ГЛАВА VI Верховная власть

і

Власть, вообще, есть воля, имеющая право повелевать. C юри­дической властью неразлучно соединена и сила приводить свое ре­шение в исполнение, ибо юридический закон есть закон принуди­тельный.

Власть всегда присваивается известному лицу. Без лица она не­мыслима, ибо только единичное лицо может решать и действовать. Она может принадлежать и нескольким лицам вместе; тогда необ­ходимо установление способов совокупного решения, так чтобы воля была одна. Таким образом, всякая власть заключает в себе два эле­мента: юридический элемент, право, составляющее существо влас­ти, и лицо или лица, облеченные правом; они определяют форму власти.

Власть может быть частная и общественная. Первая принадле­жит частному лицу над другим лицом; таковы власти семейная и господская. Вторая принадлежит союзу, или обществу, над его чле­нами. Здесь лицо, облеченное властью, является органом и предста­вителем целого; оно действует во имя общей цели. Право принадле­жит ему не как лицу, а как органу целого.

Всякий постоянный союз основан на подчинении членов цело­му; без этого нет союза. Поэтому во всяком союзе существует об­щественная власть; а так как союзы различны, то и власти могут быть различны.

Общественная власть может быть патриархальная, гражданская, церковная, государственная. Патриархальная власть в более обшир­ных формах кровного союза, как-то: в роде и племени, получает общественное значение; но при этом всегда сохраняется и частный характер, ибо таков, по существу своему, характер самого кровного союза. Гражданская власть установляется в частных союзах, кото­рые образуются в гражданском обществе, как-то: в товариществах и корпорациях.

Необходимость верховной власти доказана выше. Она вытекает из необходимости установить в обществе прочный порядок обще­жития. Люди соединяются в союзы; каждый союз имеет известную власть над своими членами, ибо без этого нет общего действия. Если, как всегда бывает в обществе, существуют различные союзы, то и они, естественно, могут приходить в столкновение между собою. Если нет власти, владычествующей над всеми, то общественный порядок невозможен. Эта власть и будет верховная. Если она под­чинена другой, то последняя будет верховная, но верховная власть все-таки будет. Союз, владычествующий в юридической области, есть союз государственный, а потому верховная власть есть власть государственная.

To же требование вытекает из необходимости подчинения част­ных целей общественной. B этом состоит благо всякого союза, та высшая цель, для которой он установляется. Для исполнения этой задачи необходима единая верховная воля, господствующая над част­ными стремлениями членов. Одним словом, прочность порядка и подчинение целей требуют установления власти, которой принад­лежало бы верховное решение.

Признаки верховной власти вытекают из самого существа госу­дарства и из отношения верховной власти к другим элементам по­литического союза.

1) Из понятия о государстве, как едином целом, следует, что верховная власть должна быть .

может принадлежать только целому или представителю целого, а не какой-либо части; но целое едино. Это единство выражается в единстве владычествующей воли. Если будут две воли, независи­мые друг от друга, то каждая из них будет принадлежать не целому государству, а известной его части; следовательно, каждая часть бу­дет составлять отдельное государство. Это и бывает в сложных го­сударствах, при распределении верховной власти между союзом и отдельными штатами. Если же различные воли состоят в такой за­висимости друг от друга, что верховная обязательная для всех воля установляется их соглашением, то последняя и будет единая вер­ховная воля; тогда верховная власть присваивается совокупности органов.

Из этого ясно, что единство верховной власти должно быть по­нимаемо не в смысле единства лица, облеченного властью, а лишь в смысле единства юридического начала, или существа верховной вла­сти, выражающегося в единстве владычествующей воли. Только в чистой монархии верховная власть сосредоточивается в едином фи­зическом лице; в аристократии она присваивается нескольким, в де­мократии всем. Как увидим ниже, верховная власть имеет различ­ные отрасли, которые могут распределяться между различными орга­нами, так чтобы совокупная их деятельность образовала общую систему, управляемую общей волей. B этом смысле говорится, что верховная власть может быть

2) Из понятия о государстве, как союзе, образующем юридичес­кое лицо, связанное постоянным законом, следует, что верховная власть, как неотъемлемая принадлежность государства,

и . Физические лица, ею облеченные, могут меняться.

но существо власти, как учреждения, сохраняется непрерывно. B этом смысле в старинном французском праве было изречение: ко­роль не умирает (le roi ne meurt pas). Вследствие этого все права и обязанности предшественника непосредственно переходят на пре­емника. Последний связан действиями предшественника, как будто это были собственные его действия. Оттого законные правитель­ства признают обязательства даже правительств революционных, которые временно держали в руках верховную власть.

3) Так как государство есть союз самостоятельный, то и верхов­ная власть независима от какой-либо другой: это — власть

. Мы видели, однако, что не всякое государство в действитель­ности пользуется полной независимостью. B полусамостоятельных государствах верховная власть не вполне державная; но так как здесь подчинение неполное и в некоторых отношениях власть остается независимой, то она сохраняет государственный характер. Степень подчинения может быть разная. Иногда подчиненная власть лиша­ется права войны и мира, а также дипломатического представитель­ства. Иногда же самое установление власти требует утверждения покровительствующей державы. Таковы были отношения Сербии и Дунайских княжеств к Оттоманской Порте до последней войны. Та­ково и ныне положение Болгарии.

4) Так как в государственном союзе с юридическим началом соединяется нравственное, то и верховная власть, как представи­тельница высшего нравственного порядка, освящается нравствен­ным законом. B этом смысле она считается . Ha этом ос­

нована связь ее с религией и церковью.

5) Будучи источником всякого положительного закона, опреде­ляющего права и обязанности граждан, она в отношении к после­дним является . Ей должно быть оказано полное пови­

новение.

6) Верховная власть существует для общего блага и действует во имя общего блага. Ho окончательным судьею в этом деле являет­ся только она сама. Поэтому она . Всякий ответ­

ственный орган перестает быть носителем верховной власти; он ста­новится подчиненным.

7) Так кактерритория во всем составе, со всем, что в ней обрета­ется, составляет принадлежность государства, то верховная власть простирается на все, что находится в этих пределах. B этом смысле она признается .

му праву, корона, в случае тяжбы, если не явится от нее поверен­ный, не может быть осуждена за неявку; она признается всегда при­сутствующей. To же значение имеет зерцало в наших присутствен­ных местах. Распространяясь на все, она исключает всякую другую, независимую от нее власть. Оттого чужестранная власть не может иметь прав внутри территории. Мы видели исключения, проистека­ющие из начала экстерриториальности. Ha том же основании не признается и существовавшее прежде право убежища.

Наконец, 8) так как верховная власть представляет волю госу­дарства, как единого целого, и распространяется на все, то всякая частная власть, установленная для государственных целей, является только органом верховной власти и от нее заимствует свою силу. Поэтому верховная власть есть

. Подчиненные власти от нее получают право повелевать и действуют от ее имени. Так, судья от имени верховной власти про­износит свой приговор. Ho представляя союз государственный, вер­ховная власть не есть»источник тех частных властей, которые при­надлежат к другим союзам, находящимся в пределах государства. Так, религиозные власти основаны на добровольном подчинении верующих; существо их определяется церковными постановления­ми, а не государственными законами. Последние определяют толь­ко юридическую их сторону, которая через это становится обяза­тельной для граждан. Верховная государственная власть не есть ис­точник и семейной власти; она установляет лишь общие нормы семейного права; для приобретения действительной власти нужен частный гражданский акт, исходящий от свободной воли лиц или от частных их действий. Смешанный характер имеют корпоративные и местные власти. C одной стороны, они являются представителями частных союзов и местных потребностей; с другой стороны, они не только получают власть свою от государства, но сами становятся в некоторых отношениях органами государственной власти. Этот двой­ственный характер выражается в различном устройстве местного управления.

Таковы признаки верховной власти, вытекающие из самого су­щества государственного союза, которого она является представи-

телем, независимо от той или другой ее формы. Совокупность при­надлежащих ей прав есть (Machtvollkommenheit), как

внутреннее, так и внешнее. Юридически она ничем не ограничена; она может делать все, что считает нужным для общего блага. B этом отношении она не подчиняется ни чьему суду, ибо, если бы был высший судья, то ему принадлежала бы верховная власть. Она источник всякого положительного закона, который она может уста­новлять, изменять и отменять по усмотрению. Она верховный судья всякого права, ибо право определяется законом, а закон установля­ется верховной властью. Наконец, она источник всякой государ­ственной власти и верховный судья всех других властей. Одним словом, это власть в юридической области полная и безусловная. Эта полнота власти называется иногда абсолютизмом государства, в отличие от абсолютизма князя. B самодержавных правлениях мо­нарх потому имеет неограниченную власть, что он единственный представитель государства, как целого союза. Ho и во всяком дру­гом образе правления верховная власть точно так же неограничен­на. Англичане называют парламент всемогущим. Это полновластие не составляет принадлежности того или другого образа правления; оно существует при всяком образе правления, ибо неразлучно с са­мым существом государства, как верховного союза.

Однако это учение признается не всеми. Многие публицисты считают верховную власть ограниченной по самому ее существу. Ho если мы рассмотрим те ограничения, которыми думают связать юридическое полновластие государства, то увидим, что они совер­шенно несостоятельны, чем еще более подтверждается правильность нашего взгляда. Некоторые публицисты ограничивают верховную власть прирожденными правами человека. Это — учение, идущее от Французской революции, разделяемое даже такими значитель­ными публицистами, как Бенжамен Констан. Мы уже разбирали эту теорию и убедились, что она не выдерживает критики. Bce права членов государства суть права гражданские, определяемые положи­тельным законом, а закон установляется верховной властью, кото­рая является, таким образом, верховным судьею всякого права. Дру­гие писатели признают то же ограничение в более широкой форме: над положительным законом они воздвигают закон естественный, с которым верховная власть всегда должна сообразоваться. Ho в го­сударстве действует не естественный закон, подлежащий самым раз­нообразным толкованиям, а положительный, обязательный для всех.

Единственный законный и обязательный толкователь естественно­го закона, в приложении кданному обществу, есть верховная власть, и все обязаны подчиняться ее толкованию. Притом она может и уклоняться от отвлеченных требований естественного закона во имя общего блага, которое для государства есть высший закон. Вслед­ствие этого третьи ограничивают верховную власть началами обще­го блага, или государственной цели. По этой теории, государствен­ная власть может повелевать только во имя общего блага и не мо­жет выходить из этих пределов. Ho общее благо, по существу своему, есть начало изменчивое и еще более подверженное колебаниям и толкованиям, нежели естественный закон. Здесь опять верховная власть является единственным законным судьею того, что требует­ся общим благом. Каждый может думать, что он хочет, но каждый обязан свое личное толкование подчинить сознанию государства, выраженному верховной властью. Нет сомнения, что верховная власть должна действовать для общей пользы, руководствоваться естественным законом, то есть требованиями правды, уважать пра­ва граждан, вытекающие из прирожденной человеку свободы; но так как это власть верховная, над которой нет высшего судьи, то это обязанности нравственные, а не юридические. Она остается верхов­ным судьею своих прав и обязанностей, вследствие чего всякие ее ограничения могут быть только нравственные, а не юридические. Будучи юридически безгранична, верховная власть находит предел как в собственном нравственном сознании, так и в совести граждан, которая не подлежит принуждению. 06 этом уже говорено выше.

Без сомнения, такая безграничная власть может быть употреб­лена во зло, все равно, будет ли она вверена одному лицу, несколь­ким или всем. Большинство может точно так же злоупотреблять своим правом, как и самодержавный монарх. Ho против этого нет средства. Злоупотребления неизбежны везде, где есть люди, и ка­кой бы ни был учрежден контроль, так как он вверяется людям, то открывается возможность злоупотреблений. Quis custodiet ipsos custodes? Как бы ни громоздились власть над властью и контроль над контролем, все же необходимо прийти, наконец, к власти, над которой нет суда, и это будет власть верховная. Задача государ­ственного устройства заключается в том, чтобы предупредить по возможности злоупотребления, поставив власть в такие руки, от ко­торых менее всего можно их ожидать. Ho это определяется не од­ними общими соображениями; устройство власти зависит от исто-

4 — 3894 рических данных, от юридического и фактического состояния об­щества.

Из неограниченности верховной власти следует, что восстание против верховной власти, как таковой, никогда не может быть

. C юридической точки зрения, это может быть только фактом, нарушающим право, то есть преступлением. Поэтому восстающие против верховной власти всегда наказываются справедливо, ибо они нарушают право в самом высшем его проявлении. Тем не менее такое нарушение права не всегда может быть безусловно осуждено. Если верховная власть не имеет юридических границ, то она, как сказано, имеет границы нравственные, и хотя, юридически, она сама остается судьею своих поступков, хотя самый нравственный закон требует повиновения во имя высшего порядка, однако есть крайние случаи, когда выступление из всяких нравственных границ со сто­роны власти если не оправдывает юридически, то нравственно из­виняет восстание. Поэтому мы видим случаи, где подобные восста­ния поддерживались даже законными правительствами. Таково было, например, восстание греков против Оттоманской Порты. Револю­ции можно рассматривать и с точки зрения общественной пользы. Как исторические факты, они могут иметь полезные или вредные последствия для народа. Так же как право и нравственность, обще­ственная польза составляет один из существенных элементов госу­дарственной жизни, и как таковой, дает материал для суждения. Таким образом, значение революций можно обсуждать с разных сто­рон; но каково бы ни было суждение, юридическая точка зрения остается непоколебима. Они могут быть полезны или вредны, нрав­ственны или безнравственны; но правомерны они никогда не могут быть. Возмущение против верховной власти не может быть правом.

Иначе ставится вопрос при восстании против власти ограничен­ной, когда она выходит из пределов, поставленных ей законом, на­пример, когда в ограниченной монархии король нарушает консти­туцию. Примеры подобного рода представляют обе английские ре­волюции, а также июльская революция во Франции. Сюда же относится и отложение Североамериканских Штатов от Англии. Здесь сама власть нарушает право, а потому восстание есть только средство защиты. Однако и тут уважение к общему благу требует, по возможности, воздержания от употребления силы. Народ, кото­рого права нарушаются, имеет, несомненно, право восстать во имя закона; но общее благо налагает на него нравственную обязанность испытать все средства для восстановления законного порядка, преж­де нежели прибегнуть к оружию, ибо низвержение законной власти во всяком случае производит глубокое потрясение в государстве.

Наконец, может быть поставлен вопрос о праве восстания, или сопротивления, в случае уступки области одним государством дру­гому. Этот вопрос не может практически возникнуть в случае вой­ны, ибо, если бы область имела возможность защищаться, то она не была бы уступлена. Вопрос возникает, когда область уступается доб­ровольно, по политическим соображениям. B этих случаях новей­шее международное право требует согласия жителей. Так было по- ступлено приуступке Ниццы и Савойи Франции. Ho если быуступ- ленная область не изъявила согласия и взялась за оружие, чтобы отстоять свою независимость, то подобное восстание нельзя было бы назвать возмущением против верховной власти, ибо прежняя власть, уступая свои права, лишается их, а новая власть еще не при­обрела законного титула. Здесь вопрос, за отсутствием высшего су­дьи, решается только силою.

Сходный с этим вопрос возникает ныне в Англии. Внесенный Гладстоном билль об ирландском самоуправлении, несомненно, со­здает новое государство с самостоятельной политической властью. Жители подчиненных1 этому государству областей, не желающие войти в его состав, имеют ли право взяться за оружие, чтоб отстоять свою независимость? Консервативная партия, держась чистых анг­лийских преданий, идущих от Великой хартии, отвечает на этот воп­рос утвердительно. Бывший первый министр, лорд Солсбери, выра­зил это очень рельефно: «они обязаны повиноваться, но это — по­виновение граждан, а не рабов. Вы имеете право ими управлять; вы не имеете права их продавать». Приверженцы Гладстона, напротив, отрекаясь от всех преданий и учений либеральной партии, пропове­дуют безусловное повиновение.

Таково существо верховной власти. Переходим к лицу, ею обле­ченному, или к субъекту верховной власти.

Лицо, облеченное верховной властью, является органом и пред­ставителем государственной воли. Оно держит власть по публично­му, а не по частному праву, не как собственность, а как должность, во имя общественной цели. Власть принадлежит, следовательно, не лицу, как таковому, а месту или сану, им занимаемому, то есть лицу юридическому, которого физическое лицо есть только представи­тель. Поэтому и права принадлежат ему единственно потому, что

оно принимает на себя обязанности, сопряженные с саном. Таково существо всякой общественной власти, а потому и власти верхов­ной, хотя последняя не знает над собою судьи, принуждающего ее к исполнению обязанностей.

Кто может быть субъектом верховной власти? Ha этот счет су­ществуют различные теории. Подробный разбор их относится к ис­тории политических учений1. Здесь мы должны вкратце упомянуть о главных. Философия права нового времени представляет последо­вательное и полное их развитие.

Первую теорию мы находим у писателей, исходящих от начала общежития, Гуго Гроция, Гоббса, Пуффендорфа и других. Верхов­ная власть, по их учению, составляет необходимую принадлежность общества, как целого; общество же составляется договором лиц. Сле­довательно, верховная власть первоначально принадлежит народу, который волен перенести ее на то или другое лицо. Заключая дого­вор об установлении государства, народ может избрать какой угод­но образ правления; но раз связавши себя, передавши свои права установленной им верховной власти, он уже не вправе взять их на­зад.

B этой теории справедливо то, что если верховная власть при­надлежит народу и он добровольно переносит ее на то или другое лицо, то он тем самым связывает себя, подчиняясь постоянному порядку и установленной им высшей власти. Отныне только этой власти принадлежит право изменять закон. Точно так же, если са­модержавный монарх дает конституцию, то он тем самым лишается права изменять ее самовольно. Ho в этой теории несправедливо то, что верховная власть первоначально принадлежит народу. Это пред­полагает, что государство всегда составляется из рассеянных лиц, на основании договора, между тем как обыкновенно оно возникает из других союзов. B первоначальном союзе, в семействе, существу­ет уже естественная власть. Никакое общество не может держаться без власти, а потому образование государств на основании договора составляет не правило, а исключение.

Другие последователи теории договора идут еще далее: призна­вая верховную власть первоначально принадлежащей народу, они отрицают у него право отчуждать ее и переносить на другие лица. По этой теории, верховная власть всегда принадлежит народу, ибо свобода неотчуждаема. Лица соединяются в общества единственно для охранения своих прав и для достижения личных целей. B этих видах установляются правительства, которые народ всегда имеет право сменить, когда они уклоняются от своего назначения. Право­мерное государство есть, следовательно, только демократическая республика.

B этом учении государство представляется в виде товарищества, которое образуется и поддерживается доброй волей членов. Ho по­добный союз не составляет единого тела, цельного организма, гос­подствующего над членами. Здесь нет обязанности подчинения, ина­че как добровольно на себя принимаемой отдельным лицом. После­довательно проведенное, начало неотчуждаемости личного права приходит к тому, что каждый человек, в каждую данную минуту, остается судьею своего повиновения, взвешивая те выгоды и невы­годы, которые он извлекает из общежития. Это не что иное, как анархия.

Вследствие этого защитники народного полновластия, как Рус­со, допускают отчуждение отдельным лицом естественной своей свободы и всех проистекающих из нее прав, но лишь в пользу об­щества, как целого, которого оно остается свободным членом, участ­вующим во всех решениях, а отнюдь не с перенесением верховной власти на те или другие физические лица. Ho раз допускается от­чуждаемость естественной свободы, то на каком основании ограни­чивать устройство государства известной формой, и притом совер­шенно неосуществимой в том виде, в каком она требуется последо­вательным проведением этих начал? Признавая полное отчуждение свободы, невозможно утверждать вместе и ее неотчуждаемость1. B действительности государство, как единое тело, образуется не все­целым отчуждением личной свободы, а подчинением ее высшему началу, во имя обязанности. Государство представляет высший по­рядок, господствующий над людьми и связывающий следующие друг за другом поколения в один постоянный союз. Существующее по­коление есть не более как звено в этой цепи; оно является времен­ным представителем союза и может быть таковым лишь настолько, насколько оно к тому способно. Поэтому в самых демократических республиках, даже при непосредственном участии народа в правле­нии, личное право не господствует исключительно; оно всегда ог-

разбор теории Руссо.

раничивается началом способности, то есть сознанием высших на­чал. Вследствие этого женщины и дети везде исключаются из прав­ления, между тем как, в силу личного права, они должны иметь политические права, так же как они имеют права гражданские. Ho непосредственные демократии, которые, по учению Руссо, суть един­ственные правомерные государства, занимают в истории государ­ственных форм весьма небольшое место. Рядом с ними существова­ли и существуют не только представительные демократии, но и чи­стые и смешанные монархии, которые составляют точно такие же государства, с такой же верховной властью, признанной законной самим народом. Отрицая юридическую возможность всех подоб­ных государств, теория народовластия становится в противоречие с очевидными фактами, и этим она сама себя осуждает. Каково бы ни было происхождение политической теории, умозрительное или опыт­ное, во всяком случае, она должна объяснить все существующие явления. Если же она не прилагается к целому разряду фактов, то, очевидно, она недостаточна или одностороння. И точно, в разбира­емом учении нетрудно обнаружить внутреннее противоречие. B дей­ствительности наследственная монархия может более соответство­вать нравам, понятиям, интересам известного народа, а между тем, признавая за народом верховную власть, это учение лишает его права установить в государстве ту власть, какая ему нужна.

Эта односторонность проистекает из того, что в основание госу­дарства полагается исключительно начало права и упущено из вида начало обязанности. Этот недостаток восполняется другой, совер­шенно противоположной теорией, которая исходит единственно от последнего. Такоиоучение легитимистов. Ониутверждают, что так как государство представляет собою высший порядок, владычеству­ющий над людьми, то верховная власть должна быть независима от воли граждан; она установляется в силу высшего закона, исходяще­го от Божества. B этом смысле верховная власть установляется Бо­гом, и облеченное ею лицо является представителем Божества на земле. Таковым может быть, главным образом, монарх, как лицо независимое от воли народной. Приписывать же верховную власть народу значит извратить все отношения, поставить основание госу­дарства наверху, а вершину внизу.

Последнее справедливо, если за субъект верховной власти при­нять народ, как неорганизованную массу. Граждане, как отдельные лица, следовательно, и как их совокупность, должны повиноваться.

а не повелевать. Ho нет причины, почему народ, организованный как единое целое, не мог бы быть субъектом верховной власти. Пос­ледняя принадлежит целому союзу над членами, а представителем этого целого может быть совокупность способных граждан. Это ус­тройство может быть хорошо или дурно; во всяком случае, оно впол­не правомерно. Иногда оно даже необходимо. Везде, где законная власть, по какой бы то ни было причине, пресекается, граждане в совокупности остаются единственными представителями государ­ства и установляют новую власть по своей воле. Отрицать право­мерность демократического правления значит тоже отрицать целый ряд явлений, о которых мы имеем самые положительные данные; это обличает односторонность теории.

Приверженцы этого взгляда стараются опереться на христианс­кое учение; но последнее говорит только о существе власти, а не о принадлежности ее тому или другому лицу. Поясняя эти отноше­ния, Златоуст прямо это высказывает. «Здесь речь идет не о лицах, а о существе предмета, — говорит он. — Необходимо, чтобы суще­ствовали власти, чтоб одни господствовали, а другие подчинялись, дабы народы не носились туда и сюда, как волны; в этом состоит божественное установление. Поэтому не говорится: «

. а & . Точно так же в Писании гово­

рится, что Богом муж сочетается с женою, не в том смысле, что соединение каждого мужчины с каждою женщиной происходит от Бога, а в том, что Богомустановлен такой порядок жизни»1. B этом смысле от Бога исходит всякая власть, не только княжеская, но и народная. Иного смысла это изречение иметь не может, ибо Боже­ство лично не вмешивается в государственные дела и не выражает своей воли непосредственно. Власть установляется и передается по­ложительным законом, а положительный закон издается людьми, а не Богом. Это — не откровение, а человеческое законодательство.

Таким образом, обе эти теории одинаково односторонни. Одна принимает за основание начало права, другая начало обязанности. Обе поэтому не в состоянии объяснить всех явлений. Опыт практи­ческого их примирения представляет школа скептическая, или ути­литарная. Она утверждает, что всякая власть должна быть уважае­ма, если она полезна. Здесь не исключается никакой образ правле­ния; но единственным основанием власти становится начало практической пользы, очевидно недостаточное для юридической ее твердости, ибо спрашивается: кто же судья этой пользы? Если вся­кий, то это чистая анархия; если же судьею признается известное лицо или лица, то они тем самым облекаются верховной властью.

He практическую, а идеальную цель полагает в основание вер­ховной власти школа доктринеров. Она утверждает, что правомер­ная верховная власть может принадлежать только разуму и правде, которые одни могут повелевать во имя высших начал. Человеческие же власти никогда не могут быть настоящими представителями ра­зума и правды. Поэтому им может принадлежать только фактичес­кое полновластие (souverainete de fait), а не юридическое (souverainete de droit). Это и выражается в таком устройстве, в котором верхов­ная власть никому не присваивается в своей полноте, а распределя­ется между различными органами, принужденными искать совокуп­но общего решения. Ошибка этой теории заключается в том, что субъектом верховной власти может быть только лицо, а не отвле­ченное начало; поэтому и установленное здесь различие между юри­дическим полновластием и фактическим лишено всякого основа­ния. Истинная сторона учения состоит в требовании, чтобы воля была разумна; но распределение верховной власти между различ­ными органами служит только одним из практических способов осу­ществления этой задачи. Никак нельзя сказать, чтобы этот способ был единственным правомерным. При различных условиях эта цель достигается различными путями. Иногда требуется разделение вла­сти, иногда ее сосредоточение. И то и другое одинаково законно. Bo всяком случае, большее или меньшее приближение к идеалу не служит признаком правомерности. Одно составляет вопрос права, другое есть вопрос политики.

Поэтому невозможно согласиться и с точкой зрения Гегеля, ко­торый единственным разумным государственным устройством при­знает расчленение верховной власти на отдельные отрасли и гармо­ническое их сочетание в конституционной монархии. Bce другие политические формы он считает преходящими моментами истори­ческого развития. Ho то, что Гегель называет преходящими момен­тами, в действительности соответствует постоянным элементам по­литической жизни. Из них у одного народа может преобладать один, у другого другой, и этим определяется самое различие субъектов верховной власти. C этой точки зрения, все образы правления оди­наково правомерны, хотя не все обнаруживают одинакую степень развития.

Недостаток всех изложенных выше теорий СОСТОИТ B том, что все они отправляются от одного какого-нибудь элемента, а потому впадают в односторонность. Ho каждая из них заключает в себе известную долю истины и объясняет известные явления государ­ственной жизни. Поэтому требуется их соединение.

Чтобы точнее определить начала, от которых зависит решение этого вопроса, надобно прежде всего различить субъект идеальный и субъект реальный, subjectum commune и subjectum proprium, по выражению Гроция. Кому, по идее, принадлежит верховная власть, это ясно из самого понятия о государстве: она принадлежит цело­му союзу над членами. Следовательно, идеальный субъект верхов­ной власти есть государство. Как верховная власть, по существу своему, едина, так и субъект ее един и всегда один и тот же. Ho государство есть лицо юридическое, или нравственное, то есть иде­альное; это — вечный союз, обнимающий многие поколения лю­дей, которого воля признается непрерывной. Между тем нравствен­ное лицо собственной воли не имеет и само действовать не может; оно всегда должно быть представляемо физическим лицом. Кто же может быть представителем государства?

Государство, как нравственное лицо, составляется из физичес­ких лиц двоякого рода: из правителей и граждан. Одни граждане не составляют государства; они представляют только неустроенную массу, а государство есть цельный союз. Ho точно так же не состав­ляют государства одни правители, ибо целое образуется из членов. Граждане суть члены союза; правители суть органы союза, как це­лого. И те и другие могут быть представителями этого целого, сле­довательно, носителями верховной власти. B правительстве, как орга­не целого, выражается единая владычествующая воля; поэтому ког­да в нем сосредоточивается верховная власть, то естественная его форма есть монархия. Здесь граждане являются подчиненными. На­против, когда верховная власть присваивается гражданам, а прави­тели являются только уполномоченными последних, то государство принимает форму республики. Ho так как в политическом праве, определяющем участие граждан в верховной власти, заключается двоякое начало: свобода и способность, то и в самих гражданах являются элементы двоякого рода: совокупность свободных лиц и избранная часть, то есть способнейшие люди. Каждый из этих эле­ментов может быть представителем целого, следовательно, субъек­том верховной власти. Отсюда две формы республики: демократия и аристократия. Наконец, все эти элементы могут сочетаться в вер­ховной власти; она может принадлежать им в совокупности. Отсю­да смешанная форма, которая может быть также республиканская и монархическая. Таким образом, различием субъектов верховной вла­сти определяются различия государственного устройства: оно мо­жет быть монархическое, аристократическое, демократическое и сме­шанное.

Каждая из этих форм представляет преимущественно один из существенных элементов государства: монархия — единство власти, аристократия — начало законного порядка, демократия — свободу; наконец, в смешанном правлении осуществляется государственная цель — сочетание порядка и свободы, или органическое расчлене­ние государственной идеи, представляющей соединение разнооб­разных элементов. Ho мы видели, что хотя высшая цель государ­ственного развития состоит в полном и гармоническом осуществле­нии его идеи, однако в действительности это развитие сообразуется с жизненными условиями и потребностями народа. B том или дру­гом государстве, на той или другой ступени развития, является пре­обладание того или другого начала, и это преобладание выражается в различии субъектов верховной власти. Поэтому все эти формы идеально правомерны. Верховная воля государства может выражать­ся или в монархе, или в аристократической палате, или в народном собрании, или, наконец, в совокупном решении различных органов. Ho во всяком случае, верховная власть принадлежит лицу или ли­цам не как собственность, а как представителям или органам госу­дарства.

Ho если все эти различные формы идеально правомерны, то спра­шивается: на каком основании приобретается верховная власть в действительности? Почему верховной властью облечено то или дру­гое лицо, физическое или нравственное, а другие обязаны повино­ваться?

Для того чтобы известное лицо считалось носителем верховной власти, необходимо, чтобы в нем соединялись все условия, потреб­ные для существования верховной власти. Эти условия частью фак­тические, частью юридические. Они суть: 1) достаточная сила, что­бы вынуждать повиновение; 2) юридический титул.

Сила составляет фактическое основание власти. Власть прежде всего держится собственной силой. Она не может быть верховной, если она не преобладает над всеми. Если известное лицо не в силах установить в государстве порядок и вынуждать исполнение своих решений, то оно не в состоянии исполнять свои обязанности, как орган государства. Права же даются ему для исполнения обязаннос­тей. Поэтому оно теряет право, как скоро оно не в состоянии испол­нять свои обязанности. Ha этом основании государь, лишившийся престола, изгнанный из государства, перестает быть государем; никто не обязан ему повиноваться, как законному монарху, хотя бы юри­дический титул его остался невредим. Так как власть присваивается не лицу, а месту, то, потерявши место, оно тем самым лишается власти. Наоборот, фактическая власть, не имеющая законного титу­ла, требует себе повиновения уже потому, что она занимает это ме­сто и, стоя во главе государства, одна в состоянии исполнять обя­занности, как орган целого, и вынуждать повиновение. Фактически тот, кто обладает наибольшей силой, естественно становится во главе государства.

Однако фактическая сила недостаточна для утверждения вер­ховной власти, как постоянного и прочного учреждения. И юриди­ческий и нравственный элементы государства требуют, чтобы власть была законная, а не только фактическая. Ha чем же основывается юридический титул верховной власти?

B нормальном порядке юридический титул верховной власти заключается в положительном законе. To лицо, физическое или нрав­ственное, юридически облечено верховной властью, которое полу­чило ее на основании закона, действующего в государстве. По са­мому существу государства, этот порядок должен быть непрерыв­ный. Власть должна приобретаться и передаваться законным образом. Всякое изменение закона можеть быть только делом са­мой верховной власти. Таким образом, требование законного по­рядка, представляющего присущее государству высшее нравствен­ное начало, заключается в том, чтобы этот порядок оставался нена­рушим, чтобы закон изменялся только законным путем. B этом состоит истинное значение начала легитимизма. Изгнанный монарх, как сказано, вовсе не есть монарх; верховная власть не принадле­жит ему, как собственность; он лишается ее, как скоро перестает занимать свое место и исполнять свои обязанности. Ho он остается представителем законного порядка, и если народ хочет восстано­вить нарушенное право, он снова призывает изгнанного князя. B этом состоит юридическое значение

Требование законного порядка до такой степени присуще госу­дарству, что всякая фактическая власть, для того чтобы получить прочное значение, должна приобрести юридическое освящение. При недостатке законного титула она может восполнить его, опираясь на другие элементы государственной жизни. За исключением влас­ти и закона, эти элементы суть граждане и государственная цель. Фактическая власть может сделаться законной или по воле граж­дан, или по требованию общего блага.

Мы видели, что воля граждан может быть выражением воли го­сударства. Таковой она становится по естественному закону там, где нет другой власти, опирающейся на положительный закон. B этих случаях воля граждан может дать юридическое освящение фак­тической власти или по собственному изволению установить но­вую. Ha этом основано утверждение властей, возникших из перево­ротов, всеобщей подачей голосов.

Ho фактическая власть может сделаться юридической и помимо явно выраженной воли граждан, во имя общего блага. Мы видели, что даже случайная власть требует повиновения во имя обществен­ной пользы; таковы временные правительства. Здесь самая польза временная, необходимость сохранения порядка в данную минуту. Ho государство есть союз постоянный и, как таковой, требует проч­ного порядка. Если фактическая власть успела утвердить законный порядок в государстве и прочным образом установить повинове­ние, то тем самым она доказала свое соответствие государственной пользе, или идее государства. Изданный ею закон, недостаточный в своем источнике, ибо проистекает от незаконной власти, получает силу во имя общего блага, и через это самая власть, им определяю­щаяся, приобретает законный титул. Таким образом, если похити­тель престола успеи утвердить законный порядок и обрести пови­новение, то и сам он признается уже законным, а тем более его преемники, получившие престол уже по законному титулу, хотя этот титул в первоначальном своем источнике не имел достаточной юри­дической силы. Время делает незаконный титул законным, в госу­дарственном праве так же, как и в частном, где собственность при­обретается давностью. Ho в последнем случае это делается в силу начал частного права, в первом в силу начал государственных, во имя общего блага, освящающего упроченный порядок.

B государственном праве эти начала получают новое утвержде­ние от международного союза. Признание верховной власти други­ми правительствами дает ей внешнюю законность, которая, присое­диняясь к внутренней, сообщает большую прочность власти. Ho от­носительно самостоятельных государств, признание или непризна­ние верховной власти другими нисколько не изменяет внутреннего ее права. Только полусамостоятельные государства подлежат в этом отношении ограничениям, определяемым международными тракта­тами.

Таковы реальные субъекты верховной власти. Лицо, ею обле­ченное, приобретает качества, свойственные сану.

1) Ему присваивается высшее достоинство — . ибо оно

является представителем высшего порядка, господствующего над людьми. Поэтому цари называются . Римляне говори­

ли о величии римского народа (majestas populi Romani).

2) Оно приобретает право на высшее уважение. Оно становится

. Преступления против него нака­зываются строже, как оскорбления величества (crimen laesae majestatis).

3) He имея над собою высшего судьи, оно

ибо всякая ответственность предполагает высшего. Поэтому само­державные государи признаются ответственными только перед Бо­гом. Точно так же и в конституционных монархиях король призна­ется безответственным. Здесь ответственность за все действия влас­ти принимают на себя министры. Наполеон III признал себя ответственным перед народом; но это было не более как фразой. Юридически подобная ответственность неосуществима, ибо нет за­конного способа подвергнуть ответственности монарха, как носите­ля верховной власти. Последовательное проведение этого начала повело бы к установлению республики вместо монархии.

Будучи безответственной, верховная власть признается

. конечно, не в нравственном смысле, а в юридическом, так же как непогрешимым признается приговор судьи, на которого нет апелляции. Как бы он ни был ошибочен, он считается выражением правды, ибо высшая власть есть высший законный орган правды. B этом смысле английское право признает, что король не может учи­нять неправды: the King can do no wrong.

Как представитель государства, субъект верховной власти обла­дает полнотой права. Ho принадлежащее идеальному субъекту пол­новластие может распределяться между различными реальными субъектами. Это распределение основано на том, что полнота влас­ти заключает в себе многообразные права, которые могут быть при­своены отдельным органам. Верховная власть разделяется на отрас­ли, каждая из которых заключает в себе известную сумму или сис­тему прав. Какие же это отрасли?

У политических писателей мы находим различные деления. Во­обще, насчитывают следующие отрасли: 1) власть учредительная,

то есть право установлять основной закон государства, определя­ющий устройство верховной власти и коренные права граждан;

2) власть законодательная, то есть право установлять общие обяза­тельные юридические нормы; 3) власть исполнительная, или прави­тельственная, то есть право приводить закон в исполнение, или уп­равлять государством на основании законов; 4) власть судебная, то есть право разбирать тяжбы и налагать наказания.

Некоторые публицисты признают только законодательную и исполнительную власть, считая судебную лишь видоизменением последней; другие, напротив, ставят судебную власть наряду с ос­тальными; третьи присоединяют к этому власть учредительную; на­конец, четвертые присоединяют к этому делению еще власть кня­жескую, соединяющую в себе все отрасли и стоящую над остальны­ми, какумеряющее начало.

C последним мнением нельзя согласиться. Власть княжеская не может войти в разделение, ибо это не отрасль власти, а известная ее форма. Мы находим ее у двух писателей: у Гегеля и у Бенжамена Констана. Гегель признает ее третьим моментом в системе властей: момент общий есть власть законодательная, момент частный — власть исполнительная, наконец, момент единичный представляет­ся княжеской властью, которой предоставляется окончательное, лич­ное решение. У Констана королевская власть (pouvoir royal) играет роль умерителя. У обоих она занимает известное место в системе конституционной монархии. Однако и здесь она не составляет осо­бой отрасли, а установляется для приведения к единству различных отраслей власти, которые, образуя отдельные системы, могли бы нарушить государственное единство. Княжеская власть, понимае­мая в этом смысле, не составляет необходимой принадлежности вся­кого образа правления, а потому место ее не здесь, а в учении о конституционной монархии.

Затем представляется вопрос: составляет ли учредительная власть отрасль, отдельную от законодательной?

Нет сомнения, что существует различие между основными зако­нами и остальными. Bo многих государствах установлены для пер­вых особые учреждения. Иногда требуется особое учредительное собрание для изменения основных законов; иногда последние под­вергаются утверждению народа. При таких условиях учредительная власть может рассматриваться как отдельная отрасль верховной вла­сти. При всем том нет достаточного основания ставить ее наряду с властью законодательной и исполнительной. Последние различаются самым содержанием деятельности: первая состоит в праве установ­лять общие нормы, вторая — в управлении государством. Учреди­тельная же власть, так же как законодательная, установляет общие нормы, хотя важнейшие из всех, те, которые служат основанием для остальных. Там, где для этого существуют особые учреждения, они представляют только усиление того же начала, которое требу­ется и для законодательства, именно, участия народа. Поэтому мы учредительную власть можем признать только высшей отраслью за­конодательной, ту, которая определяет права самой верховной вла­сти.

Итак, первая отрасль верховной власти есть власть законода­тельная. Вторую составляет власть исполнительная, или правитель­ственная.

Некоторые публицисты, основываясь на том, что всякая деятель­ность состоит в решении и в исполнении, разделяют совокупную верховную власть на'законодательную и исполнительную. B силу этого начала вторая власть подчиняется первой, как рука подчиня­ется голове. Ho это разделение установляется по форме деятельнос­ти, а не по содержанию, между тем как различные отрасли власти определяются различием содержания. Оно состоит, с одной сторо­ны, в установлении общих законов, с другой стороны, в самом уп­равлении. Закон далеко не обнимает всех решений, а управление не состоит в одном непосредственном приложении законов. Оно огра­ничивается пределами закона, но действует часто совершенно са­мостоятельно. Так, ведение войны, переговоры, заключение мира не определяются и не могут определяться общими законами. Вслед­ствие этого писатели, которые держатся этого разделения, как, на­пример, Локк, признают еще особую власть . именно

потому, что она не подходит под понятие об исполнении. Очевид­но, что федеративная власть не что иное, какуправление государст­вом в сношениях с внешними державами. Ho и в самых внутренних делах правительственная власть не ограничивается простым испол­нением законов. Она сама издает обязательные нормы, определяю­щие способы действия в пределах закона; на этом основано разли-

чие между законами и уставами, или постановлениями (reglements). Bo многих случаях она сама устраивает различные части в подчи­ненных ей учреждениях. Она, в силу данного ей права, по усмотре­нию обстоятельств, разрешает, утверждает и предпринимает раз­личные действия. Наконец, в чрезвычайных случаях она уполномо­чивается действовать и вне пределов закона. Из всего этого очевидно, что эта отрасль власти должна быть названа не . а

. Задача ее состоит в управлении государством на основании и в пределах установленных законов.

Наконец, представляется вопрос: следует ли судебную власть считать отдельной отраслью верховной власти?

Многие этого не признают на том основании, что суд не что иное, как известная форма исполнения. Хотя в новейших государ­ствах судьи независимы от исполнительной власти, однако это раз­деление относится только к подчиненной сфере; собственно же по­литических властей, по этому воззрению, две: законодательная и исполнительная.

Это возражение было бы справедливо, если бы мы приняли раз­деление на власть законодательную и исполнительную. Ho приняв­ши разделение не по форме, а по содержанию деятельности, мы должны судебную власть отделить от правительственной, ибо они имеют две различные сферы деятельности: одна управляет общими интересами государства, другая разбирает права и обязанности граж­дан. Это две стороны государственной деятельности, которые тре­буют особых систем. Важнейшая гарантия права состоит в незави­симости судебной власти от правительственной. Ho так как первая ограничивается решением отдельных случаев, а не общих дел, то она играет меньшую политическую роль, нежели две остальные. Однако она может иметь весьма важное политическое значение: она ограничивает произвол правительственной власти, а иногда решает и высшие конституционные вопросы. Таково, например, положе­ние суда в Соединенных Штатах. Поэтому судебная власть, несом­ненно, должна быть поставлена наряду с другими.

Итак, верховная власть разделяется на законодательную, прави­тельственную и судебную. Эти три отрасли соответствуют отноше­ниям верховной власти к трем остальным элементам государства к закону, к государственной цели и к правам граждан.

Эти отрасли, разделяясь, получают соответствующие им орга­ны. Разделение может быть установлено в самой верховной власти;

но еще чаще оно происходит в подчиненных органах. Из этого об­разуется сложный организм властей и учреждений, который, раз­ветвляясь по всему государству, составляет, однако, нечто цельное и единое, ибо все исходят от единой верховной власти и представ­ляют единую государственную волю в приложении к разнообразию условий и элементов жизни. Верховная власть развивается в систе­му учреждений.