Коллективные хозяйства в конце 1920-х гг.

Курс на ускоренную индустриализацию стал основной причиной перехода страны к коллективизации сельского хозяйства. По мнению И.И. Климина, осуществление сталинской «революции сверху» началось не в конце 1929 г., как это принято в историографии, а в начале 1928 г.

До конца нэпа масштабы общинного землепользования в регионе расширялись. С принятием курса на коллективизацию государство стало активнее вмешиваться в поземельные отношения крестьянства с тем, чтобы «содействовать росту таких форм землепользования, которые более

благоприятны для развития кооперирования и механизации сельского

600

хозяйства» .

Колхозы оказались под пристальным вниманием власти уже с 1927 г. Первоначально они находились в ведении сельхозкооперации и земельных органов, но, по сути, ими никто не занимался. С 1927 г. стали создаваться колхозобъединения (секции и бюро колхозов). Первым в регионе в марте

1927 г. было организовано Воронежское бюро колхозов, в июле - тамбовская секция колхозов, в декабре - Курское губюро колхозов. В январе - феврале

1928 г. в Орловской губернии появились три секции - Орловская, Елецкая и

Ливенская. Систематизация и централизация колхозобъединений

проводилась одновременно с районированием - летом 1928 г. в каждом округе ЦЧО создавались Организационные Бюро, которые под руководством местных партийных организаций подготавливали организацию Союза Колхозов. Так из форм крестьянской кооперативной самоорганизации колхозы превращались в контролируемые партийными и государственными органами объединения.

Большой проблемой новых организаций было оснащение квалифицированными кадрами. По данным 4 округов (Орловского, Белгородского, Курского и Воронежского), на 1 октября 1928 г.

Партийные и кооперативные органы Орловской губернии должны были проделать огромную работу, чтобы «отсталые в своем развитии»^{[586] [587]},

с с. 603

часто карликовые организации из 5-6 дворов , стали прологом коллективизации и демонстрировали ее выгоды крестьянству. Губернские органы власти не располагали даже четкой статистикой по этому поводу - в конце 1927 г. по данным Селькредсоюза насчитывался 331 колхоз^[588] (включая товарищества по совместной обработке земли, при этом 225 объединений не были включены в систему союзной кооперации и именовались «дикими»), в отчетности губернского земельного управления говорилось о 259 колхозах⁴³. «Высшей формой» коллективного хозяйства считалась коммуна, в губернии их насчитывалось всего 21, включая 8 «диких». Скромными были показатели и по другим губерниям, вошедшим в

ЦЧО: на 1 июня 1927 г. насчитывалось 889 колхозов, объединявших 12,5 тыс. (0,6%) крестьянских хозяйств и 57,3 тыс. га (0,6%) посевных площадей^[589].

Классовая политика в деревне и стремление властей превратить колхозы в образцовые организации привели к увеличению кредитования (в 1926/27 г. в Орловской губернии колхозам было выдано 367 тыс. руб.), налоговым льготам, снабжению техникой и инвентарем, ускоренному землеустройству, мелиоративным мероприятиям.

Объединения ради использования государственных субсидий, в составе которых, как правило, были родственники, сохраняющие наделы параллельно колхозному участию, получили название «лжекооперативы». Местная власть объявила им войну, так же как и «диким» колхозам, «объединениям, живущим своей внутренней жизнью». Власти пытались их насильно вовлечь в кооперативную систему и закредитовать. Отношение же к кредитам далеко не у всех колхозников было одинаковое: многие видели в них закабаление, а не помощь.

Но, несмотря на то, что «лжекоперативы» и «дикие» колхозы дискредитировали коллективный опыт, не они больше всего волновали власть. Все источники пестрят сообщениями: «степень обобщенности в коллективах слаба» и постоянно падает. В 8 колхозах, по данным ГубРКИ от 24 декабря 1927 г., по сравнению с 1926 г. лошадность уменьшилась на 12%, количество крупного рогатого скота на 9%, свиней на 9%, плугов на 10%,

помещений для скота на 11%, сараев на 10%, амбаров на 28%. Списать это на общее ухудшение материально-технической базы из-за плохого

хозяйствования нельзя, так как увеличились имущественные показатели отдельных лиц, находившихся в колхозе: крупного рогатого скота на 33%, свиней на 18%, овец на 20%, сараев на 19%^[591]. Налицо стремление разделить колхозный скот по отдельным хозяйствам.

Колхозы стремились самостоятельно участвовать в рыночных отношениях, продавать свою продукцию частнику. Вопреки планам власти, на окружающую деревню их влияние было минимальным и чаще негативным. В их адрес со стороны крестьян обрушивалась критика за неумелое хозяйствование, пьянство, склоки.

Колхозники жаловались на наличие в составе объединений «большого родства», порождающих внутри колхозов противоборствующие «лагеря». Помимо кумовства, колхозы изнутри подтачивали «разлагающие и тунеядствующие элементы», не желающие работать, но требующие равной доли. Пример дисциплинированности и организованности должны были подавать колхозники-коммунисты, но в действительности партийный статус не был залогом высокого морального облика. «Между тремя членами ВКП(б) в коммуне "Долгие Селитренники” ссора и склока длится два года. Есть пьянство, воровство ржи, кур и др. Некоторые члены ВКП(б) осуждены за растраты, но продолжают быть в рядах ВКП(б), пьянствовать, ссориться и

609

разлагать коммуну» .

Смотр колхозных рядов, I съезд колхозов, прошел в Орле 10-12 января 1928 г., на нем присутствовало 78 представителей от 69 колхозов^{[593] [594]}.

В 1928 г. колхозы стали подвергаться «чистке» от бывших элементов. В отдельных уголках области эта процедура получила огромный размах. В докладе об обследовании колхозов и работы Губсельхозсекции бывшей Воронежской губернии от 6 ноября 1928 г. отмечалось, что в Россошанском уезде было вычищено 43,5% всех объединений. «Это вопиющее безобразие "друзей” коллективных хозяйств возможно было или при полном отсутствии

должного руководства или непонимании поставленных задач», - указывалось

612

в документе .

Резкой критике со стороны Орловского Окружкома подверглась не только артель «2-я Луначарская», где сын бывшего помещика Лисичкина использовал ее как «ширму» для сохранения имущества, прикрываясь от выселения, но и губернские и уездные земельные органы, выдававшие Лисичкину свидетельства как «культурному» хозяину^[597]. В 1928 г. Лисичкины стараниями местной партячейки были выжиты, а колхоз наводнен бедняками и середняками^[598].

В старые и новоявленные колхозы стали чаще наведываться партийные работники. В докладе о результатах обследования коллективного строительства в деревне инспектора РКИ Михайловича говорилось о причинах быстрого распада колхозов. После обследования колхозов Орловского и Ливенского уездов Орловского округа в июле 1928 г. инструктор РКИ Михайлович наиболее «жизненной формой» назвал ТОЗы, которые с 1 января 1928 г. по 1 июля 1928 г. дали рост 171%, в то время как коммуны - 7%, артели - 71%. Вместе с тем, за полгода 12,4% вновь зарегистрированных колхозов ликвидировались. Причины распада

коренились в проблеме землеустройства и прагматичных настроениях крестьян в отношении госземимущества.

Михайлович изучил также настроения разных слоев крестьянства. Отмечая «крайне благожелательное» отношение бедноты к колхозам, он, тем не менее, выявляет три момента, препятствующие их вступлению: нежелание организаторов колхозов привлекать бедноту, страх перед всеобщим обобществлением, отсутствие веры в государственную поддержку и боязнь зависимости от соседей. Середняки, более осведомленные о форме колхозов, относились к ним «несравненно сдержанней», а зажиточные - «враждебно и насмешливо». Мы видим, что в восприятии колхозов различными социальными группами деревни огромную роль играли не только крестьянские ожидания, но и внутридеревенские противоречия. При самостоятельном крестьянском объединении решающую роль играла имущественная идентификация (Михайлович писал про зажиточных крестьян, что «они стремятся организовать колхозы из своей группы, разбавляя таковую только верхним слоем середняков»). При насильственном объединении противоречия внутридеревенских отношений только усугублялись.

Власти не жалели бывшей помещичьей собственности на поддержку социалистических экспериментов. Так, товарищество «Прогресс» получило от государства двухэтажный дом, с тем чтобы «войти в него жить». Однако крестьяне помещение разобрали на кирпичи, из которых построили себе индивидуальные дома. В «Краснознаменном товариществе» крестьяне пустили в оборот социалистическую собственность, сдав одному из членов товарищества за 800 руб. полученную в аренду бесплатно жилую постройку.

Председатель Колхозсоюза Орловского округа Егоров отмечал в «Кратком обзоре работ Колхозсоюза на 10 сентября 1928 г.» стремление крестьян с помощью колхозов подкрепить индивидуальное хозяйство. Поэтому при создании колхоза получалась «старая деревня на новом месте»: «Строят два дома на одном месте с двумя сенями, двумя амбарами... и заявляют, что дома выстроены коллективно, между прочим, при первой

r 616

возможности они могут быть разделены» .

Обком ВКП(б) ЦЧО фиксировал в «колхозной жизни» случаи и куда более серьезные, чем просто экономический обман. В сводке о перевыборах в советы от 2 января 1929 г. сообщалось, что в Гайворонском районе ^[600]

Белгородского округа кулаки в сельхозтовариществе «Красный луч» устраивали контрреволюционные собрания^{[601] [602]}.

Приведенные примеры позволяют согласиться с мнением участников II пленума окружкома в октябре 1928 г.: «Существующие колхозные хозяйства

далеко не коллективны...Несмотря на наши мероприятия, не имеем ни одного

618

показательного колхоза» .

Выводы пленума подтверждались докладом Председателя Правления Орловского Колхозсоюза Егоровым^[603] и специальным разделом в отчетном докладе Орловского окружкома ВКП(б) областному комитету ВКП(б) ЦЧО в ноябре 1928 г. о состоянии дел в округе в связи с районированием^[604]. Объединяя материал двух докладов, можно получить следующую картину колхозного строительства в Орловской губернии к осени 1928 г.

Динамика колхозного движения отличалась «большой неустойчивостью и колебаниями» ^[605]:

Динамика колхозного движения в Орловской губернии

(Источник: ГАОО. Ф. П-48. Оп. 1. Д.33. Л. 207)

В отличие от данных Селькредсоюза, в конце 1927 г. здесь фиксируется

143 колхоза против 331, а количество коммун весьма скромно - 7 единиц к концу 1928 г. Из них только 58% состояли в Колхозсоюзе. Средние размеры колхозов были весьма скромными, составляя в 1928 г. в среднем 133,3 га.

Другим параметром «карликовых» колхозов было число едоков на 1 колхоз, составлявшее в 1928 г. в среднем 68 человек:

Размеры колхозов Орловской губернии

(Источник: ГАОО. Ф. П-48. Оп. 1. Д.79. Л. 20).

Большинство колхозов в этот период создавалось на государственной

земле. Соотношение между государственным земельным фондом и крестьянской надельной землей в среднем составляло 57% к 43%:

Источники обеспечения колхозов землей

(Источник: ГАОО. Ф. П-48. Оп. 1. Д.79. Л. 21).

Дополнительная земельная прибавка в виде аренды фондов

государственного земельного имущества или городского коммунального хозяйства была одним из стимулов организации колхозов, особенно их «высших форм». Отмечались и случаи сдачи колхозной земли, в основном садов, в аренду. Такая ситуация была вызвана аграрным перенаселением региона в целом.

Подавляющее большинство колхозов были непрочными временными объединениями^[606]:

«Возрастной состав колхозов» (по 58 обследованным колхозам) на

1 сентября 1928 г.

Источник: ГАОО. Ф. П-48. Оп. 1. Д.79. Л. 21.

Почти 40% всех объединений имели стаж меньше года и только 15,7%

колхозов возникли в первые послереволюционные годы. Самыми устойчивыми оказались коммуны - 60% со стажем 7-10 лет, при организации которых было две крайности: идейные мотивы или сохранение дворянского гнезда под прикрытием колхозного устава. Самыми молодыми (55,9% до года и 85,3% до 3 лет) были ТОЗы, при создании которых главную роль играла аренда государственной земли или использование сложной техники. Ситуация подтверждается исследованиями и по другим губерниям. По данным С.А. Есикова, в Тамбовской губернии 1.10. 1927 г. губернское земельное управление обследовало 318 из 463 колхозов, выявив, что 31% существовал только на бумаге⁶²³.

В социальной структуре колхозников устойчиво сохранялся процент зажиточных крестьян от 4 до 8%, при этом наибольший процент участия приходился на коммуны (5%) весной 1928 г. или артели (7,6%) осенью того же года, куда, очевидно, перекочевали крепкие хозяева после проведенной

624

чистки коммун :

Социальный состав колхозников (на примере Орловских колхозов)

⁶²³Есиков С.А. Российская деревня в годы нэпа... С. 137. ⁶²⁴ГАОО. Ф. 48. Оп.1. Д. 33. Л. 208.

(Источник: ГАОО. Ф. 48. Оп.1. Д. 33. Л. 208).

Серьезные разночтения в данных Колхозсоюза и Ревизионной

контрольной инспекции видны в приоритетном направлении колхозного строительства - привлечении бедняков. Наибольшая концентрация их приходилась на коммуны (75% и 84,5%), но эти объединения были малочисленны. В других видах колхозов участие бедняков было скромным, так что средний показатель, по данным Колхозсоюза, приближался к половине членов колхозов, а, по данным рабоче-крестьянской инспекции, составлял одну треть. Сведения Колхозсоюза оценивают присутствие середняков с 41,5 до 46,5%. По данным РКИ летом 1928 г., середняки были основной преобладающей группой - 60%.

В материалах Колхозсоюза от 1.05.1928 г. приводятся сведения о половозрастном и рабочем составе колхозников⁶²⁵:

Половозрастном и рабочий состав колхозников в 1928 г.

⁶²⁵Там же. Д. 343. Л. 28.

(Источник: ГАОО. Ф. 48. Оп.1. Д. 343. Л. 28).

Среди колхозного населения преобладали женщины над мужчинами в рабочем возрасте. Это объяснялось тем, что в колхозы вовлекались вдовы из крестьянской бедноты. Дети и нетрудоспособные составляли 69,9% по отношению к трудоспособным. Оставшиеся 30% рабочего населения колхозов не использовали весь трудовой потенциал. Если 2-х частично занятых принимать за 1 полностью занятого, то в колхозах на каждые 2,2 га сельхозугодий приходилось по 1 работнику, что в условиях зернового производства округа считалось недостаточной занятостью. Вместе с тем председатель Колхозсоюза Егоров отмечал нехватку работы для колхозников, что провоцировало отходничество (от 5,9% до 8,4%). Таким образом, насыщение колхозов землей вовсе не означало интенсификацию сельхоздеятельности, трудоемкие отрасли в колхозах были развиты слабо. При нехватке специалистов или на «спешные работы» колхозы использовали наемный труд, но размеры его были невелики - 0,5-2% случаев.

В организации труда колхозов отсутствовали система и дисциплинированность. Среди обследованных организаций в 3 случаях на отдельные виды работ колхозников назначал староста, в 35 - совет, в 66 - общее собрание. Наряд на работы выдавался в 18 организациях. Случалось так, что колхозники прогуливали работу⁶²⁶.

Пожалуй, одной из самых мало приемлемых черт колхозной жизни для крестьян было обобществление бытовых форм жизни. Перспектива

627

совместной жизни служила лучшим аргументом колхозной контрагитации :

Уровень обобществления (П - полный, Ч - частичный или Н - необобществленный) видов производственной деятельности и бытовых форм, по данным Колхозсоюза

⁶Там же. Д. 343. Л. 9,28,30. ⁶²⁷Там же. Л. 343. Л. 31.

(Источник: ГАОО. Ф. 48. Оп.1. Д. 343. Л. 31).

Показатели обобществления в Орловском округе были меньше среднереспубликанских. Так, по данным Колхозцентра, степень

обобществления на 1 июня 1928 г. в ТОЗах достигала: инвентаря - на 74%, земли - на 51%, рабочего скота - на 33%, построек - на 5%, коров - на 1%, в артелях инвентаря - на 86%, земли - на 87%, рабочего скота - на 67%,

построек - на 50%, коров - на 49%. В коммунах процент обобществления по

628

данным показателям колебался от 94% (земля) до 98%(коровы) .

Оплата труда была установлена только в небольшой части объединений: в коммунах на 20%, в артелях на 15,8%, в ТОЗах отсутствовала вообще. Доход распределялся по едокам - в коммунах в 80% случаев , в артелях в 57%, в ТОЗах в 93,7%. Встречалось редкое распределение дохода по семьям (в основном, в артелях - 31,6%), еще реже по затраченному труду - в коммунах - на 20% , в артелях - на 10,5%. Такая система оплаты труда не содействовала поднятию трудовой дисциплины. Кроме того, наибольшее число колхозников, объединенных в ТОЗы, были прежние крестьянские единоличники, скооперировавшиеся ради облегчения собственных условий труда и продолжавшие работать сами на себя. В таких объединениях вопрос о совместной прибыли был вообще некорректным. Примечательно, что из всех колхозов зарплата в денежном эквиваленте была замечена только в 3 случаях. По большей части нечего было распределять, так как хозяйственный год заканчивался без прибыли или даже с убытком.

Основной капитал в колхозы, не считая земли и построек, поступал из ГЗИ. В первую очередь, он направлялся в коммуны (60555 руб., или 57,7% от всех капиталов), на втором месте находились артели (86486 руб., или 51,2%).Наименьший интерес для государства представляли ТОЗы, но и в них было вложено 46408 руб. - 29,5%. Сами колхозы смогли накопить немного: ^[607] коммуны - 6895 руб., или 6,6% от всех капиталов, артели - 1592 руб., или 0,7%, и совсем символическими были накопления в ТОЗах - 94 руб., или 0,01%. Из 23 колхозов, получивших ценности ГЗИ, только 1 отчислял проценты от прибыли в неделимый капитал.

Помимо наделения колхозов землей и предоставления им основного капитала, ГЗИ помогало им строиться или передавало в распоряжение бывшие, хотя и серьезно потрепанные помещичьи постройки (степень их пригодности к эксплуатации колебалась от 30% до 80%). Жилой и хозяйственный фонд был одной из самых слабых составляющих колхозного имущества. Из 59 обследованных колхозов только 21 имел жилые постройки (4 коммуны, 10 артелей и 7 ТОЗов). При этом 63 из 74 жилых и 99 из 121 хозяйственных построек поступило от ГЗИ. Сами колхозы смогли построить несколько сараев и скотных дворов. Подавляющее большинство колхозников проживало в своих прежних домах, причем не только в ТОЗах, но и в коммунах. Таким образом, помимо использования построек, доставшихся от помещиков, колхозы не имели возможности развернуть собственное строительство, как правило, колхозники продолжали жить в своих селах, что делало образование колхоза еще более условным.

Материально-техническая обеспеченность колхозов была лучше, чем у крестьян, стоимость средств производства возросла с 84644,03 руб. в 1926/27 г. до 110668,51 руб. в 1927/28 г., или на 76,4%^[608]. Некоторые колхозы были даже обеспечены тракторами. Из 169 новинок в округе 4 попали в коммуны, 21 - в артели и 27 в ТОЗы. Но, по всей видимости, технические новшества оставались лишними диковинками. В докладе сообщается, что при организации тракторного отряда в него были переданы машины из колхозов, «где они не имели достаточной нагрузки». После постановления правительства от 20.03.1927 г. в распоряжение колхозов передавались 30 промышленных предприятий, правда, учитывая их стоимость в 14966 руб., под этим понятием скрывались толчеи, крупорушки, кустарные маслобойки

630

и т.п.

Обеспечение колхозов землей почти не отличалось от средней крестьянской. На одну душу в крестьянском хозяйстве приходилось 1,41 га земли, этот показатель в колхозе был немного выше - 1,8 га. При этом 100% обобществления земли наблюдалось только в коммунах, в артелях процент обобществления составлял 65,9%, а в ТОЗах - 80,8%. Орудия производства, по данным на 1 мая 1928 г., были обобществлены на 38,7%. Не спешили колхозники расставаться и со скотом - полностью он был объединен в 83,4% коммун, 10,5% артелей и 6,2% ТОЗов. Таким образом, хозяйства владевшие скотом до вхождения в колхоз, не спешили его сводить на колхозные скотные дворы. Как юридические лица, колхозы брали кредиты и индивидуально пользовались, распределяя их между членами.

Грамотность — необходимое условие функционирования колхоза с его уставом, конторскими книгами и годовыми отчетами — была в 1920-е гг. все еще на чрезвычайно низком уровне. В 1928 г. 65% взрослых колхозников были неграмотными. Примечательно, что именно неграмотность

крестьянства тормозила кооперативное движение еще в дореволюционной России. Князь Васильчиков указывал в докладе Вольному экономическому обществу в 1872 г., что главное препятствие и трудность работы состоит в безграмотности и низком культурном уровне народа^{[609] [610]. После революции партийных функционеров эта проблема беспокоила в меньшей степени. Внимание образованию будущих колхозников уделялось не с точки зрения экономической целесообразности, а с позиций строительства}

социалистического строя.

Добавим к этому низкий уровень агротехнической культуры, некомпетентность в делопроизводстве, отсутствие представлений об ответственности за собственность, порождающее иждивенческие настроения и приводящее к задолженности по кредитам. Колхозы Орловского округа в 1926/1927r. получили кредитов на сумму 79288,61 руб., к 1 мая 1927/1928 г. было выдано дополнительно 40722,81 руб. А общий долг колхозов к этому времени составил 164184,18 руб., в среднем - 2782 рублей на хозяйство^[611]. Прослеживалась закономерность: чем выше был статут объединения по социалистической шкале, тем больше была задолженность. Так, наибольшая задолженность была у коммун: она колебалась в размере 1204 - 16566 руб., у артелей 246 - 710 руб., у ТОЗы - 40 - 3745 руб. на объединение^[612].

Если бы даже члены товариществ умели читать и считать, принципы, проповедуемые идеологами колхозного движения, все равно были бы им откровенно чужды. Пай, который каждый член должен был приобрести при вступлении в колхоз (членский взнос со двора в артелях составлял минимум 50 руб., в ТОЗах - минимум 25 руб.), имел значение гарантийного обязательства данного члена и увеличивал денежный фонд, необходимый для организации колхоза. Новоявленные колхозники, однако, воспринимали паевой капитал как часть платы за получаемую ссуду, выделяемую на кредитование колхозов, то есть как бремя, которого нужно постараться избежать.

История с первыми колхозами и их кредитной несостоятельностью поразительно напоминает неудачный опыт кооперативов пореформенной России. Причина невозврата ссуд была одна и та же и коренилась в праве собственности. Ни в пореформенной России, ни тем более в советской крестьяне не обладали в достаточном количестве имуществом, которое могло бы стать обеспечением для ссудных капиталов, поскольку не владели таковым на правах частной собственности и не имели необходимых прав для свободного распоряжения им. Крестьянская земля по советскому законодательству, отменившему частную собственность, никоим образом не могла быть отчуждена или заложена. Большинство надельных крестьянских земель юридически были переданы в распоряжение общины, и к тому же основная масса колхозов основывалась на государственных землях. Так что предъявить что-либо к должникам, кроме административного нажима, было сложно, но у власти были другие задачи на данном этапе колхозного эксперимента.

Цель большевиков была не в создании экономически состоятельных платежеспособных объединений, а в демонстрации превосходства колхозов над крестьянским окружением путем наращивания материальной базы в них. Правда, последнее не очень удавалось: увеличение кредитования шло параллельно росту количества колхозов, в результате средняя сумма кредита, выделенная государством, практически не менялась. К тому же колхозы обязывали сдавать государству хлеб по твердым низким ценам. В противном случае их руководители привлекались к уголовной ответственности. В информационном письме о ходе хлебозаготовок по Орловскому округу от 5 июня 1929 г. секретарь окружкома Дробекин указывал на недопустимость поведения отдельных колхозов: «колхоз «Красный Октябрь» излишки хлеба государству не сдавал, а разбрасывал их по лесу»^[613]. В сентябре 1929 г. был наказан руководитель коллективного хозяйства Слободы Манино Калачеевского района Россошанского округа Центрально-Черноземной области, отказавшийся сдавать излишки хлеба государству^[614].

Если до 1928 г. колхозы активно реализовывали свой хлеб через частника, то в дальнейшем это стало невозможно. Поэтому поддержка колхозного сектора государством напоминала инвестирование в производство. К тому же кредиты распределялись с запозданием, неравномерно между районами и колхозами, не доходя до многих нуждающихся. И.И. Климин считает, что финансовая поддержка колхозного сектора государством накануне «великого перелома» оставалась

минимальной, а бурный рост колхозов объяснялся, прежде всего,

-636

административным нажимом на крестьян со стороны властей .

Это можно подтвердить примером Орловского округа. К ноябрю 1928 г. колхозы занимали 2,1% земли округа, объединив 2,3% крестьянских дворов. Примечательно, что и планы на будущее были весьма скромными. По пятилетнему плану, составленному в мае-июне 1928 г. в течение 5 лет предполагалось объединить в колхозы 8,3% крестьянских дворов, в простейших объединениях (под которыми, видимо, подразумевались ТОЗы) - 1,9%, всего - 10,2%. К концу 1928/29 г. центр рассчитывал объединить 3% дворов и 3,2% едоков. Областной Колхозсоюз наметил на тот же срок коллективизировать 4,5% хозяйств на 5% земли с 4% едоков^{[615] [616]}.

Данные о масштабах колхозного движения в ЦЧО по разным источникам различаются. Во многом это было обусловлено тем, что сама область как административная единица образовалась в 1928 г., поэтому для ретроспективного анализа требовалось обобщить сведения отдельных губерний. В журнале «Хозяйство ЦЧО» № 2 1928 г. приводились следующие показатели колхозной динамики. В 1925 г. на территории будущей ЦЧО насчитывалось 1008 колхозов (83 коммуны, 405 артелей, 520 ТОЗов), объединивших 71217 человек, или 0,63% населения. К 30 сентября 1928 г. количество колхозов увеличилось до 2803 (92 коммуны, 721 артель, 1990 ТОЗов), в них состояло 38000 хозяйств общей численностью 213000 человек, или 1,9% всего населения области^[617].

Ситуация в Орловском округе была типичной и наиболее изученной в ЦЧО, о чем свидетельствует доклад Облсоюза «О результатах обследования состояния колхозного движения Центрально-Черноземной области от 27 ноября 1928 г.». Для доклада характерна отрывочность и фрагментарность данных о колхозном движении по округам области. Динамика колхозного роста приведена на примере только трех бывших губерний - Воронежской,

Курской и Орловской. В 1924/25 г. в них насчитывалось 1168 объединений (примем за 100%), в 1925/26 - 1105 (94,4%), в 1926/27 - 980 (88,7%), на 1 июля 1928 г. - 1751 (178,7%)^[618]. Об обеспеченности колхозов землей и количестве объединяемого ими населения были данные только по Орловскому округу, а обобщенные сведения по ЦЧО отсутствовали. Орловский статистический материал был также иллюстрацией социального и партийного состава колхозников, органов управления, культурнопросветительских организаций колхозов, степени обобществления земли и т.д. Об обобществлении скота (5,4%) и землеустройстве колхозов (40,3%) выводы делались по материалам Курского округа. Приведенные сведения по отдельным округам свидетельствовали о дефиците информации о состоянии колхозов в новоиспеченной столице ЦЧО - Воронеже. Так, обеспеченность колхозов сельскохозяйственными машинами приводится на примере Курского округа, обобществленных построек - на базе выборочного обследования Орловских колхозов, организация труда и способы его оплаты на примере - Острогожского и Орловского округов. Эта мозаичная картина колхозного движения в ЦЧО не могла стать полноценной иллюстрацией состояния колхозов области. В этой связи повышается ценность комплексно изложенного орловского материала обследований колхозов, а также возможность использования его для выявления основных тенденций развития колхозов до разворачивания сплошной коллективизации в ЦЧО.

Доклад заканчивается разделом «Размер и происхождение капиталов в колхозах», где на примере сведений выборочного обследования 58 колхозов по Орловскому округу рассматривается экономический баланс колхозов. Сумма всех капиталов в колхозах составляла 431599 руб., в пересчете на один колхоз в среднем - 7441 руб.40 коп. На 1 га сельскохозяйственных угодий приходилось 58 руб. 30 коп., т.е. «сумма капиталов крайне незначительна», как говорилось в докладе. Баланс одного колхоза на 1 мая 1928 г. в среднем составлял 7886 руб. 68 коп., «каковую цифру надо признать

незначительной». Также отмечалось, что 42,9% в балансе занимало переданное колхозам госимущество; 37,6% составляли долги разным лицам и учреждениям; собственные вложения составляли всего лишь 19,5%. Кроме «распыления средств на мероприятия коллективного хозяйства»,

подчеркивалось стремление колхозников вкладывать собственные средства «на мероприятия индивидуального порядка», что кроме

640

«непроизводительных затрат...ничего другого не даст».

На примере орловских колхозов мы видим, что серьезных преимуществ коллективных хозяйств над единоличными не было. Благодаря мощному давлению и поддержке государства число колхозов росло, однако удельный вес их оставался ничтожным. К началу массовой коллективизации в основной массе колхозы были экономически несостоятельными организациями, временными объединениями ради использования

государственных дотаций или земли, не выстраивающими стратегию своего развития. Это наглядно видно из таблицы «Хозяйственный эффект за отчетный год» в отчете о работе Орловского окружного Союза колхозов и состоянии колхозов на 1 февраля 1929 г.^{[619] [620]}

«Хозяйственный эффект за отчетный год»

(Источник: ГАОО. Ф. 48. Оп.1. Д. 160. Л. 120).

Из представленных в таблице 39 колхозов, где удалось найти

отчетность, видно, что «хозяйственная сторона в колхозах плоха»: 33% от

общего количества колхозов убыточны, при этом размер убытка (22534 руб.) превышает сумму прибыли (20669 руб.). Самыми несостоятельными в экономическом плане по этим расчетам оказались артели, которые проектировались в качестве приоритетной формы колхозных объединений в социалистическом переустройстве деревни. Долг 4 артелей (21102 руб.) превысил доход всех колхозов (20669 руб.). Наиболее успешными в экономическом плане были ТОЗы, которые большевики классифицировали как «простейшие объединения», из них 20 получили прибыль в размере 12920 рублей, а 9 зафиксировали убыток в размере 1432 рублей. В отчете указывалось на низкий размер чистой прибыли: в среднем на колхоз со 172 га она составляла 795 рублей. Осенью 1928 г., по сведениям окружкома, доля коллективных и советских хозяйств в товарной продукции Орловского округа не превышала 2%^[621]. Основной принцип распределения дохода был по-прежнему по едокам, и лишь незначительное количество объединений использовали трудовой принцип. Колхозы на арендованных землях с «зажиточной прослойкой» распределяли доходы по паям, что открывало возможность эксплуатации бедноты («Самотруд», «Лавровское

товарищество»)^[622].

Реальное положение дел в колхозах в регионе сильно контрастировало с теми мифами о преимуществе коллективного труда, которые создавались в центре. Например, в вышедшей в 1929 г. книге «Коллективизация советской деревни» под редакцией А. Гайстера говорилось о жизнеспособности колхозов, о преимуществе их над единоличной округой в урожайности зерновых культур. В официальной статистике приводились такие данные: в РСФСР товарность зерна при урожайности 8 ц. с га в крестьянских хозяйствах достигала 22%, а в колхозах соответственно - 9,5 ц. и 42%^[623]. По данным Ф. Цылько, в РСФСР в колхозах товарная продукция в 1927 г.

равнялась 30%, в 1928 г. - 34%^[624]. Пример орловских колхозов существенно «не дотягивал» до официальных показателей: по подсчетам орловской Губ РКИ, товарность колхозов в 1927 г. составила 17%^[625].

Конечно, нельзя исключать наличие в стране образцовых хозяйств, накаченных техникой и госсредствами, выступавшими «витриной» коллективизации. Кроме того, скорее всего они были успешны на определенном отрезке времени. В этой связи интересен опыт лидера колхозного движения Орловского округа коммуны «III интернационала».

30 августа 1928 г. исполнилось 10 лет передовой коммуне «III интернационал». Колхозцентр использовал это событие для привлечения внимания крестьянства и популяризации колхозного движения. Председатель окружного правления колхозцентра Ковалев отмечал необходимость подарить коммуне особые подарки: «кинопередвижку, громкоговоритель, хорошего производителя»^[626]. Предполагалось выделение средств на приведение в порядок школы и детских яслей в коммуне. Это было особенно важно, так как эти детские заведения посещали и крестьянские дети. Коммуна смогла наладить хозяйственные связи с крестьянским окружением: жители окружающих деревень помогали вязать снопы, а коммунары производили обмолот их зерна сложной молотилкой. Материальная оснащенность коммуны благодаря систематическому вкладыванию государственных средств в этот образцовый проект колхозного быта была достаточно высокой: 4 молотилки разных видов, 2 трактора, 3 сеялки, маслобойный завод, 18 лошадей, 28 коров, 66 овец, 70 свиней в расчете на 87 человек. Для коммунаров были отремонтированы квартиры, которые были «еще тесны, но сравнительно чисты». Пища в общественной столовой была «вне всякого сравнения с тем, чем питается деревня сейчас».

Вместе с тем по итогам ознакомления с работой коммуны осенью 1928г. у окружной парторганизации было немало к ней претензий. Состав коммунаров часто обновлялся. К моменту обследования за короткий срок выбыло 50 человек (на момент обследования было 87), из них не выдержали сельхозработ 28 шахтеров Донбасса и 22 батрака, которые не смогли преодолеть старых привычек работы на хозяев. Новых членов коммуна принимала по заявлению, но после замечаний со стороны партийных органов стали наводить справки на новичков у крестьян и устраивать им 6-месячный испытательный срок. Текучка кадров не позволяла ликвидировать образовательные лакуны, даже при наличии школы около 10% коммунаров были неграмотными. Члены правления коммуны увлекались поездками в город и РИК, проводя в командировках не менее двух недель в месяц. Рядовые коммунары тоже были не очень дисциплинированы. Нарекания со стороны властей вызывал порядок в коммуне, по которому выходящему из объединения крестьянину возвращали его имущество: «Это дает возможность члену коммуны чувствовать себя развязно, не то мол, подавайте корову, лошадь, уйду-ка с Вашей дисциплиной и т.д. Потом такой порядок притягивает коммунаров к его внесенному имуществу, он с пристрастием, в

r ~ 648

ущерб другим ходит за скотом, который он привел» .

До апреля 1928 г. не было личной заинтересованности коммунаров в работе, частыми явлениями были прогулы из-за болезни, опоздания. В апреле была введена поденная плата в размере 30-65 коп. за рабочий день (из этих денег удерживалось за питание). Нововведение оживило работу, позволило вовремя убрать и обмолоть хлеб и т.д. Но проблема учета индивидуального вклада в общую работу все равно оставалась важной в налаживании коллективного быта. Комиссия по обследованию среди других замечаний отмечала отсутствие учета рентабельности отраслей сельского хозяйства. Его и не могло быть, так как, несмотря на улучшенную материальнотехническую базу, «урожайность полей коммуны мало чем отличалась от полей крестьянских, по причине слабого контроля за работой над добросовестным отношением к работе членов коммуны, в том числе ^[627] партийцев и комсомольцев». Даже образцово-показательные колхозные организации остро нуждались в контроле над «добросовестностью» труда. За абсурдом подобных замечаний скрывалось смешение понятий: личной заинтересованности в общем деле и экономической выгоды, добровольности и принудительности. Как и другие объединения, прикрывающиеся утопическими лозунгами, коммуна страдала от бесхозяйственности. Доставшиеся помещичьи постройки гнили и разрушались.

В газете «Орловская правда» 11 декабря 1929 г. сообщалось о том, что совет коммуны желая «подзаработать», сдал в аренду семеноводческому товариществу большой амбар, а свои коноплю и просо ссыпал в маленький, неприспособленный для хранения зерна амбар. В результате были загублены 400 пудов конопли и 200 пудов проса. Находящийся под открытым небом сельскохозяйственный инвентарь приходил в негодность, пропадал под дождем и корм для скота. Всю вину «Орловская правда» переложила на слабость партийного руководства коммуной, ведь к концу 1929 г. в ячейке РКП(б) числилось только 4 человека^[628].

Таким образом, мы видим, что находившееся более десяти лет под опекой и пристальным наблюдением власти колхозное объединение из разряда самых дорогих большевикам коммун страдало всеми теми же болезнями, что и остальные организации, и не выдерживало коммунистического эксперимента с новыми формами хозяйствования и быта^[629].

С 1929 г. изменились земельные условия организации колхозов. Сокращался фонд ГЗИ и колхозы стали организовываться на надельных землях. В Орловском районе из 36 образованных в 1929 г. колхозов только 12 располагались на государственных землях. Многие «старые» колхозы, образованные до 1928 г., попали в разряд лжеколхозов^[630]. Как сообщалось в справке о колхозном строительстве и подготовке к посевкампании в

Орловском Округе ЦЧО на 1 января 1930 г., во время чистки из 30 колхозов было распущено 10, на основании того, что они были засорены кулаками и являлись не колхозами, а «кулхозами»^{[631] [632]}. В директивных указаниях повторялись настойчивые требования «чистки» существующих колхозов. В отчете о работе Орловского Окружного Союза колхозов говорилось об участи помещичьей артели «Луначарская». Ее организаторы, братья Лисичкины, сохранявшие родовое имение под видом артели весь нэповский период, были приговорены к 5-летнему заключению с конфискацией

653

имущества .

Некоторые «коммунары» упорно не желали сдавать своих позиций. С 1928 по 1930 гг. продолжалась тяжба между местной властью Козловского округа и семьей Воробьевых, составлявших костяк коммуны «Заря социализма», в спор были вовлечены «Колхозцентр» и редакция «Правды». Для рассмотрения правильности «чистки от классово чуждых элементов» направлялись комиссии из Москвы по поручению Каминского^[633].

Несмотря на то, что причины организации «лжеколхозов» в основном были далеки от сочувствия социалистическому эксперименту, борьба с ними была продиктованав первую очередь новыми задачами партии в связи с расширением масштабов коллективизации и истощением фонда ГЗИ, а также политикой укрупнения колхозов. Размеры «старых» колхозов в Орловском округе были около 30 га, по новому постановлению рентабельными были признаны объединения не менее 114 га. С началом колхозного бума в 1929 г. уменьшалась обеспеченность колхозов средствами производства и капиталами. В докладе инструктора окружкома В.П. Поваляева о результатах обследования состояния и работы Орловской райсельпарторганизации (август 1929 г.) указывалось на то, что вновь организованные артели ощущают острый недостаток в тягловой силе, в мелком сельхозинвентаре.

Поэтому случались казусы: «артель им. “Демьяна Бедного”вынуждена попрошайничать у окружающих крестьян бороны, что не политично»^[634].

Одной из главных проблем как в новых, так и в «старых» коммунах, являлось обобществление средств производства «в отвратительном виде». Например, в коммуне «Красная звезда» сыновья с отцом разделили ранее обобществленный скот. Продукцией скота и птицы пользовались прежние владельцы. Обобществить скот иногда было невозможно из-за отсутствия общих построек. Колхозники скрыто противодействовали бытовым изменениям. В «Красном Путиловце» делили по душам и разносили по квартирам лепешки из общественной столовой. Партийные руководители обедали в столовой «для близира, а дообедывать идут по квартирам», а «жены их сами для себя кухарят».

Несмотря на целевые культпросветные установки государства, колхозники оставались неграмотными. «Церковь и водка потребляются в колхозах частенько»^[635]. Симптомом «упадочности» колхозных настроений были и всевозможные слухи. По Дросковскому району передавались разговоры юродивой женщины о том, что в одном из колхозов Верховского района расстреляли 15 зараженных сапом колхозников. Все это преподносилось как «божье наказание» за вступление в колхоз^[636].

Газета «Орловская правда» 13 декабря 1929 г. обратила внимание еще на один интересный «вирус» - зараженность некоторых партийцев- колхозников оригинальным «колхоз-патриотизмом». Член партии,

председатель артели «Красный путь», мотивировал отказ принять товарищество по совместной обработке земли тем, что «мы богаче их»^[637]. В таком виде «колхоз-патриотизм» сильно напоминал размежевание по имущественному принципу прежнего крестьянского сообщества.

Чтобы оснастить колхозы техникой и сделать из них фасад социалистического хозяйствования, привлекательный для населения, решено

было проводить т.н. кустование колхозов на производственных принципах. В эти кусты направлялись трактора из мелких колхозов, поступала новая техника, им давались кредиты на индустриализацию и поставлялся продуктивный скот. Предполагалось прикреплять к кустам агрономов. Осенью 1929 г. в округе было организовано 18 кустовых объединений со 180 колхозами. Их обслуживали 16 агрономов. В ближайшем будущем

предполагалось количество кустов довести до 50, в перспективе они должны были перерасти в крупные колхозы. Реализации плана поступательного развития помешали два момента. Во-первых, ноябрьская статья Сталина, послужившая сигналом к форсированной коллективизации, а во-вторых, стремление подменить финансовую составляющую процесса идеологополитической. Для развития кустов на производственной основе

Облколхозсоюз наметил инвестиции в размере 516738 рублей, большую часть которых должно было вложить государство - 433788 рублей, а 92950 рублей - должны были вложить сами колхозы. Но к октябрю 1929 г. было получено от государства 153760 рублей. На возведение в колхозах хозяйственных и жилых построек запрашивалась сумма в 226000 рублей, а была получена - 13000 рублей. О привлечении средств колхозников ничего не сообщалось, да и сложно было представить, как обремененные в большинстве своем долгами колхозы могли что-либо инвестировать. По данным обследованных 58 колхозов Орловского округа, только 23 собрали установленные паевые взносы. Старые колхозы собирали паевые взносы в среднем на 65%, вновь образованные - на 43,6%. Из всего фонда неделимых капиталов собственных накоплений колхозов было 4,2%, остальное было получено из ГЗИ. То есть это были, по сути, государственные дотационные объединения.

В отличие от предыдущих лет колхозного строительства, в плане работы Колхозсоюза видное место занимала подготовка кадров колхозников. На курсах различной протяженности (от трехнедельных до двухмесячных) прошли подготовку 186 человек, обучаясь на руководителей колхозов и

счетоводов. Кроме того, разные структуры организовывали свои курсы: окружное управление образования - курсы по поднятию урожайности, окружной исполнительный комитет - курсы сельсоветов, женотдел (отдел при работе среди женщин при комитете ВКП(б)) - областные курсы женорганизаторов, окружком ВКП(б) - курсы секретарей сельячеек.Помимо этого, были курсы ликвидаторов неграмотности, садоводов совхозов, коллективизации в совпартшколе и т.д. В общей сложности их посетили 193 человека^[638]. Поражает разнонаправленность, фрагментарность и

краткосрочность обрушившегося на колхозы процесса обучения.

Таким образом, колхозное движение в 1927-начале 1929 гг. в организационном плане характеризуется крайне незначительным охватом населения, текучестью кадров, неустойчивостью и колебаниями динамики. В хозяйственном плане колхозы были «карликовыми» объединениями, созданными в основном на государственной земле и оснащенные государственным капиталом. Большая часть колхозников была представлена нетрудоспособным населением в детском или преклонном возрасте. Среди трудоспособных преобладали незамужние женщины, что свидетельствует об успехах проводимой большевиками эмансипации и массовой работы среди женщин. Трудовой потенциал использовался не полностью. В организации труда не было системы и дисциплины. Основными недостатками колхозов местная власть считала медленный темп обобществления производства, незначительные накопления неделимого капитала, отсутствие

организационных планов и уравнительную оплату по едокам. Все это демонстрировало нежизнеспособность этих социалистических новообразований. Колхозники этого периода практически не выделялись из основной массы крестьян, были неграмотны и использовали примитивные агрикультурные методы. Среди них были распространены иждивенческие настроения, они постоянно апеллировали к государственной поддержке. Это при отсутствии ответственности за используемые государственные средства приводило к растратам и задолженности. При отсутствии прав собственности была закономерна кредитная несостоятельность. Но большевики на первом этапе колхозного эксперимента стремились не столько к экономической самостоятельности хозяйств, сколько к их политической ангажированности. До 1928 г. колхозы могли (конечно, неофициально) реализовывать свой хлеб на рынке. В период «борьбы за хлеб» государство стало пресекать эту практику, колхозы должны были идти в авангарде хлебосдачи. Поддержка колхозного сектора стала напоминать государственные инвестиции в собственное производство. При этом абсолютно не учитывалось, что часть земли и капитала находилась в крестьянском пользовании. От этой правовой путаницы выигрывало только государство. Крестьяне, даже не разбираясь в тонкостях имущественных прав, понимали, что их псевдокооперирование оборачивается отторжением от средств производства.

В целом, финансовая поддержка колхозов до конца 1929 г. была незначительной, а рост колхозов объяснялся административным воздействием на деревню, усилившимся в ходе «борьбы за хлеб». Несмотря на улучшение материальной базы колхозов, серьезных преимуществ перед единоличными хозяйствами у них не было. К началу массовой коллективизации они были представлены в основном экономически несостоятельными временными объединениями, созданными ради использования государственной земли и дотаций. Уже с самого начала стимулирования колхозного движения государство столкнулось с нежеланием колхозов сдавать хлеб государству по твердой цене.

Подводя итоги, можно сказать, что содержание политики власти в отношении крестьянства с 1927 по 1929 гг. определялось ожесточенной«борьбой за хлеб». С хлебозаготовительного кризиса 1927/28 г. начинается интенсивный поиск, апробация и законодательное оформление методов и форм изъятия хлеба у производителей. Все это сопровождалось репрессиями против крестьянства, искусственным социальным расколом деревни, чистками и мобилизацией низового партийного и советского аппарата. Власть постепенно, методом проб и ошибок создала систему внеэкономического стимулирования хлебозаготовок. Заготовительная политика подрывала стимулы хозяйственной деятельности крестьянства. Разворачивающиеся репрессии против крестьянства усилили деградацию сельскохозяйственной сферы Черноземья, привели к сокращению посевной площади и поголовья скота. Москва использовала это как дополнительный аргумент против мелкотоварного производства, обосновывая необходимость «Великого перелома». Тем более что последняя хлебозаготовительная кампания 1929/30 г., проведенная в краткие сроки, вызвала у власти надежду на решение всех проблем в деревне административными способами. Таким образом, «борьба за хлеб», стала прологом коллективизации. В процессе «борьбы за хлеб» была подготовлена ее политико-правовая, социальноэкономическая и кадровая база. По меткому выражению Ш.Фицпатрик, коллективизация стала «кульминационным пунктом в ожесточенной борьбе,

r 660

которая более двух лет велась между государством и крестьянством» . ^[639]