулаком. Секретарь окружкома Дрокин откровенно заявлял: «Поверим на минутку, что у нас в деревне нет кулаков и бедняков. Лучше ли будет от этого бедноте? Нет. Потому что беднота не видела бы своего противника. Это было бы замазывание настоящего положения в деревне. В деревне есть эксплуатация, а значит, есть и классовая борьба»^[544]. Это очень сильно напоминает вольтеровскую формулу, если бога нет - его надо выдумать. Только в данном случае роль опиума для бедняков, которым сулили стать хозяевами деревни, играл кулак. При этом бедняков старался взять в оборот Окружной совет Союза Безбожников.

На 1 июля 1929 г. в Орловском округе насчитывалось 432 группы бедноты. В окружкоме признавали, что проследить, как часто они созывались и проводили свою работу не представлялось возможным. По отрывочным данным с мест, количество собраний в период с 1 февраля по 1 июля 1929 г. колебалось от 2-3 (Троснянский район) до 160 (Дросковский район). О масштабах вовлечения бедноты в орбиту политической активности свидетельствуют следующие данные. За период с декабря 1928 г. по июль 1929 г. по различным кампаниям было проведено 6262 общих крестьянских собраний и собраний групп бедноты, в которых приняло участие 103485 человек^[545].

Помимо создания групп бедноты еще одним направлением социального расслоения деревни было увеличение представительства бедноты в составе сельских советов. В конце 1928 - начале 1929 г. в области состоялись первые выборы нового состава сельсоветов. Если ранее в сельсоветы избирались крепкие середняки и успешно хозяйствующие зажиточные, то теперь власть старалась наводнить их беднейшим крестьянством для создания органов пролетарской диктатуры на местах. Начальным этапом проведения избирательной кампании стало создание сельских избирательных комиссий, где организаторами выборов было обеспечено численное превосходство бедноты. По области прокатилась новая волна лишения избирательных прав, направленная на уничтожение конкурентов для назначенных партийными структурами кандидатур из бедноты. Накануне перевыборов в области 3% совершеннолетнего населения не имели избирательных прав. В ходе избирательной кампании в деревне активно работало ОГПУ, возложившее на себя, по словам П.В. Загоровского, функции местной милиции. Любые проступки на селе определялись в качестве кулацких поползновений против советской власти. Таким образом, «органы ОГПУ стремились сформировать ложное представление о волне кулацкого террора и противопоставить имущих и неимущих деревни друг другу»^[546]. В результате совместных усилий партийных органов и ОГПУ состав сельских советов обновился на 62,4% в основном за счет крестьян- бедняков. В 1929 г. сельсоветы ЦЧО были на 30% представлены неимущими слоями деревни. 14% членов сельсоветов имели минимальную налоговую ставку не более 1 руб. на члена семьи. Таким образом, 48% мест оказалось за бедняками. В дальнейшем процедура обновления состава сельсоветов продолжилась.

По аналогии с сельсоветами бедняки целенаправленно вводились на руководящие должности в кооперативные структуры. П.В. Загоровский обращает внимание и еще на одну линию социального размежевания: «Процесс насильственного раскола деревни по имущественному признаку сопровождался процессом раскола и по признаку профессиональной пригодности, по признаку компетентности. В органы сельского управления партийные структуры выдвигали людей без организационных и профессиональных способностей»^[547].

Фаворитизация бедноты была логичным элементом советской постреволюционной системы, в контексте которой происходило

переструктурирование общества, когда бывшие аутсайдеры - беднота - становились политически привилегированными слоями деревни, а бывшая сельская верхушка - кулаки - становились изгоями. По мнению С.А. Красильникова, «социально-политическая инверсия, или переворачивание статусов посредством возвеличивания одних групп и маргинализации других, обладала ценнейшим для формировавшегося тоталитарного общества свойством - поддерживания иллюзий равенства и справедливости»^[548]. Дискриминация «кулаков», дополнивших категорию «бывших», «чуждых» обеспечивала возможность социального реванша социальным низам за их «темное прошлое». Она была важной предпосылкой репрессий и выступала средством психологического давления на широкие группы крестьянства. Такая целенаправленная дискриминационная политика была важнейшим компонентом новой социальной стратификации и формирования социальной идентичности. Теперь статус крестьянина зависел не от его хозяйственных успехов, личных качеств и общинного авторитета, а от того, как власть его идентифицировала, к какой категории относила на данный момент.

Ставка правительства на деклассированную бедноту в целом оправдала себя. Если в годы нэпа маломощные слои деревни выражали недовольство политикой партии на селе, то в конце 1920-х гг., когда бедноте стали предоставляться налоговые льготы и передавалась часть изъятого у кулаков хлеба, она стала поддерживать репрессивную политику советской власти. Заместитель ПП ОГПУ (Полномочное представительство Объединенного государственного политического управления) по ЦЧО Гордон 20 июня 1928 г. отмечал в сводке: «В большинстве беднота одобряет классовый подход к крестьянству со стороны Соввласти и продолжает ненавидеть кулака»^[549].

Вместе с тем однозначно оценить позицию бедноты по отношению к проводимой политике довольно трудно. Это связано с тем, что бедняцкие слои деревни были неоднородны, существовало множество каналов пополнения этого слоя: раздел семьи, жизненные обстоятельства, неумение и нежелание работать и т.д. Соответственно и отношение тех, кто стремился улучшить свой материальный уровень, но по объективным причинам не мог, и тех, кто всю энергию растрачивал, завидуя более успешным соседям, было разным.

Образ врага в виде кулака был одинаково полезен и для власти и для определенной части бедноты. Власть с его помощью объясняла крестьянам, почему они живут плохо, игнорируя высокие налоги и хлебозаготовки. Для бедноты образ кулака имел важное социально-психологическое значение, снимая ответственность за неэффективное хозяйствование. В информсводке о ходе перевыборной кампании советов по Орловскому округу от 15 января 1929 г. приводилось выступление бедняка: «Мы до сего времени не замечали и не знали того, что нас жмут вовсю кулаки. Мы думали, что беднота не умеет хозяйничать и восстанавливать свое хозяйство, а умеют только те, которые имеют по 5 лошадей, по стольку же коров и свиней. Мы работали на кулаков за то, что они нам дадут весной хлеба или лошадь для обработки земли. От этого кулаки жирели, а мы спокойно смотрели, погинаясь, работая на них... Только теперь партийцы, работающие среди бедноты и

r 566

действительно защищающие наши интересы, рассказали нам об этом» .

На условно обозначенном другом полюсе деревни - кулацком - оценка этой политики была прямо противоположной: «Советская власть своей беспрерывной помощью избаловала бедноту, делает из бедноты лентяев. Зачем говорить в нашем районе о кулачестве, когда такового нет, и почему только Советская власть помогает бедноте-лодырям»^{[550] [551]}.

Впрочем, взаимоотношения кулаков и бедноты были достаточно сложны, и в реальной ситуации не всегда удавалось развести их по разные стороны баррикад. В Кошелевском сельсовете Орловского района в июле 1929 г. кулак вместо сдачи хлеба предъявил постановление общины: «Если

Михалов будет освобожден от вывозки 50 пудов хлеба, то поселок весь

568

сейчас же организуется в коллектив» .

Массовая работа с беднотой стала самым удачным проектом большевиков в деревне в 1927-1930 гг. Одних она вдохновляла на соучастие в строительстве «нового завтра», других мотивировала продвижением по социальной лестнице в процессе этого строительства, третьих поощряла материально (присвоение имущества при раскулачивании), у четвертых раздувала тщеславие.

Другим важнейшим направлением социальной работы в деревне было вовлечение молодежи в социалистическую перестройку села.

Социалистическое наступление на деревню было невозможно без раскола деревенского социума по выделенным большевиками критериям. При этом население делилось на группы не только по социально-экономическим, но и половозрастным признакам. Так, вместе с беднотой в качестве таких целевых групп воздействия выделялись и обособлялись женщины и молодежь. При этом для каждой целевой группы была своя доминантная задача: бедняки должны были обеспечить социальную базу при раскулачивании и коллективизации, активизация женского участия предполагала разрушение традиционного института патриархальной семьи и гендерное противостояние, на молодежь возлагалась задача разрыва преемственности поколений и раздувание конфликта «отцов и детей»^{[552] [553] [554]}.

Ставка на молодежь была сделана уже в 1920-е гг. Революция и Гражданская война, «обескровившие», по наблюдениям канадской

исследовательницы Л.Виола, сельское хозяйство, привели к нарушению связей между городом и деревней, падению культурного уровня и изоляции

570

деревни . Разрыв устоев ярче всего проявлялся в среде деревенской молодежи.

За изменением характера производства и собственности в процессе социалистического преобразования деревни стояли глубокие катаклизмы

571

сельского мира, в том числе конфликт «отцов и детей» . Итогом преобразований 20-30-х гг. стало не только раскрестьянивание деревни и изменение ее традиционного облика, но и трансформация системы ценностей крестьянского населения. Социалистический эксперимент был нацелен в первую очередь на молодых исполнителей.

В 1920-х гг. молодежь оказалась в эпицентре новых мифов и символов. «Красные пасхи», «Красные рождества», «октябрины», антрирелигиозная кампания и другие знаковые мероприятия затрагивали в первую очередь молодых людей. Молодые люди были главными участниками приоритетного

572

для большевиков эксперимента по созданию новых форм быта - коммун . Агентами власти в деревне были сельские коммунисты, возраст

573

которых в Черноземье колебался в пределах 25-32 лет . Активное участие молодежи, составлявшей преобладавшую часть деревни, базовая система ценностей которой закладывалась в революционное и послереволюционное время, способствовало реализации аграрных преобразований 1920-1930-х гг.

На социализацию молодежи и повышение ее политической активности были направлены политико-просветительные мероприятия. В 1927/28 г. в Орловской губернии в орбиту партпросвещения попали 5292 человека, из них беспартийные составляли 1032 человека. В деревенской сети партпросвещения действовали 42 школы-передвижки и курсов-съездов, 37 стационарных учреждений, 248 предметных кружков с различными

программами. Партийные образовательные структуры коснулись 4525 крестьян, 3846 из них прошли курс обучения до конца. В Орле действовали 28 нормальных школ, 13 сокращенных, 4 вечерние советские партийные школы, 1 курсы партийного актива и 2 базовые школы с общими предметами ^{[555] [556] [557]}

с общим охватом слушателей - 2259 человек, 1446 из которых получили

r 574

свидетельство об окончании .

Решением обкома ВКП(б) ЦЧО были преобразованы советские партийные школы. Орловская и Тамбовская совпартшколы были реорганизованы в для колхозно-кооперативные школы с политикопросветительскими функциями. В деревенской сети возросло количество беспартийных обучающихся: в 1928/29 учебном году их доля составляла 40 %, а в 1929/1930 г. - 57 %^{[558] [559]}.

В Орловском округе в 1929/30 учебном году планировалось открыть 25 школ политграмоты и 8 вечерних советских партийных школ, разворачивались постоянно действующие 5 курсов-съездов по 3 оборота выпускников в год. Для пропагандистов регулярно созывались совещания и организовывались курсы переподготовки, было создано 200 кружков повышенного типа. Партпросвещение Орловского округа должно было обойтись в существенную на конец 20-х гг. сумму - 142380 руб.^[560]

Через кампании коммунистического просвещения и воспитания руководство стремилось привить крестьянству в упрощенном виде базовые положения марксистско-ленинской теории, а также приблизить культурный уровень селян к общероссийскому городскому стандарту.

Низовыми работниками партпросвещения были деревенские пропагандисты. Для проведения политически грамотной линии в деревне они получали незначительную теоретико-идеологическую подготовку: политэкономия (в объеме 60 часов), ленинизм (74 часа), экономполитика (62 часа), истмат (93 часа), методика (40 часов). Из докладной записки в ЦК ВКП(б) о работе курсов по переподготовке деревенских пропагандистов мы узнаем, что из 42 человек, прошедших курсы с 2 июня по 21 августа 1929 г., 31 были моложе 30 лет, большинство - около 25 лет. Партийный стаж в основном не превышал 2 лет, незначителен был и опыт практической работы.

28 будущих агитаторов были выходцами из сельской среды, 33 человека имели начальное общее образование и только 9 - среднее, 31 из них прошли обучение в советской партийной школе 2-й ступени, 7 человек в анкете багаж политической подготовки обозначили как «политсамообразование»^{[561] [562]}. Таким образом, социальный портрет деревенского пропагандиста, вырисовывается в следующем виде: крестьянин в возрасте 23-28 лет, с начальным общим и партийным образованием, недавно вступивший в партию, как правило, с кратким (до года) опытом работы. При этом чаще всего шаткие идейные установки поддерживались стремлением использовать партию как лифт социальной мобильности.

Крестьянская молодежь была целенаправленно выбрана властью как наиболее социально активный без устойчивой системы ценностей проводник революционных преобразований. Отсутствие опыта, социальная незрелость, наряду с загадочными перспективами участия в грандиозном социальном эксперименте, делали молодых людей удобными агентами власти, особенно в сфере идеологической подготовки коллективизации. Агитация сельчан при помощи молодых неопытных и слабо образованных выходцев из крестьянской среды была эффективна не столько с точки зрения донесения новых принципов, сколько с позиций раскола деревни. При этом участвовавшая в этих процессах деревенская молодежь отнюдь не была политически близорука, используя опыт обучения как инструмент реализации властных амбиций, либо как способ социальной и территориальной мобильности. В.В. Бабашкин обращает внимание на возрастной состав деревни 1920-х гг. как на одно из условий проведения реформ: 66% крестьян в 1926 г. были не старше 30 лет, «готовые к

578

восприятию перемен уже в силу своего возраста» .

Молодежь, в первую очередь, организованная в комсомол, с начала 1928 г. активно привлекалась к хлебозаготовкам. Наибольшим рвением в хлебозаготовительной работе отличались те молодые люди, для кого комсомольская работа была карьерой. Осенью 1929 г. в ЦентральноЧерноземной области на хлебозаготовки было мобилизовано 2561 комсомолец. Из них многие отказывались от этой миссии и числились среди

579

несдатчиков зерна . Деревенская молодежь, вступившая в комсомол, не могла в одночасье освободиться от традиционных социальных связей.

Помимо активного участия в хлебозаготовках комсомольцы должны были организовывать совещания колхозной молодежи, агитировать за вступление в ВЛКСМ, организовывать имиджевые мероприятия на селе и т.д. Но в первую очередь от них требовалась организация колхозов. Весной

580

1929 г. комсомольцы ЦЧО создали 150 коллективных хозяйств . Это весьма скромный показатель для периода «бурного» колхозного строительства. Как и вхождение самих комсомольцев в колхозы, составлявшее 2900 хозяйств, или 11% членов ВЛКСМ в Центральном Черноземье. На Тамбовской окружной комсомольской конференции отсутствие интереса к коллективизации связывали с отсутствием интереса у молодых людей оставаться в деревне: «наши комсомольцы из деревни бегут, окончивших школу, имеющих маленькую квалификацию в деревне не оставишь, так как он лезет или в Госторг, или еще куда-нибудь, а оставаться в кооперации не

581

хочет» . Использование обучения и комсомольской работы в качестве

трамплина для карьерного роста и ухода из деревни - весьма характерная черта действительности конца 20-начала 30-х гг. Для молодых деревня ассоциировалась с уходящим прошлым, жизнь в городе казалась динамичнее и привлекательней. Уход в город освобождал и от насильственной коллективизации. Потеря молодых сил, однако, негативно сказалась на самой деревне: в процессе раскрестьянивания и социалистической ломки она теряла потенциал наиболее социально активной и мобильной рабочей силы. ^{[563] [564] [565]}

Несмотря на то, что антиколхозные настроения среди организованной молодежи были очень распространены, в общественном сознании крестьянства комсомол в период «борьбы за хлеб» как организация устойчиво воспринимался в качестве одного из инструментов антикрестьянской политики. «Комсомол на селе - бельмо на глазу у наших

582

врагов», - отмечал С. Орджоникидзе . Крестьяне угрожали молодым общественникам расправой, поджогами, побоями.

Таким образом, вовлечение молодежи в социалистическое преобразование деревни было важнейшим направлением деятельности власти, имело многоцелевое значение. В процессе коллективизации изменялся не только крестьянский мир, воспитывалась сама молодежь, готовились кадры для будущего общества. Это сопровождалось разрушением семейных и общинных связей, изменением нравственных ценностей, усилением мобильности. В бурно изменяющемся мире для молодых людей сохранялся один остов - партия. Активное участие молодых людей, воспитывавшихся в послереволюционное время, имевших незрелые политические и экономические представления, но большой социальный энтузиазм, являлось одним из факторов успеха социалистического преобразования деревни.

В результате большевистких преобразований в деревне складывалась особая социокультурная обстановка на селе. Нельзя не согласиться с В.А. Бондаревым, который считает, что «коллективизацию следует рассматривать как комплекс взаимосвязанных аспектов: социокультурного, социально-по-

583

литического, социально-экономического, организационно-технического» .

При этом социокультурный аспект наиболее ярко проявился на региональном уровне, где преобразователи сталкивались с традиционными установками крестьянского мировоззрения, где сложно было провести грань ^{[566] [567] между борьбой власти за ресурсы и ее стремлением преобразовать отсталую деревню.}

Административный прессинг повлек за собой социальные разочарования. Крестьяне чувствовали себя униженно и подавленно. Это порождало защитные психологические реакции. В деревне проснулись эсхатологические настроения, ожидание антихриста или нового миссии, очередные разговоры о войне и новом крепостничестве. Партийцы называли эти слухи контрреволюционными, а их распространение вменяли в вину, в первую очередь, кулакам, идентифицируемым как враги государства. Разносчиками считались также «несознательные женщины», сельские священники, а также маргинальные элементы, появление которых в древне было спровоцировано Гражд анской войной.

Ожидание трагедии обостряло религиозные искания крестьян. Активизировались религиозные фанатики. В селе Березовке Орловской губернии фанатик Сочейкин Иван Федорович, именуемый Святой Иван, предсказывал гибель коммунистов от темной тучи, которая накроет Советский Союз^{[568] [569]}.

Разговоры о войне отразились и на колхозниках. В Малоархангельском районе 11 колхозников подали заявление о выходе, опасаясь, что с началом войны придет гибель Соввласти и им соответственно тоже. Реагируя на слухи о войне, крестьяне закупали предметы первой необходимости, сбывали лишний скот. После заявления в августе 1929 г. председателя Красовского сельсовета Кромского района Пыхова о том, что в Орле проходит мобилизация мужчин 1907 г. рождения, в семьях, где имелись допризывники,

585

«поднялся плачь, резали овец, пекли лепешки» . Слухи о войне не исчезли и

в начале 1930-х гг. В спецсводке ОГПУ «О ходе выселения кулацких семей и антисоветских проявлениях в связи с выселением» от 17 июля 1931 г. фиксировалось распространение слухов о «начавшейся войне»^[570].

Социалистические преобразования деревни сопровождались ее просвещением. Местная печать ассоциировала его с потоком света, который разгоняет многовековую дремотную темноту прежней деревни. «Тамбовская правда» в статье с символическим названием «Огоньки нового быта» повествовала об открытии красного уголка в селе Мало-Троицком Липецкого уезда по инициативе местной партячейки: «Крестьяне этим довольны. Вечерами они охотно идут в красный уголок, на манящие огоньки нового быта, которые своим светом разгоняют сумерки старого». В тех же местах, куда свет не проникает, гнездятся пороки: пьянство, хулиганство, суеверия. В селе Сулак Кирсановского уезда нет ни избы-читальни, ни культурнопросветительской работы, поэтому «молодежь занимается распиванием самогона и уличным хулиганством. Старики верят в домовых и колдунов.

587

Под покровом этой темноты хорошо живется местному попу Ильинскому» .

В русле просвещения усилился идеологический натиск на деревню. С этой целью в 1929 г. была проведена очередная политико-просветительская кампания под названием «культпоход». Динамика культпоходовского

движения совпадала с динамикой коллективизации, став одним из инструментов последней. При этом масштаб поставленных задач и пафосные отчеты в сфере просвещения крестьянства были во многом созвучны отчетам о колхозном строительстве в деревне. Так, в справке о культпоходе в Орловском округе ЦЧО от 13.03.1930 г. упоминалось, что в 1928/1929 г. неграмотность была ликвидирована среди 13 тысяч орловских крестьян. На новый учебный год пленум окрисполкома в августе 1929 г. поставил задачу обучить 60 тысяч человек, или 50% неграмотных округа. Но кульпоходовское движение не должно было отставать от сплошной коллективизации, поэтому в ноябре 1929 г. бюро ОК ВКП(б) поставило задачу полной ликвидации неграмотности к 1 мая 1930г.

Был ярко выражен политический заказ на образование деревни. Увеличилось финансирование ликбеза с намеченных 240 тыс. рублей до ^[571]

358271 тыс. рублей. Из 120 тысяч неграмотных крестьян ликпункты (пункты по ликвидации неграмотности) охватили 119967 человек, при этом посещаемость была 80-100%. Такая посещаемость обусловливалась, с одной стороны, зимним периодом и затишьем аграрных работ, с другой стороны, был очевидна социальная востребованность образования. При этом о качестве образовательных услуг говорить не приходилось, так как из 12-12,5 тысяч культармейцев (в разных отчетах разные сведения) около 2,5 тысяч были направлены из города, среди них школьные работники, профсоюзные деятели и др., а 10 тысяч задействованы из грамотных деревенских батраков, бедняков и середняков^{[572] [573]}. В резолюции по докладу окружкома о культпоходе в конце 1929 г. привлечение деревенского актива оценивается в 6 тысяч человек. Но, во-первых, данные резолюции кажутся спорными, так как в ней говорилось, что ликвидация неграмотности «в основном закончена», и провозглашалось введение всеобщего начального образования для детей с 8

589

лет уже в 1929 г. Во-вторых, гораздо важнее разногласий в цифрах был сам факт проведения акции, социальная значимость которой была очевидна.

Орловское партийное руководство отчитывалось открытием во время культпохода 500 изб-читален и красных уголков. Количество радиоустановок увеличилось на селе на 500 единиц, а кинопередвижек - на 25, восьмикратно увеличилось количество деревенских жителей, познакомившихся с техническими новинками. В рамках развития дошкольных учреждений в колхозах было открыто 325 «детских изб». Этот пункт просвещения включал и работу с женщинами. Для них было создано более 200 кружков кройки и шитья, швейные навыки прививали присланные из города 25 «ликвидаторов- портних». В одном из колхозов даже обобществили все швейные машины. В 3 раза увеличился книжный фонд в библиотеках и книготоргующих организациях. За счет обучающихся было распределено 110 тыс. экземпляров литературы для малограмотных. В округе было мобилизовано 1500

книгонош. Еще одной новинкой для орловской глубинки были 100 вывешенных стенгазет. Культармейцы организовали сотни ячеек ОДН (общества «Долой неграмотность») и СВБ («Союза воинствующих безбожников»). В круг их задач входило открытие 300 кружков самообразования, вечерних школ комсомольской молодежи.

Установка на доступность знаний и возможность их быстрого усвоения способствовала тому, что в отдельных колхозах приступили к изучению иностранных языков, но эта инициатива быстро заглохла из-за отсутствия учебников и незначительных образовательных навыков вчерашних неграмотных.

Восприятие крестьянством культпохода было неоднозначным. С одной стороны, очевидно стремление крестьян учиться и использовать образование в качестве лифта социальной мобильности, особенно для молодежи, которая могла уйти в город. С другой стороны, связь культпохода с коллективизацией обусловила негативное к нему отношение. В Сосковском районе кулаки разогнали занятия на ликпункте. В Троснянском районе пустили слух, что всех, кто учиться, будут клеймить. В Верховском районе избили пастуха за то, что он пошел учиться^[574]. Эти примеры демонстрируют неприятие просвещения деревни со стороны зажиточного крестьянства. Но скорее это было неприятие политической направленности обучения, а не самого его процесса. Ведь после алфавита на ликпункте объясняли, кто самый главный враг в деревне. Ликвидация неграмотности в конце 1920-х гг. была не самоцелью, а средством раскола деревни. Она отличалась социальной избирательностью, наблюдалось, например, стремление усадить за парты детей бедняков и не допустить детей кулаков.

Разворачивающаяся коллективизация сопровождалась массовой агитацией под разными предлогами: всевозможными собраниями крестьян, совещаниями по поднятию урожайности и т.д. По данным областной посевной комиссии, по состоянию на 12 сентября 1929 г. в области было

проведено 20841 производственное совещание, которые охватили 569341 человека, 1818 инструкторских совещаний, где присутствовало 31303 человека. 3030 слушателей посетили агрономические курсы. Более чем полумиллионная аудитория (603674 человек) в ЦЧО была включена в те или иные виды агитационной деятельности^{[575] [576] [577]}. Такого количества собраний черноземная деревня не видела после 1917 г. Большинство мероприятий инициировались и проводились пришлыми людьми: районными

уполномоченными, партработниками, представительницами женских союзов. Помимо активной пропаганды, эти мероприятия преследовали и другую задачу: выделить и противопоставить друг другу отдельные группы крестьянства по гендерным, возрастным, социальным критериям, согласно проекциям власти о том, какие политические и модели поведения они должны реализовывать. Собрания были основной формой массовой работы в деревне. Ш. Фицпатрик справедливо отмечает, что они представляли собой существенный момент на начальном этапе коллективизации. Даже при том, что принципу добровольности при вступлении в колхоз не придавалось большого значения, «коммунисты ревностно заботились «о соблюдении

592

демократической формы» . Крестьянин должен был обязательно лично

подписаться о вступлении в колхоз. Утверждение о добровольности коллективизации С.С. Маслов считает главным мифом коллективизации, ее

- 593

«творимой легендой» .

Социалистическое преобразование деревни сопровождалось натиском на культурные традиции и институты деревни, вторжением в социальное пространство крестьянства.

Первоначальный удар был нанесен по крестьянскойпатриархальной семье. Юридическая основа для этого была заложена в Земельном кодексе 1922 г. Законодательство уравняло в правах всех членов семьи, раскрепостило их от власти домохозяина. Несмотря на предупреждения крестьян об ухудшении хозяйственного положения после раздела, государство фактически поощряло разделы ради того, чтобы вывести из-под контроля домохозяев часть крестьянского двора - женатых сыновей - и за счет этого упрочить свою социальную базу в деревне^[578]. Нельзя не согласиться с О.М.Вербицкой, которая считает, что «к началу 1930-х гг. традиционная сельская семья уже не могла активно сопротивляться очередному натиску перемен, поскольку ее силы были подорваны 10-летним противостоянием разрушавшим ее реформам»^{[579] [580]}.

Одной из самых драматичных атак на крестьянскую культуру была кампания против религии и церкви. На волне обострения социальнополитической обстановки одной из форм неприятия действительности крестьянством становилась религиозная оппозиция, выражавшаяся в распространении сектантства. Например, в Орловской губернии 1927 г., по неполным сведениям, имелось 27 общин евангелистов, 2 - баптистов, 2 - адвентистов, 20 - старообрядческих сект общей численностью 4500 человек. В орбиту их религиозной пропаганды попадали все слои населения: 46% бедноты, 49% середняков, 11% зажиточных, 2% рабочих, 2% «прочих». Наибольшую тревогу партийцев вызывали евангелисты и баптисты,

596

попавшие в разряд «антисоветских сект» .

Однако главным объектом борьбы большевиков оставалась православная церковь. Именно она была символом традиционных крестьянских ценностей. С 1929 г. в преддверии коллективизации начинается закрытие церквей.

Одновременно с разрушением традиционной культуры создавалась новая с коммунистической символикой. Десакрализация прежней религиозной системы сопровождалась уничтожением ее культовых построек. В церквях разместили избы-читальни, клубы, школы, склады и т.д.

С учреждением новой религии появились и новые праздники, которые утверждались на месте прежних православных: на Пасху предписывался праздник первой борозды, на Троицу отмечали день русской березки, Покров стал днем коллективизации. Отдельные праздники наполнили новыми культовыми смыслами. На масленицу стали высмеивать «внутренних врагов»- кулаков, попов, бывших белогвардейцев и т.д.

Новые символы дополнялись новыми организационными формами. Колхоз сменил общину, колхозное собрание заменило крестьянский сход. Использование лошади на полях должен был заменить трактор, в производственную деятельность колхозов ретивые руководители пытались внедрить фабрично-заводские порядки. Новая культура требовала нового языка. На деревню обрушилась лавина аббревиатур и новых понятий: колхоз, совхоз, МТС, трудодень и др. Названия деревень оказались на втором плане после названия колхозов. Образы коммунистической культуры отражало воплощенное в плакате новое искусство. Лаконичный выразительный язык плаката посредством художественно-графических символов доносил до крестьянства задачи власти.

Анализируя культурную стратегию государства, направленную на видоизменение ценностей и символического ряда крестьянской культуры, Л. Виола приходит к заключению: «’’Коммунистическое окультуривание” деревни не приносило ожидаемых экономических результатов, предлагая очень немногое из тех преимуществ и привилегий (по общему мнению, и так скудных), которые оно дало городу. Новая культура была городским импортом, империалистическим инструментом, навязанным подчиненному народу». Исследовательница подчеркивает, что способом подчинения крестьянства власти был не только всепроникающий административный и политический контроль, но и насильственное включение «в доминирующую культуру». На наш взгляд, одновременно с подчинением шли процессы культурного интегрирования, и грань между ними была весьма тонкой. Нельзя отрицать стремление большевиков «подтянуть» деревню по таким параметрам, как грамотность, здравоохранение, уровень агрокультуры и т.д. Не вызывает сомнений утверждение Виолы о том, что «коллективизация представляла серьезную угрозу для образа жизни крестьянина и для всей его культуры». Однако, трудно согласиться с ее утверждением о единстве деревни в процессе сопротивления культурной экспансии: «В ответ все слои крестьянства сплотились как особая культура, как класс в самом настоящем смысле, на защиту своих традиций, веры и средств к существованию... Для крестьян, как и для государства, коллективизация была гражданской

- 597

войной» .

Этот вывод не подтверждается документально. Со страниц партийных отчетов, протоколов, писем в вышестоящие органы, поступают пестрые, противоречивые сведения, обусловленные ситуацией в каждой конкретной деревне, поведением местной власти, остротой противоречий среди сельчан, ожиданием или разочарованностью отдельных категорий населения, особенно разнятся выводы относительно бедноты. Деревенский социум испытывал противоречия еще до 1917 г. Общинная революция их только усугубила. Не могла пройти бесследно и активная работа власти по расколу деревни, изоляции кулака и фаворитизации бедноты в период «борьбы за хлеб» 1927-1929 гг. Эти обстоятельства делали единство деревни

иллюзорным. Кроме того, многие исследователи, в том числе сама Л. Виола, говорят о коррекции курса представителями власти в зависимости от реакции крестьянства. Логично предположить, что если бы крестьянство действительно ответило единым фронтом, процесс аграрных преобразований выглядел бы иначе.

В этом плане более обоснованной представляется позиция Ш. Фицпатрик, которая считает, что «коллективизация представляла собой государственный проект, имеющий целью как эксплуатацию, так и модернизацию». Поэтому «логично было бы ожидать, что одним из ее результатов станет вовлечение деревни в более тесные политические и ^[581] культурные взаимоотношения с городом - чтобы влить российское село в состав формирующегося советского народа. Именно в 30-е гг. ощущение принадлежности к новой общности - советскому народу - широко распространялось среди городского населения. Но население сельское этот процесс, кажется, не затронул сколько-нибудь заметно (за исключением молодых крестьян, собиравшихся покинуть деревню и устроить свою жизнь в городе)»^[582].

Таким образом, раскол деревни стал основным социальным проектом большевиков в период «борьбы за хлеб». Он реализовывался по нескольким направлениям. Во-первых, политическое конструирование «кулака». Наступление на кулаков было завуалированным наступлением на деревню. В эту кампанию входили реорганизация общинного управления и встряска местной власти. Во-вторых, работа с беднотой, которая стала обратной стороной изоляции кулаков. Фаворитизация бедноты была частью программы послереволюционного переструктурирования общества. Это стало инструментом психологического давления на деревню и явилось предпосылкой для репрессий против крестьянства. В-третьих, политизация молодежи, которая стала активным проводником мероприятий партии на селе.

Социалистическое преобразование деревни сопровождалось натиском на культурные традиции и институты деревни, существенным изменением в крестьянском мировоззрении. Социокультурные преобразования являлись одновременно условием и результатом изменения крестьянского образа жизни и системы ценностей. В ходе преобразований формировалась новая концепция жизнеустройства на селе.

3.4.