5. 3. 1. ВОЗРАСТ И СВЯЗАННАЯ С НИМ ДЕЕСПОСОБНОСТЬ

Из смысла брака, который включает в себя и договорные нача­ла, и духовную основу, с необходимостью вытекает главное усло­вие, которое заключается, во-первых, в наличии у сторон ясного понимания того, какие права они получают и какие обязательства на них возлагаются вследствие заключения брака, во-вторых, в наличии свободной воли при даче согласия на вступление в это правоотношение.

В гл. 50 Кормчей говорится, что совершающий брак "весть при им о хотящих браку сочетатися, в первых да увесть ... — аще своим вольным произволением, а не принуждением ради от родителей и сродников или от господней своих ... сочетатися хотят..."[396].

Повесть временных лет подчеркивает, что когда князь Влади­мир хотел жениться на дочери полоцкого князя Рогнеде, он обра­тился к родителям Рогнеды, которые дали ей право выбрать мужа между Владимиром и Ярополком, на что она четко сформулирова­ла свой отказ на брак с князем Владимиром: "...не хочу разути сына робичича'[397]. И в связи с этим представляет интерес берестяная гра­мота № 377 (стратиграфическая дата — последняя треть XIII в.): "От Микиты к Анне. Пойди за меня — я тебя хочу, а ты меня; а на то свидетель Игнат Моисеев"[398]. Известный историк А. В. Арцихов— ский полагает, что это — "первое древнерусское любовное письмо. Оно прямо начинается с брачного предложения. Жених пишет за­тем о своих чувствах, а также о чувствах невесты, в которых он уверен"2.

Представляется, что берестяная грамота № 377 иллюстрирует собой юридическую форму брачного предложения жениха невесте, изложенного в письменной форме. Сразу обращает на себя внима­ние тот факт, что брачное предложение в своем текстуальном вы­ражении и употреблении понятий очень сходно с брачным предло­жением Владимира к Рогнеде, изложенное в Повести временных лет: "Хочу пояти дщерь твою собе в жены", и ответ Рогнеды в виде от­каза от брачного предложения: "Не хочу разути сына робичича, но Ярополка хочу"[399].

Если с таким предложением у князя Владимира выступал по­сол, то очевидно, что Микита, будучи простым человеком, обошелся обычной письменной формой предложения. И это объяснимо. В бо­гатых родах и семьях дочери проводили свою юность до замуже­ства, как правило, вдали от людских глаз, проживая отдельно в спе­циально отведенных для этого помещениях — в теремах. В таких условиях, когда будущие супруги практически не знали друг друга, процедуры сватовства обретали еще помимо символического смыс­ла и рациональную основу, позволявшую жениху окончательно оп­ределиться со своим выбором. "Замкнутость" дочерей в таких ро­дах предполагала сложные согласительные процедуры в браке. Это подчеркивается в древнерусской "Пчеле": "В мутнее воде не виде— ти дна, а в невесте не разумети истины"[400]. Другое дело — простые люди. Возможности встречи жениха и невесты были гораздо шире в силу высокой степени интеграции в общину. Это было вызвано их совместным нахождением при выполнении каких-либо работ, а также в дни праздников и гуляний. Такая ситуация давала возможность определиться со своими чувствами. Берестяная грамота № 377 яв­ляется текстуальным выражением волеизъявления Микиты всту­пить в брак с Анной. Очевидно, между Микитой и Анной были ка­кие-то ранее установленные устные договоренности, позволяющие Миките уверенно заявлять в письме о встречном желании Анны выйти за него замуж. Таким образом, берестяная грамота является не просто любовной запиской, а видом брачного предложения, из­ложенного в соответствующей форме. Свидетелем желания заклю­чить брачный союз в письме выступает Игнат Моисеев. Если бы это была просто любовная записка, то Микита вряд ли стал бы опираться на свидетеля, Игната Моисеева, в таком интимном вопросе. Такое письмо помимо формы брачного предложения, иллюстрирующего согласие на брак сторон, его заключающих, могло в дальнейшем стать и письменным доказательством в судебном споре в случае возмож­ного отказа на заключение брака Микитой.

В-ст. 24 Устава князя Ярослава предусматривается церковная ответственность в виде штрафа родителям за насильственную вы­дачу замуж дочери или женитьбу отрока, т. е. сына. Ответственность наступает, если дочь или сын, противясь браку, что-то сотворят с собой, покончат жизнь самоубийством или попытаются этот замы­сел осуществить на деле. В праве литовском и чешском за самоволь­ный выход девушки замуж предусматривалась ответственность непосредственно для девушки. Она лишалась приданого[401]. Как ви­дим, желание заручиться согласием родителей на заключение бра­ка было вызвано отнюдь не глубокими дочерними или сыновними чувствами, а более прозаичными прагматическими соображениями имущественного характера. Но, очевидно, это касалось лишь только той части населения, которой было что терять, не заручившись та­ким согласием. В среде неимущих классов, предположительно, все- таки личные симпатии были главными при выборе будущей супру­ги. Представляется, что в связи с этим Русская Правда помимо су­хих норм закона имеет и некоторые "романтические" статьи. На­пример, как можно объяснить наличие нормы права, говорящей об основаниях установления обельного холопства, среди которых есть брак свободного с рабыней без заключения договора с ее хозяином. Ведь для того, чтобы добровольно лишиться свободы, нужны очень сильные чувства, и, как видно из наличия такой статьи, мужчины романтического склада были известны и далекому Средневековью. Совершенно иной была ситуация, когда свободная женщина выхо­дила замуж за холопа. Как ни странно, она в этом случае не теряла своей свободы. О потере свободы женщиной в таком случае нет никаких намеков ни в законодательстве X—XII вв., ни в более по­здний период времени. Так, например, духовная Остафия Ананье­вича XIV в. называет жен холопов свободными людьми[402].

Несомненно, главным основанием понимания сути брака, как таинства, так и договора, является достижение определенного воз­раста, дающего возможность ясного сознания.

Византийская Эклога таким возрастом определила для муж­чин 15 лет, для женщин — 13 лет.

5.3.2.