Глава восьмая КАТЕГОРИЯ СУЩЕГО И ДОЛЖНОГО B СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ] НАУКАХ

Социальпое хозяйство есть определенпый отрезок действительности. Должны ли мы при исследовании рассматривать его только как сущее, только под углом зрения категории Scin или же мы можем, не выходя из пределов науки, рассматривать его также и с точки зрения долженствования, с точки зрения категории Sollen **? Имеют ли та и другая точки зрения что-либо общее между собой пли, наоборот, они принципиально различны и какое-либо сближеппе, а тем более смешение их совершенно недопустимо? И если рассмотрение явлепий социально-экономической действительности с точки зрения категории должного допустимо, то в каком смысле и в каких пределах? Эти вопросы пе перестают волновать социальные пауки вообще и социальную экономию в ча- стпостн до самого последнего времени.

Ho как бы пи велики были эти сомпенпя, мы вновь и вновь возвращаемся к ним и притом особенно в сфере социальных, и в частпости в сфере социально-экономических, наук. Человек пс только и не столько познает сущее, но он еще действует, ставит себе практические цели, выдвигает идеалы своих стремлений. On живет пе столько в сфере «чпетого», сколько «практического разума». И эта двойствепная природа человека при явном преобладании его практических устремлений является той неистощимой почвой, на которой держится его постоянная склонность рассматривать предмет прежде всего под практической точкой зрения, под точкой зрения категории должного. Именно здесь²* пспхологпческое оспова- ние трудности для него отделить теоретическую и практическую точку зрения на предмет.

Сказанное верпо в отпошении человека в его обыденной жизни. Ho оно верпо и в отношении научного мышления, т [ак] к [ак] наука создается людьми и вырастает в атмосфере социальной жизни со всей ее конкретной сложностью. Однако в отличие от обыденного мышления научное мышление пе может пройти мимо тех сомнений, которые возникают в связи с введением категории должного при научном исследовании. Отсюда борьба научных течений вокруг категории должного. Если для других наук, в частности для философии, этики и np., вопрос о допустимости категории должпого есть вопрос уже старый, можно сказать «вечный», то сознательная и открытая постановка его как методологической проблемы в социально-экономических пауках есть дело недавнего прошлого — второй половины XIX в.

B 70-х годах прошлого века формируется т [ак] н [a- зываемая] этическая школа политической экономии. Имея во главе .Шмоллера, она объединила около себя ряд выдающихся экономистов в Германии и отчасти в Англии, как ПКнрзб>, К. Дптцель, К, Г. Кон, Брентано, Конрад, Эйзенгардт, Геркнер, Лексис, Филип- [п]ович, Вагнер, позднее Гессе и др.

под преобладающим влиянием пменно этической школы, фактически поставил одной из осповных своих задач па- учпое обоснование принципов социальной политики и пропаганду их '.

G другой стороны, уже в самом пачале 80-х годов в своем исследовании о методах социальпых и в особеп- ности экономических паук, которое было, собственно, первым опытом систематического апалпза методов социальной экономики, К. Мепгер высказался решительно против этической школы и против применения в социальной экономии категории должного, хотя он одновременно и признал возможность практических экономических наук, как экономическая политика и науки о финансах.

Начиная с 90-х годов на экономистов Германии и др [угих] стран начинают все большее влияние оказывать философские и методологические воззрения неокантианства, в особенности воззрения Фрейбургской школы во главе с Виндельбандом и Риккертом и воззрения Штаммлера. Влияние воззрепий этих философских течений на экопомическую мысль было в интересующем нас вопросе различно. Для одних, в частности для некоторых сторонников этической школы, они послу- жили основой для аргументации в пользу допустимости в социальной экономии категории должного. Другие, наоборот, восприняли преимущественно иные элементы указанных философских учений и использовали их как оружие против введения категории должного в социальную экономию. B 1904 г[оду], приняв на себя редактирование журнала «ЛгсІііѵ fur SozialwissenschaftJ>, M. Вебер опубликовал в нем статыо^{[109] [110], в которой, опираясь отчасти на некоторые стороны философии Виндельбанда и Риккерта, ой определенно признал, что все построения под категорией должпого, все положения политики, ориентированные на известный социальный идеал, так же как и защита того или иного идеала, не могут обладать общезначимостью и объективностью научных суждений.}

Исходя пз других, чем Вебер, положений, против смешения науки и политики, против внесения в социальную экономию категории должпого выступили последовательно Зомбарт^[111], Диль^[112], A. Weber^[113], Поле^[114] u Фойгт^[115]. Свои статьи, направлепиые против политизирования в теоретической экономии, Поле выпустил в расширенном виде в 1910 г. специальной брошюрой под весьма характерным заглавием: «Современный кризис в немецкой политической экономии»^[116]. Причем Поле говорит здесь об ее кризисе имепно как о следствии захватившего ее смешения и переплетения науки и политики, теоретических учений п политических воззрений. Брентано, хотя OH и принадлежит в других вопросах к числу сторонников повой исторической, т. e. собствеппо этической, школы, специально по вопросу о научном значении категории должного и суждений ценности равным образом занял сторону противников ^[117].

Параллельно йЛи їоййбе 6 йротивоаес аргуМейЇацйИ протпвнпков примепспия категории должпого при рассмотрении социально-экономических явлений развертывалась, однако, аргументация п сторопников ее применения. B этом паправлепии одпо за другим последовали выступ- ленпя Г. Кона^[118], Геркпера^[119], Гессе^[120], Фплпп[п]овича^[121], Шпрангера^{[122] [123], Кёлера,5. Сюда же пужпо отнести выступления Штольцмапа и Шпап[п]а. B копце 10-х годов настоящего столетия под сильпым влиянием философии Канта и неокантианцев Виндельбанда и Риккерта за необходимость для политической экономии категории должного высказался выдающийся русский экономист Туган-Барановский[124]. T [аким] о [бразом] он в известной мере сблизился с этической школой политической экономии.}

Предыдущие указапия позволяют утверждать, что действительпо вокруг вопроса о применении категории должного в социально-экономических науках за последнее время имеет место очень большое оживление внимания и мысли. Причем нужно заметить, что различны между собой не только позиции сторонников OT позиций противпиков применения категории должного, но различ- пы также позпции и отдельных сторонников категорий должного в отношешш оснований, пределов и форм ее применения. Равным образом далеко нѳ совнадают между собою по основанпям и радикализму п позиции противников применения категории должпого. Чтобы лучше разобраться в вопросе, рассмотрим прежде всего, в чем состоит основпая особенность взгляда на предмет под точкой зрения категории должного и откуда проистекает трудность вопроса о применении этой категории.

Результаты знания о любом предмете выражаются в суждении. Всякая научная теория, как бы опа ни была сложна, представляет собой поэтому известное единство совокупности суждеппй. To жѳ самое можно сказать и о любой науке в целом: опа есть также едипство совокупности суждепий. Ввиду сказанного мы можем в дальнейшем при анализе вопроса о примепимости категории должного для простоты оперировать не со сложными научными построениями, а с суждением, как наиболее общим и простым элементом всякой пауч- ной теории.

Возьмем ряд суждений: 1) этот человек пе считается с нуждами своих ближпих; 2) характер человека зависит от полученного пм воспитания; 3) этот человек вырос в пеблагополучных условиях; 4) по всем данным этому человеку будет трудно жить.

Возьмем другой ряд аналогичпых суждений: 1) в настоящее время цены па хлеб равны x коп. за пуд; 2) средний уровепь хлебных цен определяется издержками производства при наихудших из существующих условий; 3) импортные пошлины всегда являются фактором повышения хлебных цен; 4) по всем данным хлеб- пые цепы в ближайшее время повысятся.

Bo всех этих суждениях мы или констатируем, или объясняем, или предсказываем факты действительности. Bo всех них мы выражаем то или иное знание действительности как таковой. Мы рассматриваем ее совершенно независимо от себя и лишь усматриваем ее свойства, усматриваем строй этих свойств, выражаем их и их строй в определенных понятиях. Наряду с этим все приведоп- ные и подобные суждения доступны той или иной проверке в оныте и притом в коллективном опыте. B силу объективности содержания этих суждений и возможности проверки их в оныте они принципиально обладают общезначимостью. Bce такие суждения, в которых что-либо утверждается или отрицается относительно действитедь- пости как таковой, которые, следоватсльпо, имеют содержанием саму действительпость и могут быть проверены опытом, есть суждения теоретические. Bce опи рассматривают действительность под категорией бытия п только бытия.

K числу их отпосятся, следовательно, суждения, которые констатируют, описывают или объясняют существующие или существовавшие факты и явления. K числу их относятся также и те суждения, в которых содержится прогноз будущих фактов и явлений, поскольку этот прогноз является выводом из изучения действительности как она есть и была. Критерием при решении вопроса о том, является ли то или иное суждение теоретическим, пе может служить такой внешний признак, как присутствие или отсутствие в предложении, которым словами выражается суждение, термина «должет. He все суждения, содержащие термин «должен», тем самым уже не являются теоретическими суждениями. И, наоборот, пе все суждения, не имеющие этого термина, являются суждениями теоретическими. Это C ясностью мы увидим из дальнейшего. Ho уже здесь отметим, что очень часто суждения чисто теоретического характера словесно содержат в себе термин «должен». Так, если экономист, установив определенные предпосылки, анализирует проблему хлебпых цен и заявляет, что при взятых им условиях цена хлеба должна равняться издержкам производства при наихудших условиях, то здесь термин «должна» не превращает его суждения в суждение ценности, так как он содержит в себе простое указание на связь следствия к своему основанию. Точно так же, если экономист, анализируя условия хлебного рынка, на основании этого анализа заключает, что, скажем, в течение ближайших месяцев хлебные цены должны упасть, то и здесь термин «должны» указывает только на связь следствия со своим основанием ^[125].

⁶*Возьмем теперь такие суждения: 1) любите друг друга, 2) нация должна стремиться к развитию всех своих материальных и духовных производительных сил. Можем ли мы сказать, что эти суждения являются такими же суждепиями, как и те, которые были выше названы теоретическими? Очевидно, что нет. B только что прпведсппых суждепиях пет пи одного признака, характерного для теоретических суждошій. Здесь пичего ue утверждается и ue отрицается относительно свойств, которые принадлежат действительности. Наоборот, здесь высказывается лишь указание о том, какими свойствами эта действительпость долэіепа обладать. Ho в таком случае, может быть, перед нами вообще пе суждения? Однако это не так. ІІриведешіые выражения содержат в себе определенную мысль, определенный смысл и удовлетворяют всем формально логическим свойствам суждения. Очевидно, что перед памп суждения, по суждения, глубоко отличные от теоретических суждепнй. B чем жс лежат специфические особенности этих новых суждений, каково ux строение и фупкцня в отличие от теоретических суждений? Чтобы ответить на эти вопросы, выявим прежде всего те свойства новых суждений, которые являются в них не основными, а внешними и случайными. Вместе с этим сейчас же вскрываются перед нами и тс свойства их, которые являются для них конститутивными. Вскроется одновременно и родство таких суждений, которые но внешним и случайным признакам представляются первоначально совершенно различными. Такими вношішми, случайными свойствами нового типа суждений нужно считать форму их словесного выражения. Эта форма нас пе должна вводить в заблуждение, и за ней мы должны увидеть подлинную структуру нового тина суждений. Действительно, суждепиѳ «любите ДРУГ друга» (повтор) легко преобразовать или развернуть в следующее адекватное ему по смыслу сочетание суждений: 1) любовь людей друг к другу есть высшее благо, 2) люди, любящие друг друга,— есть хорошие люди, 3) поэтому любите друг друга.

Отсюда мы видим, что суждение, формулированное в повелительном наклонении «любите друг друга» представляет собой лишь краткий вывод, заключение силлогизма. A как таковой, он совершенно ясен из двух стоящих за ним посылок. Может показаться, что здесь пропущена еще одна посылка, может показаться, что за второй посылкой должно стоять еще такое суждение: я хочу, чтобы Вы были хорошими людьми. Только тогда, казалось бы, вывод «любите друг друга» будет вполне последователен. Однако пропуска указанного звена нет, т[ак] к[ак] по смыслу оно значит то же, что и вывод «любите друг друга», представляя собой лишь иное словссное выражение его. Действительно, если даны

I

две первые посылки, то вывод из пих с равпым правом и смыслом может быть сдслаи в любой пз следующих словесных форм: 1) я хочу, чтобы Вы были хорошими людьми, т. e. чтобы Вы любили друг друга, 2) я хочу, чтобы Вы были хорошими людьми, 3) я советую Вам любить друг друга, 4) любите друг друга, 5) пусть любовь воцарится между людьми и т. д.

Ho если все это так п если словеспая формулировка разбираемого суждения в повелительном или ипом па- клопении является лишь виешпей краткой формой вывода из своеобразного силлогизма, то это позволяет нам сблизить между собой целый ряд суждений, которые на первый взгляд кажутся совершенно различными. Действительно, наряду с суждением «любите друг друга» возьмем суждение «это плохой человек». B нем пет непосредственно выраженпого призыва, совета, приказа. Непосредствепно в нем выражено мнение о человеке, указапо одно из свойств человека. Поэтому впешпе это суждепие как будто родственно пе суждению «любите ДРУг друга», а тем теоретическим суждениям, в которых мы констатируем те или иные факты или свойства действительности. И однако это не так. Свойство человека, обозначаемое словом «плохой», нельзя найти у человека как такового, его можно проецировать на человека лишь при взгляде па него с определенной точки зрения. И легко видеть, что но существу суждепие «это плохой человек» ость также краткий вывод из следующего силлогизма: 1) любовь людей друг к другу есть высшее благо, 2) люди, пе любящие ближних,— плохие люди, 3) этот человек не любит своих ближних, 4) этот человек — плохой человек. Словесная формулировка вывода этого силлогизма равным образом может быть иной. Так, 3-е положение может быть совсем упущено. Оно может быть соедипено с 4-м положением и формулировано так: этот человек, как пе любящий ближних, плохой человек и т. д. Очевидно, что совершенно аналогичным же образом можио разобрать и обратное суждение: этот человек — хороший человек.

Освобождаясь таким образом от чисто внешних словесных призпаков, мы убеждаемся, что между суждением «любите друг друга» и «этот человек — плохой или хороший человек» обнаруживается внутреннее родство. Мы наталкиваемся на группу суждений, в которых выражаются приказы , советы, пожелания, одобрения, порицания и т. д. и которые при всем различии их внѳш-

пей формы обладают одпородпой логической структурой. B чем же состоит эта структура? Bce указанные суждения в своем развернутом виде предполагают признание или наличие какой-то руководящей исходной нормы (критерия, идеального требования или масштаба), в свете которой суждение только и имеет свой смысл и свою значимость. B наших примерах такой нормой служит признание, что «любовь людей друг к другу есть высшее благо». Разумеется, здесь эта именно норма, а не другая, взята условно. Для иллюстрации можно было бы взять и иные нормы. Ho достаточно устранить нз поля зрепия такую норму совершенно, и любое из суждений порицапия, одобрения, приказа, пожелания и т. д. потеряет всякий свой логический смысл. Далее, всякое такое суждение опирается на одно или несколько суждений, которые (повтор) устанавливают связь данного суждения с нормой. B паших примерах такими связующими суждениями служат суждения: в первом приме- ре—«люди, любящие своих ближних,— хорошие люди», «я хочу, чтобы Вы были хорошими людьми» или «вы хотите быть хорошими людьми»; во втором примере — «этот человек не любит (или любит) своих ближппх». Эти связующие звенья сами по себе, по своей природе имеют уже чисто теоретический характер. Действительпо, раз признапа или указана норма, то их роль, их функция состоит уже в простом констатировании фактов, в установлении связи между этими фактами и ни в чем другом. Иначе говоря, их роль есть та же роль, которую выполняют теоретические суждения. Действительпо, после того как признана норма, что «любовь людей друг к другу есть высшее благо», какова роль суждений: «люди, любящие своих ближпих,— хорошие люди» или «я хочу, чтобы Вы были хорошими людьми» и т. д.? Они, как и всякие теоретические суждения, констатируют факты, устанавливают синтез их свойств. Таким образом, можно сказать, что анализируемая нами группа суждений, в которых выражается совет, пожелание, порицание и т. д., логически всегда опираются на призпание известной нормы и по крайней мере на одно связующее теоретическое суждение, которое возможпо, однако, в свою очередь лишь при наличии нормы. Чтобы ярче выявить особенность изучепия таких суждений, проведем сравнение их с каким-либо бесспорным теоретическим суждением. Возьмем широко распространеппый в книгах пример с суждением «Сократ смертеші и срав- ппм ого с еуждеппем ил пашего примера «Этот человок — плохой человек». Известно, что суждение «Сократ смертен», по существу, является тоже кратким выражением вывода целого силлогизма. Ho строение этого силлогизма и силлогизма, выражением которого является наше суждение, глубоко различно, что видно из следующей схемы:

1. Вселюдисмертны 1. Любовь людей друг к другу есть высшее

2. Сократ — человек благо (норма)

3. Сократ — смертен 2. Люди, не любящие своих ближних,—

плохие люди (теорет[ическое] сужд[енле] связи)

3. Этот человек не любит своих ближних (конкретное теоретическое сужд[енне] связи)

4. Этот человек — плохой человек

Различие логической структуры и основы суждения: «Сократ смертен» и «Этот человек — плохой человек» бросается в глаза. И различие это сводится, во-первых, к тому, что в случае вывода первого суждения не предполагается никакой высшей нормы, а при выводе второго она предполагается; во-вторых, к тому, что теоретические связующие суждения во втором случае силлогизма могут иметь смысл только при условии заданности пормы.

Bce суждения, в какой бы словесной форме они ни выражались, которые по своей логической структуре опираются в конечном’счете на ту или иную норму (критерий, идеал), в отличие от теоретических, можно назвать практическими суждениями или суждениями ценности.

Покажем прежде всего, что установление понятия теоретических и практических суждений дает возможность легко и безошибочно определять, с каким суждением мы имеем дело, когда сталкиваемся с ним на практике. Возьмем, например, суждение, очень близкое к кругу вопросов социальной экономии: «режим свободы внешней торговли не удовлетворителен». Какое это суждение? Если те или иные группы населения, например промышленные предприниматели, торговцы и т. д., находят режим свободы внешней торговли не удовлетворительным и я лишь констатирую факт их недовольства, тогда, конечно, это суждение будет чисто теоретическое. Ho тогда его нужно и формулировать так: такие-то круги населения находят режим свободы внешней торговли пе удовлетворительным. Тогда смысл моего суждения будет заключаться не в том, что мпою производится оцепка режпма впетппей торговли, а в том, ворпо ли я констатпрую факт недовольства известных кругов населения режимом внешней торговли. Совершенно иной смысл приобретает суждение, если в нем я сам высказываю мнение о режиме торговли. B моих устах опо тогда приобретает совершенно тот же логический смысл, как и в устах любого предпринимателя, торговца п др. лиц, которые выражают свое мнение о режиме торговли. Тогда приведенная формулировка суждсппя будет совер- шеппо точной и само суждение будет иметь практический характер, характер суждения ценности.

Действительно, нетрудно видеть, что это суждение является выводом примерно такого (или аналогичного, но логически однозначного) силлогизма: 1) развитие всех материальных и духовных производительных сил нации есть благо, 2) только тот режим внешней торговли удовлетворителен, который способствует развитию указаппых производительпых сил, 3) режим свободы впешней торговли пе способствует этому, 4) режим сво[бо]ды внешней торговли пе удовлетворителен. Мы видим, что анализируемое суждение целиком удовлетворяет признакам практического суждения, указаипым выше. K тому жо выводу мы пришли бы при анализе и различных ипых практических суждений, с которыми сталкивается экономист, панример таких суждспий, как «пеобходимо допустить свободу объединений предпринимателей», «пеобходимо признать свободу прпфессиотіалыіых союзов», «следует установить социальное страховапие рабочих», «целесообразпа политика высоких, а не низких хлебных цеп» и т. д.

Мы показали, что те суждепия, которые пазвапы па- ми практическими, или суждениями цеппости, имеют сложпый и своеобразпый характер. Ho возникает вопрос, имеют ли такое сложное строение мпогие простейшие суждения, в практическом характере которых пикто, од- пако, не сомпевается, как, например, суждения: «закрой дверь», «купи табаку», «эта шляпа очепь хороша», «этот работник пикуда пе годится» и т. д.? Ha этот вопрос нужио ответить. Во-первых, какие суждепия в жизненном обиходе считаются практическими и какие нет — это не может служить решающим доводом за или против того или иного понятия. Во-вторых, можно с увереп- ностыо сказать, что все приведенные и подобные простейшие суждепия вполне удовлетворяют признакам практических суждений, какие были указайы выше. Всѳ

опп логически являются выводом из такого силлогизма, который первой посылкой имеет прнзнание известпой руководящей пормы, какая Сы опа пи была (см. ниже). Возможно, конечно, и даже несомненно, что высказывающий такие простейшие суждения не осознает всей структуры своей мысли и произпосит их автоматически, как простое выражение желания, влечения, реакции и т[ому] п[одобных] психологических состояний. Ho, во- первых, когда мы высказываем теоретические суждения «этот человек идет», «6 X 7 = 42» u т. n., мы также поступаем автоматически, выражая свое пеиосрсдствснпое впечатление и воспроизводя запомнившийся арифметический результат и не отдавая себе отчета в той логической структуре, которую имеют паши суждепия. Однако от этого такая структура не исчезает, п в этом отношении нет никакого различия между теоретическими и практическими суждениями. Во-вторых, нас интересуют, разумеется, в первую очередь пе эти простейшие практические суждения, а те, которые претендуют на то, чтобы быть элементами паучного позпапия. Эти суждения достаточно сложны, диффорепцированны и в них установ- лепная пами структура практических суждений выступает с полной ясностью. Именно на таких дифференцированных суждениях после указания принципиального логического тождества всей группы практических суждений и следует, разумеется, вести анализ.

Многие считают необходимым при определепии суждений ценности указывать как на их характерные своіь» ства на то, что такие суждсння предполагают в отличие от теоретических суждений, паличие определеппого положительного или отрицательного чувства, того или ипо- го волевого импульса на стороне лица, высказывающего эти суждения. Однако анализ практических суждений с этой стороны был бы анализом психологии их выражения, нас же интересует и должна интересовать именно логическая сторона суждений, раз они являются таковыми и претендуют на значимость. Кроме того, определенные чувства и волевые импульсы могут сопровождать выражение и теоретических суждений. И очепь трудно по такому субъективно психологическому признаку, как характер переживаний, установить существо той или ипой группы суждепий. Это и не требуется, поскольку имеется возможность выделить их по тому, гораздо более существенному признаку, как логпческая структура. Наконец, роль чувств и волевых устремленпй, на паш взгляд, должпа быть дсйствительпо учтспа при анализе практических суждений, по не при их определении, а при, как мы увидим , рассмотрении вопроса о нормах, которые лежат в оспове таких суждений. K этому важнейшему вопросу о нормах в суждениях ценности мы п переходим.

Мы видели, что суждение ценности, хотя и предполагает по меньшей мере одно связующее теоретическое суждение, но в конечном счете в своем логическом значении опирается на какую-то исходную норму. Очевидно поэтому, что окончательпый вывод о суждениях ценности и их отношении к науке можно дать только после анализа вопроса о нормах, лежащих в основе практического суждения. Что же такое эти нормы? Каковы их виды и какова их природа?

Если экономист высказывает суждение, что необходимо ввести охрапительные пошлины на текстильпые изделия, то мы на основе предыдущего утверждаем, что ou высказывает суждение ценности, практическое суждение. Следовательно, в основе его лежит какая-то норма. Пусть, анализируя вопрос, мы приходим к выводу, что в целом построение экономиста здесь таково: 1) развит [ие] отечественной текстильной промышленности целесообразно, 2) охранительные пошлины на текстильные изделия способствуют ее расцвету, 3) следует ввести ношлины на текстильные изделия. B таком случае отправной нормой для экономиста служит положение: расцвет отечественной текстильной промышленности целесообразен. Ho легко видеть, что само это положение есть в свою очередь суждение и притом суждение практическое. Следова [тель] но, если мы ищем значимость своих суждений, мы должны посмотреть, на какую норму опирается это суждение. Примем, что это суждение предполагает в качестве своей нормы более общее положение: развитие отечественной промышленности целесообразно. Ho эта более широкая норма есть в свою очерець практическое суждение и предполагает свою норму. Пусть, идя таким путем, мы дошли до очень общей обосновывающей наши суждения нормы, которую в свое время формулировал Лист: необходимо стремиться к развитию всех материальных п духовных производительных сил нации. Hac не иптересует здесь вопрос о том, приемлемо или не приемлемо это положение по существу. Hac интересует исключительно логическая и методологическая сторона вопроса. И с этой точки зренпя мы можем сказать, что формулированная общая норма есть в свою очередь практическое суждение и требует своей нормы. Так мы можем двигаться неопределенно далеко, к все более и более общим нормам. Ho ясно, что где-то мы должны будем остановиться, ясно, что какую-то общую норму мы должны будем принять как таковую и верховную. Тот анализ, который мы провели на основе практических суждений и отправляясь от вопросов внешнеторговой политики, мы могли бы применить к любой другой области экономической политики: аграрной, рабочей, денежной и т. д. И здесь, отправляясь от частных суждений и норм, мы неизбежно восходили бы к болѳе общим суждениям и нормам. Причем ясно,— и так обстоит дело в действительности,— что, восходя от различных специальных суждений и норм к все более общим, мы достигли бы норм, которые простирают свое определяющее влияние на ряд отраслей, и теоретически до единой нормы, которая была бы руководящей для всей сферы экономической политики.

Ho практические суждения мы высказываем не только в сфере вопросов экономической политики. Мы высказываем их в любой области, где только проявляется человеческая деятельность, или точнее в любой плоскости, в какой ее можно рассматривать: в плоскости различных сфер морали, религии, права, искусства и т. д. И можно показать, что во всех этих случаях каждое частное практическое суждение будет требовать той или иной нормы и каждая такая норма, будучи в свою очередь практическим суждением, будет [требовать]⁷* с той или иной степенью последовательности более общих норм, пока мы не приостановим этот принципиально reg- ressus ad infinitum⁸*. Вопрос о высшей религиозной заповеди, о высшей норме этики (которая нередко совпадает с высшей религиозной заповедью), о высшем критерии в искусстве и т. д. и есть борьба за выяснение высшей нормы и есть попытка приостановить указанный regressus.

Из предыдущего можно сделать несколько общих выводов о норме. Всякая норма практического суждения есть в свою очередь практическое суждение, но более общее. B силу этого нормы практических суждений каждой данной сферы человеческой деятельности, где они высказываются, связаны между собой и по меньшей мере имеют ярко выраженную тенденцию располагаться по своей общности и значению иерархически. Отсюда на вѳр- xy этой перархической лестницы мы имеем дело уже C немногими нормами. Принципиально каждая данная область деятельности имеет одну высшую норму. B каком соотношении находятся высшие специальные нормы — это специальный вопрос, которым мы не будем заниматься здесь. Отметим лишь, что фактически имеют место тенденции пе только координировать, но и субординировать их, субординировать их, например, высшей религиозной или этической норме, субординировать им если нѳ все другие высшие нормы, то по крайней мере некоторые. Таковы тенденции субординировать религиозной норме нормы этики, нравов, экономической политики. Таковы же тенденции субординировать другие нормы высшей норме этики.

Ho если каждое частное суждение ценности в любой данной области содержит в себе ту или иную оценку действительности, требование к ней п иногда указание, в каком направлении ее следует изменить, если каждое частное суждение ценности опирается на известную норму, которая, будучи в свою очередь суждением ценности, опирается па новую высшую норму и т. д., если взгляд на действительность через призму суждений ценности начинается с оценки этой действительности, требований к ней и завершается теми или иными высшими нормами, т. e. тоже оценкой действительности и требованиями к ней, то это значит, что такой взгляд на действительность есть взгляд на нее под категорией должного. Этот взгляд на действительность под категорией должного, находящий свое выражение в суждениях ценности, по самому существу пропитан духом активности, духом стремления изменить действительность, перестроить ее. Отсюда ясно, насколько точка зрения на мир под категорией должного глубоко отлична от взгляда на него под категорией сущего. Это не значит, что взгля- д[ы] на мир под той или другой точкой зрения не находятся ни в каком соотношении между собой. Мы видели и еще увидим, что это не так. Ho отсюда специфическое своеобразие того и другого не исчезает. И это своеобразие взгляда на мир и на вещи под категорией должного дает возможность понять то огромное место суждений ценности, какое опи занимают в практической жизни, в частности в практической хозяйствепной жизни⁹*.

Каждый человек в ходе своей жизни на каждом шагу высказывает суждения ценпости. Он рысказывает их, когда говорит о моральности или неморальности поведения, о допустимости или недопустимости различных актов поведения с религиозной и правовой точки зрения, C точки зрения этикета и изящества. Он высказывает их постоянно в процессе своей хозяйственной и политической деятельности. Частные суждения ценности, насыщающие практическую жизнь каждого человека, с большей или меньшей ясностью координируются у него его представлениями о более общих и наконец о высших нормах. B совокупности своей они рисуют ему мир и жизнь нѳ такпми, какими они есть, а такими, какими они должны быть. Вот почему система суждений ценности человека, раз в ней сказывается влияние высших норм, выступает как форма выражения его идеалов. Ho мы знаем, что взгляды человека в основе своей есть всегда взгляды той общественной среды, которая его окружает, и тех общественных групп, в которые он включен. B силу этого суждения ценности и те идеалы, которые находят выражение в них, в значительной мере носят не индивидуальный, а социальный характер. Общество имеет болѳѳ или менее сложное организационное строение, более или менее резко выраженную дифференциацию на группы. И потому, как правило, в обществе нет единой системы идеалов, нет единой системы суждений ценности. Система общественных идеалов и суждений ценности изменяется с изменением структуры общества. Ho идеалы, выражаемые в суждениях ценности, вдохновляют человеческие массы, толкают их на те или иные пути действий и потому являются активной силой изменения самого общества. Они представляют собой вид социальной действительности и как таковые могут быть предметом объективного научного анализа.

При такой природе суждений ценности какое же отношение может быть к ним со стороны науки и могут ли они входить в состав науки, в частности экономической? Об отношении науки к суждениям ценности мы уже собственпо сказали: они, как и выражаемые в них общественные идеалы, могут быть предметом науки, как факты социальной действительности. Однако, как было уже указано выше, этим ограничиться не хотят. Многие, в частности многие экономисты, полагают, что суждения ценности могут входить в состав науки, в данном случае в состав экономической науки. Именно этот вопрос является предметом спора и именно его нам нужно решить на базе предыдущего анализа. Защищая возможность включения суждений ценности в науку, никто не хочет лишить ее выводы объективности и общезначимости. Отсюда очевидно, что речь не идет о том, чтобы просто взять соответствующие суждения ценности, как они сложплись и циркулируют в обществе: это означало бы ввести в науку как ее элемент обыденные мнения. B частности, экономисты не ставят вопрос о том, чтобы ввести в экономическую науку и специально в экономическую политику суждения ценности, как они сложились в обиходе практики. Эти суждения все же обывательские суждения. И кроме того, чьи именно суждения нужно было бы взять? Общественных кругов много, много у них и разноречия в суждениях ценности. Речь идет, очевидно, об образовании новых научных суждений ценности или по меньшей мере научно переработанных суждений, хотя бы и заимствованных из практики жизни.

Ha основе всего сказанного выше нам представляется задача создания научпых суждений ценности принципиально неразрешимой. Больше того, она представляется нам, по существу, внутренне противоречивой и потому бесплодной. Суждения ценности и в руках ученого остаются суждениями ценности. Если верен предыдущий анаЛиз их строения, они опираются на некоторые свяву- ющие теоретические суждения. Нельзя, конечно, отрицать, что ученый может глубже, точнее и правильнее конструировать суждение ценности, поскольку это зависит от тех теоретических элементов, на которые оно опирается. Ho теоретические элементы суждения ценности являются таковыми лишь постольку, поскольку дана норма, обосновывающая суждение ценности. B конечном счете поэтому вопрос об образовании научных суждений ценности есть вопрос о научном обосновании норм и притом точнее высших норм. Ho всякая, даже высшая норма суждения ценности есть то же суждение ценности и потому как таковое может быть обосновано опять лишь нормой. Отсюда нам кажется совершенно очевидным тот порочный круг, в котором оказывается всякий, кто хочет обосновать суждение ценности, т. e. в конечном счете обосновать высшую норму. Жизненная практика, пропитанная суждениями ценности и устремлениями к идеалу, не обосновывает суждений ценности и норм, она творит их. Ученый, пытающийся обосновать нормы и тем самым суждения ценности, по существу, хочет создать научную мораль, научную религию, научное искусство и т. д. Однако это стремдение безнадежно. Pe- лигию, нравственность, искусство и т. д. можно научно изучать, но задача создания научной религии, научной нравственности совершенно равносильна задаче создания нравственной науки, религиозной, художественной и т. п. науки. Поставленный перед задачей обоснования высших норм, на которых держится вся система принятых им суждений ценности, ученый, как и всякий другой человек, будет вынужден в конце концов принять те или иные, пусть еще более высокие и объемлющие нормы как таковые, без доказательств. Нельзя спорить, что при выборе их он может использовать свое знание истории человечества, исторических тенденций развития его хозяйства, нрава, техники и т. д. Это, конечно, окажет влияние на его мировоззрение и на то, какие именпо высшие нормы и идеалы он примет. Ho это не даст ему обоснования таких норм и идеалов, и примет он их все же не доказав их. Примет он их такими потому, что в действительности, сколько бы ее ни изучали, можно найти только действительность, между тем норма говорит всегда о том, что должно быть, об идеальном. Уже Кант, исходя из совершенно других положений в данном вопросе, пришел к непререкаемому выводу, к выводу, что перед вопросами об идеальном теоретический разум останавливается в бессилии. И он рекомендовал здесь обратиться к практическому разуму, приняв его указания только как веру. Как веру в коице концов примет ученый свои высшие нормы и идеи, которые он пожелает положить в основу научных суждений, как веру, которая, может быть, помимо его сознания определится совокупностью тех общественных условий, под влиянием которых OH жил.

Здесь необходимо, однако, рассмотреть одну не лишенную теоретического интереса возможность выхода из затруднения. Эта возможность такова. Пусть высшая норма дан [ной] сферы суждений ценности недоказуема, пусть, например, идеал экономической политики (или mutatis mutandis¹⁰* этический, религиозный, политический идеал) педоказуем. Ho мы примем его как постулат, как регуляторную идею, а затем, исходя из него и опираясь на него, построим всю систему экономической политики (соответственно этики, религии и т. n.). Эта система внутренне будет теперь уже обязательна. Такова, например, логическая сущность построения царства Te- лоса у Штаммлера. Нетрудно видеть, что по методу такое построение до известной степени аналогично пост- роѳнию математики, в частности геометрии, где вся система выводов держится на аксиомах и постулате. Изменение постулата приводит к иной системе геометрии. Рядом с геометрией Ёвклида мы имеем геометршо Римана и Лобачевского, причем все они теоретически совершенно правомерны и внутренне одинаково общеобязательны. Можно согласиться, что при принятии того или иного практического ностулата пли идеала вся система опирающихся на него суждений ценности, например система экономической политики, принципиально говоря, получит черты внутренней общеобязательности. И все же положение дела здесь будет глубоко отлично с положением его в математике. B математике речь идет нѳ о суждениях ценности, а о теоретических суждениях. Изучая неевклидово пространство, он изучает объект, который создан его творческой интуицией. Мы не внаем в реальной действительности и идеального пространства, которое имеет в виду Евклидова геометрия. Поэтому математика вообще изучает объект, созданный творческой интуицией. Ho она изучает его, она изучает его как объективно данный ей предмет. И она не предписывает, не предлагает, не считает должным, чтобы жизненная практика руководилась правилами геометрии Римана или Лобачевского, Лобачевского или Евклида. Практика ориентируется на пространство Евклида. Это ее дело, и она решает этот вопрос совершенно независимо от того, что думает о нем математика. Практика широко использует при этом выводы математики, поскольку последняя исследовала пространство Евклида. Математика не может, конечно, против этого возражать, и как люди математики должны быть удовлетворены, что они полезны.

Совершенно иначе обстоит дело с проблемой идеала, с проблемой высших норм и всей системы оценочных суждений. Идеал и система оценочных суждений как таковые не имеют познавательного значения. Смысл и па- значение их состоит именно в том, чтобы сказать людям, что нужно делать, что нужно одобрять и что порицать. Поэтому идеал может быть живым, действенным, может возбуждать и направлять людей, или он вообще пе имеет никакого смысла, является мертвым. И вопрос о том, является ли данный идеал живым или мертвым, решает не ученый, не логическое доказательство, а совокупность условий общественной жизни, определяющих веру социальных масс. Из истории мы знаем немало примеров, когда строго и логично построенные идеалистические системы оставались мертвыми и когда, наоборот, простая, безыскусственная и с научной точки зрения даже мало- фундированная идея вызывала потоки социального энтузиазма и покоряла миры. Очевидно, что дело создания живого идеала не в его научном доказательстве, не в построении внутренне обязательной системы суждений ценности исходя из постулированного ндеала, а в провозглашении идеи, которая падает на благоприятную почву. Ho в таком случае это не дело ученого как такового. М[ожет] б[ыть] тот или иной ученый, зная хорошо обстановку и обладая достаточной интуицией, легче, чем кто-либо другой, сможет формулировать такую идею. История этого не подтверждает, однако. Ho если бы это было даже и так, все же, провозглашая новый идеал, такой ученый выполнял бы уже не научную функцию, а иную.

Т[аким] о[бразом] мы приходим к выводу, что научных суждений ценности как суждений, утверждающих ту или иную высшую норму и идеал, быть не может. Поэтому такие суждения не могут быть и элементом науки.

Ho науку создают люди, а люди, как мы отмечали уже, по самому существу своему склонны к выражению суждений цеНности. Поэтому суждения ценности постоянно проникают и в науку. Проникают они и в социально-экономическую науку. Они проникают очень часто бессознательно. Ho мы уже говорили, что многие экономисты и совершенно осознанно и принципиально защищают такие суждения, думая, что они при этом не выходят из рамок науки и не лишают свои выводы общезначимости. Мы полагаем, что во всех случаях, когда сознательно или бессознательно суждения ценности вводятся в социальную экономию, для этого нет никаких научных оснований, что доказательства, приводимые в пользу суждений ценности, неосновательны, что внедрение их в социально-экономические науки является результатом смешения теоретической и практической точки зрения и что от такого смешения точек зрения наука только теряет, пичего не приобретая. Краткий обзор основных форм й случаев введения суждений ценности в экономические науки подтвердит наши .¹¹*

обсуждение которых, тем не менее, суждения ценности все же играют огромную роль. Возьмем, например, вопрос о проценте на капитал. Всем известна страстная борьба около этой проблемы. Ho очень часто даже в

самую постановку ее вносится уже оценочный момент ^[126]. Так, выдающийся американский экономист Кларк, приступая к исследованию проблемы распределения, открыто заявляет, что если нельзя доказать неизбежпости процента, исходя из самой природы хозяйственной жизни общества, то взимание его оказывается величайшей пе- справедливостыо и капитализм не имеет никакого оправдания. Некоторые авторы вносят, и притом совершенно· сознательно, оценочный момент в основу всех, даже чисто теоретических построений социальной экономии. Так, например, Туган-Барановский полагает, что значение практических интересов в сфере социально-экономической действительности так велико и опи так различны, что экономист становится всегда перед проблемой, с точки зрения чьих интересов он должен изучать явления. Если с точки зрения интересов того или иного отдельного класса, то он должеп признать правомерность существования не одной, а мпогих социальных экономий. Действительно, как он должен поступить даже в таком сравнительно простом вопросе — является ли заработная плата доходом или расходом? C точки зрения интересов pa бочего — она доход, а с точки зрения капиталиста — расход. И выход, обеспечивающий единство экономической науки, он видит лишь в том, чтобы при построении ее встать па оценочную, высшую этическую точку зрения, на точку зрения принципа равноценности человеческой личности. Эта высшая точка зрения во всех случаях дает возможность возвыситься над сепаратными групповыми и классовыми интересами и приобрести «твердую почву для построения общеобязательной экономической науки»^[127].

Однако было бы пецелесообразно заниматься выясне нием роли и соотношения теоретических и оценочно практических построений в совремепной социальной эко номии. Роль суждений ценности и в ней очепь велика. Ho в отличие от прежнего времени во второй половине XIX в. вопрос о месте и значении теоретических суждений ценности в социальной экономии был поставлеп как самостоятельная методологическая проблема. Эти два типа суждений были разграничены. Следовательно, если

исключить случаи бессозпательных ошибок, можно полагать, что то или другое место обоим суждениям отводится различными авторами в их построениях вполне сознательно. B силу этого представляется гораздо более целесообразным остановиться на общем выяснении вопроса о теоретических суждениях и суждениях цепности именно как общей методологической проблемы.

Обсуждение вопроса о теоретических суждениях и суждениях ценности нашло место преимущественно B немецкой литературе конца XIX и начала XX в.¹³*

и их последователей развернулась работа по исследованию социального хозяйства в его многообразном историческом становлении. B данной связи мы не будем останавливаться на методе и результатах работ исторической школы специально. Отметим лишь, что самое формирование исторической школы в противовес классической было фактом огромного значения для развития методологии социальной экономии. Это формирование, происходившее под знаком оппозиции классикам, потребовало, по существу, в истории социальной экономии впервые отчетливого и критического осознания самой проблемы метода экономического исследования. Однако нас пока интересует специальный разрез в борьбе экономических течений, разрез, связанный с соотношением и ролыо чисто теоретических и оценочно-практических суждений. И мы aa- коичпм данную часть настоящего экскурса еще указанием на выступлеиие Маркса.

Если Сисмонди и Лист, отвергпув общественные идеалы классиков, дали только толчок развитию исторического направления политической экономии, то Маркс теоретически встал полностью на положения классиков, развил их и, развивая, трансформировал. Ho вместе с тем Маркс пришел к совершенно ппым выводам в оценке капиталистического общества. Под влиянием идей Гегеля и отчасти позитивизма²²* он стоит всецело на точке зрения относительности всякого исторического данного общественного строя. Стоя на этой почве и исследуя, как и классики, капиталистический строй, он вскрывает его внутренние противоречия, приходит к выводу о неизбежном его крахе и намечает контуры будущего социалистического u точнее коммунистического строя, борьбу за который OH считает и своим общественным идеалом. Как и классики, следовательно, Маркс наряду с глубокими теоретическими изысканиями приходит к оценочным практическим заключениям. Ho если классики дали апологию капиталистического строя, то Маркс, наоборот, его жесточайшую критику и апологию коммунизма. Как и классики, Маркс полагает, что его оценочные выводы целиком вытекают иа сго теоретических изысканий, хотя мы знаем, что его теоретические изыскания появились значительно позднее, чем он провозгласил осуждение капитализму и апологию коммунизму. Коммунистический манифест Маркса и Энгельса появился в 1848 r., в то время как первая работа, излагающая экономические взгляды Маркса—«К критике политической экономии»— появилась лишь в 1859 r., первый том «Капитала» в [1867], второй и третий — в [1885,1894],уже после смерти Маркса. B отличие от классиков Маркс уже отчетливо различал сущность чисто теоретического объективно научного исследования и оценочно-практических суждений, отражающих лишь идеологию автора. Тем большее значение приобретает его уверенность, что его выводы относительно капитализма и коммунизма вытекают из его теоретических построений и что провозглашаемый им социализм в отличие от утопического есть научный социализм.

Предшествующий экскурс убеждает нас в том, что до второй половины XIX в. в социальной экономии нет сознательного и отчетливого разделений и различения тео- ретпческих суждений и суждений ценности или практических. Как правило, авторы убеждены, что те суждения, которые фактически являются суждениями ценности, являются столь же научными и обоснованными, как и те, которые являются суждениями теоретическими. Фактическая роль суждений цепности в социальной экономии прошлого чрезвычайно велика. Они служат одной из основных плоскостей, в которых происходит борьба идей. Эта борьба идей имеет поэтому характер борьбы мировоззрений. Вместе с тем те или иные практические суждения выступают в качестве стимула для чисто теоретических изысканий. Огромная роль суждений ценности и необычайная склонность к высказыванию их, как это очевидно, вытекает из глубочайшей связи социальной экономии с практикой и интересами общественной жизни, а также из того, что именно эти суждения ближе и теснее всего выражают практические интересы людей.

Несомненно, роль суждений ценности фактически не менее велика и в социальной экономии последующего, и в частности нашего, времени. Достаточно указать на острую борьбу экономистов около вопросов государственного вмешательства и свободы хозяйственной деятельности, трестирования и синдицирования, протекционизма и фритредерства. Ho если эти вопросы сами по себе до очевидности связаны с непосредственными практическими интересами, то легко указать и другие вопросы, которые, казалось бы, по существу имеют более ясно выраженный теоретический характер и в .

*