X. ИСКУССТВО БЫТЬ томистом

JVA.K становятся томистами? В какой момент? На эти вопросы ответить непросто. По какой-либо причине философ начинает читать труды св. Фомы Аквинского. Если у него аллергия на эту философскую манеру, то он перестает читать эти произведения и больше к ним не возвращается; однако, если между ним и св.

Вставшего на этот путь человека могут ожидать некоторые неу-добства. Во-первых, начиная с этого момента, «томисты» станут обходиться с ним в соответствии со своими обычаями, которые не всегда можно назвать мягкими.

Во-первых, тот, кто «сделался томистом», скорее всего перестанет существовать для философов рационалистического толка — для «истинных философов». Объясняется это довольно просто. Пытаясь держать под контролем ту лавину книг и журналов по философии, которая свирепствует в настоящее время во всех странах, философ по необходимости должен чем-то жертвовать. Приходится даже, говоря по-простому, выбирать наугад! Но вот находится человек, во всеуслышание заявляющий о том, что он думает так же, как думал некий человек, живший в XIII веке. Лучшего повода для того, чтобы отделаться от него, трудно и подыскать. Он будет отнесен к отжившим свой век томистам нашего времени или, что еще проще, к «неосхоластам», что избавит от необходимости говорить о нем.

Достаточно, однако, открыть любую книгу Жака Маритэна, чтобы убедиться в том, что мы имеем дело с одним из лучших писателей нашего времени. Конечно, этого философа иногда не так-то легко понять, что и оправдывает в какой-то мере тех людей, которым не суждено проникнуть в его идеи, в том, что их не пленил его стиль, всегда свежий, изобретательный, умело сочетающий метафизику и поэзию. Его выводы вам не нравятся? Пусть так, но почему это обстоятельство должно приводить к тому, что произведения Маритэна окружены злобным молчанием? Автор книги «Француз-ская философия между двумя войнами», опубликованной в 1942 году, ничего не говорит о Маритэне, за исключением того, что в его произведениях есть критика философии Декарта.

Таким образом, посвятивший себя томизму человек не должен удивляться своему одиночеству. Даже если его собственная страна не принимает его, то христианский мир достаточно широк и некоторые христианские народы достаточно умны, чтобы услышать то, что его соотечественники слушать не хотят. Такие примеры известны. Если секуляризованная синагога изгоняет человека, то он, возможно, тяжело переживая это в душе, по крайней мере, может обратиться к язычникам. Главное заключается в том, что великий ум всегда сочетается с душевным благородством, и изоляция никогда не вызывает горечи. Пусть же это благородство послужит всем нам примером. Мы можем быть одинокими в нашей собственной стране и непонятыми ею, равно как и той эпохой, в которую нам довелось жить, однако, наша эпоха и наша страна ни в коем случае не должны оставаться изолированными от нас. Напротив, — и в этом, возможно, заключается единственное законное основание называть себя томистом, нужно чувствовать себя довольным своей участью и стремиться разделить это счастье с теми, кто создан для него.

К такому выводу приходишь тогда, когда, в один прекрасный день, обнаруживаешь, что не можешь жить без св.

Таким образом поступает кандидат в томисты (таковым он и останется навсегда); будет правильно, если он запасется терпением и как человек, которому приходится много путешествовать, научится приспосабливаться к самым необычным попутчикам. Вспомним о несчастном профессоре философии в одной из тех стран, где госу-дарство требует, чтобы обессиленная Церковь служила ему как подкрепление государственной полиции. Его спросили, какую фи-лософию он преподает. «Я? — ответил он удивленно. — «Томизм, конечно».

В то же время сама Церковь есть своего рода сообщество, граждане которого, впрочем, отнюдь не всегда бывают совершенно послушными: даже если законы этого общества им не всегда приходятся по вкусу, с ними все же необходимо примириться. Отец Р. П. Декок был ревностным сторонником схоластики Суареса, метафизика которого глубочайшим образом отличается от метафизики св. Фомы, особенно в том, что касается природы первого принципа, то есть бытия. Если две философские доктрины по-разному понимают бытие, то это означает, что между ними нет ничего общего. Отец Декок, таким образом, принадлежал к числу последователей Суареса. С другой стороны, как иезуит, он должен был пови-новаться распоряжениям Св. Престола, а это означает, что он яв-лялся томистом. Положение, впрочем, не было безвыходным. По-скольку Суареса отец Декок не мог превратить в томиста, он сделал все от него зависящее, чтобы привести доктрину св. Фомы в соот-ветствие с учением Суареса. До последнего дня; своей жизни этот умный, превосходно разбиравшийся в самых различных философ-ских системах человек, тонкий и гибкий, как стальная нить диалек-тик упорно поддерживал эту нелепицу: не то, что сочетание сущ-ности и существования ошибочно — это было бы всего лишь мне-нием философа— а то* что св. Фома никогда не говорил, ничего подобного! У отца Декока имелся даже неопровержимый аргумент в пользу этого положения: доктор Церкви не мог проповедовать чего-либо абсурдного; сочетание сущности и существования— про-тиворечиво и абсурдно, следовательно, доктор Церкви этого не го-ворил. Глубоко ошибается тот, кто считает, что сам отец Декок не верил в это.

Чаще всего томизм, если мы говорим о конкретных его проявлениях в индивидуальном плане существования человека, сводится к тому, что состоит в том, что за доктрину св. Фомы выдают свои представления о ней; надо сказать, такой томизм не только самый распространенный; более того, это единственная практически воз-можная манера понимать его. Такое недопонимание, безусловно, неизбежно. Каждый совершает эту ошибку по-своему и поэтому не следует падать духом, заметив, что кто-то другой допустил ее. Тем не менее сделанное самому себе признание в том, что ты сам долгие годы читал произведения св. Фомы и преподавал его доктрину, не постигая истинного смысла его понятия «бытия», которое в философии связано со всем остальным, не может не вызывать бес-покойства. Сколько же лет я ходил около этой истины, не замечая ее? Возможно, лет двадцать. Но есть нечто, что приводит в еще большее замешательство. Теологи, которые подчас очень глубоко проникают в сокровенный смысл томистского понятия Бога, в то же время преподают и проповедуют доктрину св. Фомы, даже не подозревая, каков истинный смысл сочетания сущности и сущест-вования в бесконечном бытии. Хотелось бы верить, что мы сами за-блуждаемся в этом отношении, так как, если и в самом деле можно чистосердечно ошибаться в том, что касается главнейших вопросов изученной и горячо любимой доктрины, для распространения ко-торой ты отдал все силы, с которой ты связан двойными узами вер-ности — верности Церкви и верности свободно избранной тобой духовной семье — кто тогда может похвастаться тем, что он и в са-мом деле все понял? Если соль потеряла силу, то чем можно сделать ее соленою ?

Именно поэтому нам следует вновь обратиться к тексту энциклики «Aetemi Patris» и черпать мудрость св. Фомы из ее источника: «ut sapientia Thomae ex ipsis ejus fontibus hauriatup>. Однако это довольно сложно сделать по причине временной дистанции, отделяющей нас от этого «источника», поэтому и приходится обращаться за помощью к нашим предшественникам. Это неизбежно; сам Папа Лев XIII в той части своего послания, где он отсылает нас к первоисточникам, говорит: «Или, по крайней мере, из ответвлений, которым дал начало тот же источник, если у докторов Церкви не вызывает сомнений их незамутненность никакой грязью». Увы! Течения загрязнены уже вблизи самого источника, да и несомненного согласия докторов Церкви добиться не так-то просто. В этом можно убедиться, если попытаться обратиться к Капреоле, Каэтану и Банесу, да, они часто просто отказываются пребывать в обществе друг друга. На чем же нам следует остановиться. Выбрать что-либо мы можем только путем сравнения ответвлений с самим источником, принадлежностью к которому они кичатся. Это сложное и требующее больших временных затрат предприятие, грозящее внести еще больший раздор в ряды тех, кто решит им заняться; кроме того, в результате мы скорее всего придем к заключению, что каждая интерпретация доктрины только часть истины— та ее часть, которую удалось усмотреть ученому, ошибочно принявшему ее за всю истину. К раздорам и разногласиям необходимо готовиться, если мы не хотим пасть духом и поддаться скептицизму. В конечном счете, каждый человек сам несет ответственность за принятое им решение. Впрочем, если мы будем надеяться, что обретем в результате наших усилий большую уверенность, чем та, что допускается самой природой объекта этих усилий, то мы поведем себя как неразумные (indisciplinatus). Не следует строить иллюзий — если читатель трудов св. Фомы, все хорошо обдумав, приходит к выводу, что в своем понимании этой доктрины он идет вразрез с мнением Каетана или Банеса, при всем их основанном на авторитете знании, то этот читатель не может не почувствовать некоторого беспокойства. Казалось бы, все указывает на то, что ошибается он сам, но, с другой стороны, эти известные ученые противоречат друг другу, следовательно, расследование не окончено. Всегда и везде следует помнить заслуженно знаменитую формулу: пусть св. Фома Аквинский сам истолковывает свое учение. Это означает, что мы должны судить с точки зрения св. Фомы о комментаторах его про-изведений, вместо того, чтобы рассматривать его учение с точки зрения этих комментаторов.

Обучение томизму, конечно, не может на этом остановиться, так как творения св. Фомы — это целый мир, и даже несколько миров один внутри другого. Есть мир слова Божия: св. Писание, которое само по себе бесконечно. Есть мир отцов Церкви, причем изучение произведений одного из них, по крайней мере, а именно св. Августина, требует целой жизни, наполненной работой. Есть мир Аристотеля и философии, границы которого отступают по мере приближения к ним. Наконец, есть мир самого св. Фомы; этот мир находится в самом сердце остальных миров и освещает их, хотя, в то же 1 время, он не бросается в глаза и почти неразличим, или, по крайней мере, никогда не выступает на передний план, так что можно много раз пройти мимо него и так и не заметить. Впрочем, существует признак, который если и не всегда, то уж во всяком случае очень часто говорит нам о его присутствии. Перечислив два, десять или двадцать доводов, свидетельствующих в пользу того или иного вывода, св. Фома может упомянуть слово «esse» иногда даже в ряду других слов; это слово было известно всем, но св. Фома понимает и использует его своеобразно. Это понятие подобно у него лучу света, освещающему все остальное, особенно в том, что касается метафизики и теологии. Поэтому читатель должен следовать за ним, когда оно показывается, или же искать его, когда оно спрятано; не стоит, однако, употреблять его в ущерб другим понятиям, так как сам св. Фома пользуется им не для того, чтобы затемнить все остальное, но, напротив, для того, чтобы с помощью этого понятия усилить смысл других.

Почему следует обращаться скорее к св. Фоме, нежели к другим мыслителям? Прежде всего, потому, что его учение не только не исключает все прочие, но, напротив, включает в себя все истинное, что есть в каждом из них. Следовать за св. Фомой — это значит быть открытым для любой истины. Кроме того, потому что Святая Церковь провозгласила св. Фому «доктором Церкви» и предписывает руководствоваться его учением, которое, оставаясь верным своему призванию — мудрости — выражает то, что сама Церковь считает истинным. Мы отдаем себе отчет в том, что доводы такого рода могут привести в негодование философа-рационалиста, однако католик к ним прислушаться обязан, тем более, что они небезосновательны.

Христианская мысль, которой было суждено стать полноводной рекой, зародилась почти две тысячи лет назад, у ее истоков стояли Иисус Христос, двенадцать апостолов, к которым вскоре примкнул такой необыкновенный священнослужитель, каким был св. Павел. Препятствий на пути христианской мысли было более чем достаточно за эти два тысячелетия, однако, ничто не могло остановить ход ее развития. Почти все эти препятствия, во всяком случае, наиболее опасные из них, были искушениями разума, но ни разу выразители мнения Церкви не принесли веру в жертву разуму. Следует пристально изучить труды Никейского собора, чтобы воистину убедиться во всем величии происходившего тогда. Арий был человеком разума, на его стороне был здравый смысл — если уж на то пошло, то как же не видеть того, что Сын не может быть равным Отцу, которому Он обязан своим существованием? С человеческой точки зрения, Церковь не имела никаких шансов выжить, кроме как стать арианской, так как на этот путь ее звал разум. Действительно, еще бы немного и весь цивилизованный мир стал бы арианским. Именно тогда, упорно отстаивая истину, противоречащую правдо-подобию, Церковь предпочла подвергнуть себя этой ужасной опас-ности, нежели признать превосходство разума над верой и этим определить свою судьбу в будущем. Это был всего лишь первый слу-чай выбора из большого числа подобных ему, когда человеческая осторожность противилась решению, принятому Церковью; Цер-ковь лицом к лицу встречалась с великой опасностью, оставаясь верной хранимой ею истине; эту истину Церковь не может предать именно потому, что непреложно знает ее тайну. Тайна доверена ей и только ей и больше никому. Церковь знает, что, отвергнув иску-шения «суетной философии», она в течение какого-то времени подвергнется жестоким потерям, однако, поддавшись этим иску-шениям, она перестанет существовать.

История не знает другого примера духовного сообщества, членами которого являются люди, объединенные только любовью к общей истине, превосходящей возможности разума, и ничем иным, причем это сообщество утверждает эту истину в течение двадцати веков, ни разу не отступившись от нее. Не менее тщетными были бы поиски религиозной веры, которая на протяжении двух тысяч лет служила бы источником для неостановимого потока умозрительных построений рационалистического характера, да и философии, занятой определением объекта этой веры, ее защитой от внешних врагов, предоставлением ей аргументов в ее пользу, а также пытавшейся хотя бы отчасти уразуметь ту тайну, отказаться от которой она не могла. Поневоле приходишь в восхищение, когда представляешь себе ту нескончаемую череду докторов самого раз-личного происхождения, как бы сменявших друг друга в течение веков и сохранявших в первозданном виде учение человека, кото-рый в течение трех лет проповедовал благую весть о спасении бед-ным и простым людям. Всего три года земной жизни и двадцать ве-ков неустанной работы мысли, которая не позволила никакой зем-ной власти — властителям, народам, философам— исказить ее даже в самой малости. Ничто не может заменить в этом случае личного и прямого знакомства с историей христианской мысли и те, кому жизнь предоставила возможность познакомиться с ней, выносят из этого знакомства ощущение того, что в истории неустанно действует некая сверхчеловеческая сила. Нам известен, по крайней мере, один человек, для которого эти двадцать веков плодотворных научных трудов, необъяснимых никакими земными причинами, сами по себе служат несомненным доказательством существования Бога, непосредственным образом присутствующего в Своей Церкви. С другой стороны, не исключено, что такой взгляд на историю вырабатывается в результате долгой жизни, проведенной в ее ис-следованиях.

Одной веры в Церковь недостаточно для понимания произведений св. Фомы Аквинского, но, в то же время, такая вера для этого необходима. Без нее можно понять буквальный смысл — необходимый сам по себе — но никогда не проникнуть в глубочайший смысл мысли, которая самым преданным образом служит этой вере. Короче говоря, понимание «христианской философии» требует, чтобы ее интерпретатор рассматривал эту философию с подлинно христианской точки зрения. Именно поэтому попытки истолковать ее как нехристианскую философию обычно заканчиваются неудачей. Напомним, что здесь речь идет не о философии Аристотеля. В своих комментариях к произведениям философа св. Фома пытается передать идеи Аристотеля, а не свои собственные. Св. Бона- вентура проводил различие между комментатором, который добавляет к тексту только то, что необходимо для его понимания, и автором, основная цель которого — выразить свою собственную мысль, цитируя других писателей в подтверждение своего мнения. Когда св. Фома пишет об Аристотеле, он выступает в качестве комментатора, однако, в книгах «Суммы» и в других сочинениях того же рода он является автором в полном смысле этого слова; именно там и нужно искать его собственные идеи. Даже в таком удивительном произведении, каким является его трактат «О существующем и сущности», стоит лишь копнуть немного глубже, чтобы достигнуть уровня теологии. Тот исследователь, который попытается сознательно пренебречь направленностью доктрины, едва ли поймет ее смысл правильно.

Дело в том, что наиболее оригинальные и глубокие философские понятия св. Фомы открываются только тем, кто читает как теолог. Влияет это и на тот метод, которым пользуется в своей работе читатель. Вынося приговор достижениям философов, теолог берет из их доктрин только то, что может быть поставлено на службу вере. Он может пользоваться различными философскими языками, но мы скорее всего ошибемся, если припишем этим языкам тот смысл, который они имеют в доктринах их авторов. Теолог часто ссылается на выводы и свидетельства этих авторов — Аристотеля, Авиценны, Боэция, св. Иоанна Дамаскина, но не к ним следует обращаться за разъяснениями, а к самому св. Фоме, который заимствует эти свидетельства условно, и поэтому понимать их следует именно так, как он их понимает.

Начинающий томист должен очень осторожно пользоваться различными «филологическими» методами; при помощи этих методов многие историки надеются добиться успеха в квази-научном истолковании текстов. Прежде всего упомянем поиски «источников». Нет сомнения в том, что необходимо идентифицировать все цитаты и проверить предложенные теологом истолкования, но этим должен заниматься издатель текста; интерпретатор доктрины занимается этим только тогда, когда видит, что эта работа не доведена до конца. Следует различать то, что цитирует автор, от того, как он этим пользуется и что он под этим понимает. Читая произведения св. Фомы, очень опасно понимать цитаты из трудов св. Августина, Боэция, Авиценны или, еще чаще, из Аристотеля в том смысле, который они имели в оригиналах. На самом деле лишь иногда эти цитаты имеют первоначальный смысл; намного чаще они приобре-тают тот смысл, который им придает св. Фома. Как теолог, св. Фома нередко сам является источником своих источников — это он, а не цитируемые им философы, ставит на службу постижению веры термины и понятия философского характера.

То же самое можно сказать и о «научном» методе, пользующимся популярностью уже несколько лет. Он заключается в том, что, прежде чем исследователь переходит к истолкованию того или иного понятия или положения томистской доктрины, он должен собрать воедино все тексты, имеющие к ним какое-либо отношение. Конечно, не следует слишком строго судить подобное усердие, но, с другой стороны, очень надеяться, что оно поможет с точностью ответить на поставленные вопросы, тоже опасно. Два текста, принадлежащие одному автору и содержащие некое понятие, можно сравнивать только ь том случае, если это понятие рассматривается в них с одной и той же точки зрения и в связи с одной и той же проблемой. Как часто предполагаемая эволюция понятий, связанная с изменением смысла, оказывалась не более чем измене-нием перспективы, необходимым для использования тех же поня-тий для решения новой проблемы! Эго затруднение возникает уже на уровне философии, но оно усложняется до бесконечности в тео-логической системе, подобно той, которую создал св. Фома; более заботясь о точности смысла, нежели языка, св. Фома выражает то, что хочет сказать, при помощи философского словаря других мыс-лителей. В этом случае исследователю следует не подсчитывать тек-сты, а взвешивать их.

По этой же причине нужно быть очень осторожным, чтобы* не ошибиться, перенося на теологические произведения экзегетические методы, подходящие для анализа философских трудов. Быть до- стопным имени томиста вовсе не означает никогда не ошибаться в том, что касается идей Учителя, да и кто может похвастаться тем, что он застрахован от ошибок? В то же время, мы ни в коем случае не должны приступать к изучению его произведений подобно тому философу, который, дойдя до пределов естественной теологии, продолжает действовать теми же методами в совершенно отличной от нее области. Дело в том, что перспектива изменилась, поэтому прежде всего нам необходимо переосмыслить саму природу используемых методов. Как бы мы ни углублялись в произведения Аристотеля, сколько бы ни исследовали дальнейшую разработку его понятия о божественном у Платона, Плотина и Прокла, мы никогда не выйдем на дорогу, ведущую нас к теологии, которая — вынуждены напомнить об этом — не является вершиной метафизики, но лежит вне пределов последней. Говоря другими словами, теология находится в ином месте. Чтобы войти в ее область, следует прежде всего окрепнуть в своей вере, то есть не только умом понять необходимость совокупности положений, считающихся истинными только потому, что они даны нам в Откровении, но и, как мы уже говорили, принять добродетель веры в качестве нашего участия в том знании, которое имеет о Себе сам Бог.

Для четырех основных добродетелей

Она есть добродетель формальная.

Для трех божественных —

Благодать реальная.

Обретя вместе с другими христианами добродетель веры, которая никогда не разлучается с надеждой и любовью, теолог использует все силы, данные ему природой, чтобы получить знание об объекте веры, дающее ему при всей своей неполноте и относительности возможность божественного видения уже в этом мире, при том, что полнота этого видения осуществится только в мире грядущем. Можно сказать, что теолог в своем понимании идет против течения и поднимается к своему источнику, стремясь внутри своей веры до-стигнуть того сокровенного места, в котором он уже пребывает, но которое ему хотелось бы увидеть не только как загадку или как изображение. Никто, за исключением святых, не может претендо-вать на скорое осуществление этого желания, однако пытаться все же стоит, если мы хотим философствовать согласно духу св. Фомы.

По крайней мере, каждый может начать делать это, а об успехе может судить только Бог. Каков бы ни был его исход, только таким путем достигается и совершенствуется искусство быть томистом: следует философствовать внутри веры, и так философствовать может только христианин.

WTBET на вопрос, какие формы приобретет христианская философия в грядущих веках, может дать только врелдя. Кто был в состоянии предвидеть во времена св. Августина появление св. Фомы Аквинского? Теология обоих докторов Церкви субстанциально едина, однако форма доктрины св. Фомы непредсказуема, если мы будем исходить из учения св. Августина. Мы можем лишь попытаться угадать характер тех изменений, которым может подвергнуться та и и иная философия, однако, это мы можем сделать, только обратившись к прошлому этой философии, поскольку другими средствами мы не располагаем.

Если мы возьмем в качестве примера средневековую схоластику — которая, кстати сказать, является типичным образцом изменений такого рода — то мы увидим, что изменения эти происходят при столкновении двух различных духовных течений. С одной стороны, это научный прогресс, внезапно заменяющий прежний взгляд на природу новым. С другой стороны, это христианская вера, воплощенная в Церкви и ограниченная традицией как в своей терминологии, так и в своем объекте. Если нам позволят привести довольно грубое, но очень точно отражающее сущность явления сравнение, то можно сказать, что в результате контакта рождается новый вид познания, совершенно отличающийся от тех двух, которые мы упомянули выше, но получивший от них в наследство оболочку доктрины, включающую в себя цельное видение вселенной, причем данные для этого предоставляет наука, но основным объектом является возможно более полное понимание полученного через посредство веры христианского Откровения. В таком синтезе все исходит из веры и к ней же возвращается. Можно сказать, что этот синтез рождается из усилия, совершаемого верой и направ-ленного на достижение .такого самопознания, какого она только способна достичь. Великий научный переворот является для нее только поводом для обновления этого синтеза, путем переосмысления новой картины вселенной, которую дает изменяющаяся наука, в духе неизменной христианской веры.

Многие встречи такого рода уже имели место в прошлом. Наше время стало свидетелем похожего на чудо изменения лица природы, и это обязательно должно быть принято во внимание христианской философией. Папа Лев XIII настоятельно указывал на необходимость этого в энциклике «Aetemi Patris». Поскольку человеческий разум может подняться до созерцания нематериального, только отталкиваясь от того, что материально и доступно для органов чувств, то «нет ничего более необходимого философу, чем внимательное изучение тайн природы, а также упорные и напряженные усилия, направленные на исследование природных объектов». Итак, если в старое мировоззрение вкрались ошибки, то от них следует избавиться! Ничто не освободит христианского философа от необходимости быть в курсе богатейших и все возрастающих научных достижений его времени. Кто-то может подумать, что этот совет не более, чем куртуазный жест со стороны Церкви, адресованный современной науке, довольно грубая уловка, потребовавшаяся для того, чтобы придать Церкви современный вид. Ошибочное мнение. Церковь настолько убеждена в истинности веры, что научный прогресс она рассматривает как возможность соответствующего прогресса в постижении веры, являющейся самой субстанцией христианской философии. Никогда не следует забывать слов св. Павла: «invisibilia Dei...». Чем лучше мы знаем природу, тем большие возможности открываются для нас в богопознании.

Папа Лев XIII не только дал определение христианской философии, но и дал образец философствования такого рода, доказав плодотворность самого этого понятия. Тем более вызывает удивление тот факт, что столь малое число наших современников — я имею в виду католиков— осознают этот факт. Папа Лев XIII в истории Церкви занимает место самого значительного христианского философа XIX века, и одного из крупнейших авторитетов в этой области за все время существования Церкви. Впрочем, он недвусмысленно показал, что в состоянии нести все бремя ответственности, налагаемое этим положением. 19 марта 1902 года, по случаю 25 годовщины своего избрания римским первосвященником, Лев XIII напомнил о фактах своей биографии, точнее, о главных актах, принятых во время его понтификата. Он составил список девяти написанных им энциклик, однако — и это самое примечательное — расположил их в.порядке, отличном от хронологического, хотя, казалось бы, это было бы проще всего й в наше время воспринималось бы как нечто само собой разумеющееся. Папа Лев XIII избрал другой порядок, и если мы задумаемся, почему он так поступил, то причина вполне понятна уму:

Христианская философия: «Aetemi Patris», 1879.

Свобода человека: «Libertas Praestantissimum», 1888.

Христианский брак: «Arcanus Divinae Sapientiae», 1880.

Франкмасонство: «Humanum Genus», 1884.

Гражданское управление: «Diutumum», 1881.

Христианское устроение государства: «Immortale Dei», 1885.

Социализм: «Ouod Apostolici Muheris», 1878.

Права и обязанности капиталистов и трудящихся: «Rerum Novarum», 1891.

Христианское гражданство: «Sapientiae Christianae», 1890.

Собранные вместе и расположенные в том порядке, который

придал им сам Лев XIII, эти девять энциклик составляют то, что мо-жет быть названо «Corpus Leoninum» христианской философии XIX века. Думаю, что не ошибусь, если скажу, надо было обладать проницательностью-американского издателя, увидевшего, что этот великолепный доктринальный корпус заслуживает того, чтобы его опубликовали таким, какой он есть, то есть, с сохранением той структуры, которую сам Папа Лев XIII счел нужным ему сообщить; первой — как рассуждение о методе — в этом списке должна стоять энциклика о христианской философии. Единственное известное мне издание этой книги (прошу прощения у возможно существующих других ее издателей), — это сборник девяти энциклик, переведенных на английский язык и выпущенный в свет в Нью-Йорке в 1954 году. Этот великолепный пример должен, по крайней мере, убедить молодых авторов, ищущих издателя, в том, что никогда не следует торопиться.

Эти затронутые Папой Львом XIII серьезнейшие вопросы (после него их касались Пий XI и Пий XII) принадлежали к числу тех проблем, ответственность за которые и несут римские первосвя- іценники. С другой стороны, трактовка этих проблем показывает, каким образом, не изменяя самой себе, христианская философия может обновить свое учение. Каждый христианский философ должен подражать этому прославленному примеру в меру своих скромных возможностей. Однако, он должен также учитывать, что в наше время ситуация отличается от того, что происходило в XIII веке. Если для нас сочинения Аристотеля содержат его философию* то для Альберта Великого, св.. Фомы Аквинского и профессоров па-рижского Факультета искусств это было наукой. Когда кто-либо из них оканчивал свои комментарии к энциклопедии Аристотеля, он считал, что знает и может преподавать космографию, физику, био-логию, психологию и общественные науки. Что же касается мета-физики, то она являлась для этих ученых естественной теологией, которую следовало принять к сведению, поскольку ее основания можно было отыскать только в науке того времени. В наши дни даже среди ученых едва ли найдется человек, который станет утверждать, что ему удалось усвоить всю сумму знаний, накопленную чело-вечеством. Именно поэтому современные схоласты пребывают в иллюзии, если они думают, что преподают философию в соответствии с тем порядком, который был предписан Аристотелем, то есть переходя от наук к метафизике. Они переходят от науки Аристотеля к тому, что представляется им метафизикой Аристотеля, хотя преподавание наук давно уже не находится в их руках. Нередко случается так, что входящий в класс философии ученик разбирается в науке намного лучше, чем его преподаватель философии. В наше время, когда ученый, посвятивший себя какой-то одной науке, чаще всего неспособен постигнуть эту науку полностью, просто смешно претендовать на энциклопедические научные знания.

Хотелось бы надеяться, что в силу необходимости сами ученые приступят к сопоставлению самых общих результатов, полученных ими, а также объяснят их смысл для неспециалистов. Впрочем, это делается уже теперь. Мы стали свидетелями непрерывного обмена мнениями между Эйнштейном, Планком, Гейзенбергом, Луи де Бройлем, Эмилем Мейерсоном и многими другими учеными, причем каждый из них пытается дать определение в рамках собствен-^ ного вклада в науку таким имеющим фундаментальное философское значение понятиям, как пространство, время, движение, причинность, детерминация или же ее отсутствие. Одним словом — понятиям, названным Авиценной «соттипіа naturalicum», т.е. общефизическим понятиям. Не может быть никакого прогресса христианской философии, пока те, кто ее преподает, пребывают во вселенной Аристотеля. Это не означает, что в так называемой «философии природы» нет ничего здравого; речь идет сейчас о науке, но ведь никто не сможет отрицать, что представления о вселенной, сложившиеся в науке наших дней, отличаются от того, что может дать нам в этом отношении «философия природы».

Будущее христианской философии, таким образом, зависит от наличия или же отсутствия научного образования у теологов. Конечно, образование это не может не быть ограниченным, но оно должно быть достаточным для того, чтобы теологи могли воспринимать диалоги известнейших ученых не только в области математики или физики, но и биологии, как и во всех прочих областях естественнонаучного знания, где познание природы уже достигло уровня доказательности. Это не должно повлечь за собой презрения к Аристотелю, потому что оно не приведет нас ни к чему хорошему. Когда философ определяет движение как «деятельность способного к движению, поскольку оно способно к движению», он не только не говорит ничего неистинного, но и, напротив, выражает очень глубокую истину. Те, кто не понимает этого, могут смеяться сколько им угодно. Просто это определение дано не с точки зрения науки, а с точки зрения философии — мы имеем перед собой метафизическое определение бытия в становлении. Мы должны не утрачивать старое знание, а приобретать новое, однако, никто не сможет этого сделать, если не будет понимать языка науки нашего времени именно так, как его понимают ученые, которые на нем говорят. Для будущего христианской философии очень важно, чтобы всегда находились теологи, способные понимать этот язык, так как в случае, если они не воспримут важнейшие научные заключения (чтобы обогатить ими теологию), то неизбежно найдутся христианские ученые, которые начнут приспосабливать учение теологии к выводам науки. Это и носит название «модернизма», а поскольку действительно существует только настоящее, то возможность поворота к модернизму существует всегда. Теологи всегда должны сохранять за собой инициативу и контроль в области теологии, поскольку это наиболее верный путь, чтобы избежать мучительных кризисов, которые не дают ничего ни религии, ни философии.

Когда хорошо информированная теология осуществляет подобный контроль, это не означает, что тем самым исключаются любые ошибки и недоразумения, часто случающиеся при сотрудничестве двух различных дисциплин. Могут произойти конфликты между правовым обоснованием и методом: возьмем в качестве примера конфликт между математикой и физикой или же противоречия между физической химией, с одной стороны, и биологией, с другой. Нет ничего более естественного, если подобные противоречия будут иметь место между теологией и научными дисциплинами. XIII век был заполнен столкновениями такого рода именно потому, что это время' было золотым веком схоластической теологии. Следует ожидать и возникновения новых, хотя секуляризованное (причем, неоднократно) сознание могло бы, по крайней мере, точно оценить их значение и способствовать их разрешению.

История учит нас тому, что знаменитые случаи такого рода зарождаются из заблуждений ученого, который вмешивается в чисто теологические вопросы, или же из ошибок теолога, который пытаг ется решать научные проблемы. Процесс над Галилеем прекрасно показывает, что происходит, если заблуждаются в одно и то же время и ученый, и теологи. Галилея не беспокоили до тех пор, пока он ограничивался утверждением, что Земля обращается вокруг Солнца, а не наоборот. Его положение ухудшилось, когда он начал на свой лад толковать тексты св. Писания, которые, как ему казалось, противоречили его открытиям. Ему следовало бы знать, что св. Писание не изучает движения Земли; теологи, указавшие ему на этот факт, были совершенно правы. Занимаясь библейской экзегезой, Галилей вмешивался в то, что его не касалось, давая теологам козыри против себя. Но когда судьи Галилея принялись отрицать факт движения Земли, они, в свою очередь, вмешались в область астрономии, о которой в Писании ничего не говорится.

Философ и математик А. Н. Уайтхед, написавший вместе с Бертраном Расселом «Principia Mathematica», был блестящим собеседником. Однажды, коротая со своим другом-католиком долгий вечер в Гарварде, он внезапно сказал, желая, без сомнения, его порадовать: «Вы знаете, эти судьи Галилея не так уж ошибались! Если бы они ограничились тем, что сказали бы ему: «Вы не доказали факта, что Земля движется» — они бы на три века опередили астрономию своего времени». В самом деле, теперь уже довольно сложно сказать суверенностью, что вокруг чего обращается. Уже Декарт это очень хорошо понял, после кратковременной паники, вызванной вынесением приговора Галилею, без особого труда изменив форму изложения своей физики. Бессмысленность этих конфликтов увеличивается еще и тем, что мировая научная сфера продолжает непрерывно меняться.

Приведем еще один пример, который относится к недавнему прошлому и производит почти комическое впечатление. Речь идет о философах и теологах, у которых исследования Пастера в области самозарождения живых существ вызвали сильнейшее беспокойство. Что произойдет, если ученый в результате своих изысканий придет к выводу о том, что при определенных условиях материя может порождать жизнь? Самого Пастера это также волновало — не по причине его религиозных убеждений, а из-за научной чистоты его собственных исследований. Если бы поиски Пастера привели его к выводу о том, что в изученных им случаях самозарождения не происходит, то его могли бы заподозрить в том, что им руководило тайное желание избежать конфликта с учением Церкви. На самом же деле, если такое заключение и противоречило чему-либо, то в первую очередь оцо противоречило бы учению схоластических ученых. Св. Фома и все его современники были уверены в том, что разогретая солнечным светом грязь может порождать червяков, мух и других мелких и несовершенных животных. На это могут возразить, что хотя это не очень большие животные, важно уже то, что они живые. Если бы Пастеру удалось пронаблюдать рождение мухи из стерилизованного препарата, история биологии, да и всей современной науки, развивалась бы сейчас в другом направлении.

К сожалению, эти уроки не идут на пользу. В наше время верующие обеспокоены тем, что эксперименты по созданию живой материи могут увенчаться успехом, что позднее позволит производить на свет искусственных людей. Даже в том случае, если бы эта мечта осуществилась, это все равно не давало бы поводов для беспокойства. Единственное, что по этому поводу говорит теология, заключается в том, что Бог индивидуально создает каждую душу в тот момент, когда эмбрион превращается в человеческое тело. Будет ли этот эмбрион искусственным или же естественного происхождения — никакого значения не имеет. Правда, религия не может этого доказать, но она в это верит; доказывать это не ее дело, и науке никогда не удастся продемонстрировать обратное. Верующие с трудом привыкают к той идее, что, как говорит апостол Павел в по-слании к Тимофею, «Бог пребывает в свете недостижимом». Они произносят эти слова, верят в них, но забывают их при первой же возможности. Истины веры сверхъестественны — поэтому они на-ходятся вне досягаемости науки. Не стоит опасаться за их сохран-ность, так как всякая научная истина относится к природе и при-надлежит ей по своей сущности; тогда как истины веры в свою оче-редь неотчуждаемо относятся к своей области, так как никакие до-воды естественнонаучного характера не могут быть приняты во внимание, если речь идет о том, что по определению трансцендентно по отношению к природе. Когда теолог по неосторожности вторгается в область науки, то это приносит вред и науке, и теологии — если теолог не ожидает получить теологию из физики, то и ученый, в свою очередь, не рассчитывает, что теология станет физикой. Это не единственный случай, когда соседи тем лучше понимают друг друга, чем реже они пересекают границы своей области.

Пререкания возникают только в случае незаконного посягательства на область, выходящую за рамки своей компетенции; следует отметить, что наука делает это так часто, что это уже стало почти что правилом. В большинстве своем ученые не знают с точностью, где проходят границы науки, а также как отыскать ту черту, за которой подтвержденная доказательствами уверенность сменяется картинами, нарисованными воображением. Можно ли их упрекать за это? Обман зрения в подобных случаях неизбежен; более того, он даже вполне естественен, так как наука не будет двигаться вперед, если разум перестанет выдвигать гипотезы и предположения. Опасность подстерегает ученого тогда, когда он слишком увлекается своими рассудочными мечтаниями и придает тому, что он не способен доказать, граничащую с твердой уверенностью вероятность. Экстраполяции такого рода никогда не будут очень удачными, поскольку по сравнению с открытиями науки завтрашнего дня они покажутся робкими и наивными. Соблазн обобщений подобен «продолжению кривой линии» — малейшее изменение направления в начале движения очень скоро приведет к значительному от-клонению.

?амое необычное из известных нам обобщений такого рода было сделано в XIX веке учеными, решившими, что вся природа — без единого исключения из общего правила— подчиняется законам всемирного детерминизма и механицизма. Эти ученые начали с того, что стали рассматривать только количественные взаимоотношения между предметами; это означало, что все сводилось к материи. Сам по себе их случай не является чем-то из ряда вон выходящим.

Увлеченный своими мечтами ученый естественным образом склоняется к тому, чтобы представлять себе вселенную такой, какой она видится ему с точки зрения той науки, которой он занимается. Это классическая ошибка, которую вполне справедливо разоблачил еще Аристотель; она заключается в том, что бытие как бытие представляют себе в той форме, которая является не более чем одним из его модусов. Однако на этот раз, случай был чрезвычайным, хотя он и не выходил за пределы нормального. Физико-математический метод сам по себе — вне зависимости от его приложения к какой-либо определенной науке — возводился в ранг универсального закона природы, хотя и не был подкреплен ничем, кроме своего собственного авторитета. Говоря другими словами, утверждалось, что познаваемая реальность по необходимости такова, какой она должна быть, чтобы служить всецело удовлетворяющим объектом для научного познания. Для того, чтобы вселенная была полностью познаваемой, говорили эти ученые, она должна строиться на чисто количественных отношениях, подчиненных законам механики; именно это и можно обнаружить в действительности.

Это было фантастическое решение, но, тем не менее, многими людьми оно было принято с непререкаемостью и несомненностью, свойственными религиозной вере. С другой стороны, будучи почти религией, это убеждение претендовало на научный характер и считало, что именно так его и следует воспринимать. Свидетелем этой колоссальной иллюзии является переживший свое время марксизм. Впрочем, эта иллюзия была разоблачена Бергсоном при помощи единственного пригодного для этой цели способа. Анализ, проделанный Бергсоном, показывал, что все ключевые пункты доктрины не что иное, как простые софизмы. Если бы эта критика всемирного детерминизма принадлежала бы перу какого-либо теолога, каким успехом могла бы гордиться христианская философия!

Несмотря на то, что последняя, к сожалению, не могла похвастать этой победой, она воспользовалась ее плодами. Многие современники Бергсона сразу же поняли значение совершившегося: Бергсон избавил философию от сковывавших ее цепей, показав своим анализом, что детерминистский механицизм, претендовавший на звание науки, был в действительности довольно сомнительной метафизикой. Уже св. Фома пользовался прекрасным методом, сущность которого можно выразить словами «вы не доказали, что...» — Аристотель не доказал, что мир вечен; он утверждал это, но доподлинно ничего об этом не знал; Аверроэс не доказал, что у всего человеческого рода единый интеллект; его доказательство не убеждает нас... и так далее. Эта критика доказательств— одна из главнейших функций теолога; так мы вновь приходим к выводу о том, что прежде всего теолог должен приобрести необходимый запас научных и философских знаний, без которого эту функцию он не сможет осуществить.

По всей видимости, именно христианские ученые чаще всего будут давать теологу повод для осуществления этой функции. Как христиане они обладают верой, как ученые — наукой. Медлитель-ность теологии, объяснимая сама по себе, тем не менее выводит из терпения благородные сердца и впечатлительные умы, которые хо-тели бы ей служить. Впрочем, наибольшую опасность в этом отно-шении представляют не столько ученые в подлинном смысле этого слова, сколько христиане, располагающие кое-какими научными познаниями. Обогащенные научной культурой, которая сама по себе достойна всяческого уважения, они чувствуют, что на их плечах лежит особая миссия: поскольку, по их мнению, официальная тео-логия самым плачевным образом не успевает за развитием науки, что именно они должны реформировть священную науку, чтобы она развивалась в унисон с наукой светской; так они хотят обеспечить будущее теологии. Реформаторы такого рода очень часто почти не разбираются в вопросах науки. Здесь можно привести пример католического священника в одном из американских университетов, который пребывал в непрестанном волнении из-за той опасности, которая угрожает Церкви в случае, если она открыто не примет эволюционистской доктрины. Он даже намеревался создать новую теологию. Когда его спросили, какие науки он изучал, он ответил, нимало не смутившись: «Никакие, но в «Британской Энциклопедии» имеется очень хорошая статья на эту тему». Я про-читал эту статью — она действительно очень хороша, однако мне кажется, что этого все же недостаточно.

Чаще всего люди, подобные этому священнику, обладают целым рядом достоинств. У многих из них сердца апостолов; и тем не менее, следует отметить, что у них нет ни малейшего представления о том, что же такое теология, несмотря на свой священный сан. Еще слабее они осознают свое место в традиции, наследниками которой они являются; эта традиция хотя и не лишает их свободы и не отнимает у них права на инициативу, все же эту свободу и эти права

ограничивает. Священнослужитель может философствовать только по-христиански; будущее христианской философии прочными узами связано с ее прошлым, и если мы хотим внести какие-либо изменения в ее стиль, то мы оіюздали. Как ясно указал Папа Лев XIII, начало христианской философии было положено во времена Квад- ратума и св. Иустина; она развивалась, не меняя направления, в течение более чем двенадцати веков. Правда, в конце концов, и в эту область проник беспорядок, достигший ко времени опубликования энциклики «Aetemi Patris» таких размеров, что, превращаясь из беспорядка индивидуальных сознаний в беспорядок внутри обществ, он угрожал им уничтожением. Мы не должны забывать, что причиной создания энциклики «Aetemi Patris» была тревога римского Первосвященника по поводу стольких бессмысленных войн и революций, а также страстное желание предотвратить новые войны и революции, источником возникновения которых продолжает оставаться хаос, овладевший умами в результате отказа от католической веры тех людей, которые полагают, что только разум может служить надежным советчиком. Главным признаком, свидетельствующим о наступлении хаоса, может служить появление огромного числа философских доктрин, которым не видно конца. Поэтому наипервейшим и абсолютно необходимым условием существования христианской философии в будущем является неукоснительное сохранение примата Слова Божия, в том числе и в философии. Хочется даже сказать: прежде всего и в первую очередь в философии. Чтобы добиться подобного результата, необходимо к нему стремиться; однако в данном случае даже христианский философ бессилен. Сердца людей не в его власти. Если бы мы осознавали значение Божьего дара, если бы мы понимали, что Церковь — это сам Иисус Христос, то необходимость каких бы то ни было действий по изменению человеческих сердец отпала бы сама собой.

Осознание этой реальности, кроме того, помогло бы избежать многочисленных и ошибочных выступлений, вдохновленных тем духом новизны, против которого так энергично боролся Папа Лев XIII. Речь, конечно же, идет не о той новизне, которая заложена в. любом открытии, а о той ее разновидности, к которой люди стремятся из-за страсти к подражательству. Вдумаемся в эти слова: «Это стремление к новизне, к которому ведет людей дух подражания». Таким образом, имеется в виду не стремление к оригинальности, о которой, впрочем, не заботится никакой философ или же

ученый, а необузданная страсть ко всяческому отсутствию ориги-нальности, навязываемому подражательством; именно это отсутствие самобытности заставляет людей вечно гнаться за чем-то новым и необычным. «Нос novitatis studium, cum homines imitatione trahantup> — вот истинная причина болезни; поскольку католические философы — это такие же люди, как и все остальные, некоторые из них поддались этому искушению. То, что Папа Лев XIII говорит дальше, настолько глубоко по своему смыслу, что комментарий может только ослабить впечатление: «Из презрения к наследию старинной мудрости они предпочли изобретать нечто новое, пренебрегая усовершенствованием и приумножением старого; это, безусловно, не очень мудрый замысел, который принес немало вреда научным дисциплинам. Действительно, такое многообразное учение, как то, о котором идет речь, подкреплено всего лишь авторитетом и свободным выбором его авторов. Следовательно, основания этого учения изменчивы, что влечет за собой неосновательность и слабость философии, поскольку она, в отличие от существовавшей прежде, беспочвенна и маловесна». Не забудем также и о предупреждении, которое содержится в заключительных словах энциклики: «Если же кто-нибудь [из числа этих католических философов] иногда замечает, что не в силах сопротивляться натиску противников, пусть вспомнит, по меньшей мере, что виноват в этом прежде всего он сам». Любая христианская философия, не признающая примата веры, тонет в море разнообразных языческих философских доктрин. Вот почему важнейшими источниками единства христианской философии остаются Писание и традиция.

Отказ от авторитета Писания и традиции был одним из наиболее изобличаемых Церковью бедствий за все время модернистского кризиса. Те из участников описываемых событий, кто сегодня упрекает себя за сомнения или чрезмерную сдержанность, или недовольство, проявленное по отношению к авторитету и власти Церкви, имели возможность убедиться в том, что правота всегда на ее стороне. Сколько измученных сомнениями христиан— мирян и даже священников — и по сегодняшний день вспоминаются мне как свидетели и современники этого всеобъемлющего духовного хаоса! Вопросов, казавшихся им тогда трагическими, больше нет, но в то время многие даже отказались от духовного сана, уступая доводам своего обогащенного познаниями разума; жизнь этих людей уже окончилась или приближается к своему концу. Какую же

пользу удалось им извлечь из своей свободы ?

Похоже,, что среди всех тех, кого можно было бы вспомнить только у Альфреда Луази— экзегета совершенно иного класса— в конце концов появилось ощущение если не поражения, то уж во всяком случае крайней изоляции. Его одиночество скрашивали, однако, визиты вежливости. Однажды его коллега зашел к нему рассказать о том, что он намеревается выдвинуть свою кандидатуру. Луази ответил мягко: «Да, я знаю об этом. Вы будете избраны. А позже вы станете членом Института. Это само собой разумеется». За этими словами последовало минутное молчание. Потом он добавил: «Однако, остерегайтесь. Не выдвигайте свою кандидатуру зимой, так как вам придется делать визиты. Вот, например, магистр Батиффоль совершил эту неосторожность. И вот умер!» В последних словах звучали нотки иронии, и посетитель попытался сменить тему разговора и коснулся текущей работы, но и здесь дела обстояли неважно. «Недостаточно написать книгу, — сказал Луази, — ее необходимо опубликовать, а я могу это сделать только на средства, полученные от предыдущей книги». Посетитель выразил совершенно искреннюю уверенность в том, что в этом отношении, по крайней мере, проблем нет. На это Луази ответил: «Вы ошибаетесь. Мои книги расходятся плохо. Католики их, конечно, не читают. Протестантов слишком мало, да и, кроме того, их это больше не интересует. Те же из наших коллег, кто занимается исторической критикой, находят мои достижения слишком робкими и дав- ным давно превзойденными. Поистине, вокруг меня больше нет никого». После этих слов посетителю не оставалось ничего другого, кроме как скромно удалиться. Впрочем, ему было суждено вспомнить разговор с Луази, когда он услышал жалобы Шарля Гиньбера на некоего молодого экзегета, дурно обошедшегося с ним. «Он просто невозможен, — говорил Гиньбер простодушно, сам он был добрым по своей натуре человеком. — Он готов меня сжить со свету». Подобно Сатурну, критика пожирает собственных детей.

Мы видим, что так называемая «научная» экзегеза едва ли могла гордиться тем, что шла от победы к победе. Ее сторонники, поставившие на эту карту свою жизнь, проиграли. Кто-то в конце концов осознал свою неудачу; тем же, кто их окружал, это было ясно с самого начала. Много лет назад некий блестящий экзегет-протестант сказал одному из своих коллег при встрече в Практической школе Высшего образования: «Эти люди рубят сук, на котором сидят». Он живо интересовался этим вопросом, ведь если предположить, что мы можем отнять у католика св. Писание, у него останется Церковь; если же лишить св. Писания протестанта, то у него не останется ничего. В действительности, заблуждался не только Луа- зи, по всей видимости, были не правы и некоторые из его католических критиков, которые указывали ему на ошибки перспективы, хотя сами принимали эту перспективу за истину. Правильно поступали в то время те, кто сохранял полнейшую верность Церкви и мужественно продолжал поиски научной истины, понимая под этими словами научно доказанные заключения, что встречается намного реже, чем принято думать. Если бы отец Лагранж дожил до этого времени, он бы с удовлетворением увидел плоды своей верности науке и Церкви. Именно он и оказался прав.

Трудно подыскать более удачный пример подлинно христианского поведения. Аналогично прогрессу христианской экзегезы может идти и прогресс христианской философии, то есть, с той же верностью хранимому Церковью учению, данному в Откровении, и, вместе с тем, верностью наставлениям науки. Жизнь преподает нам этот, очень простой, урок, и каждый католик может применить его в своих изысканиях: вера и наука отличаются друг от друга по своему порядку и компетенции, и это различие — в буквальном смысле «иерархического» характера; как бы ни были полезны христианской философии наука и философия, которые помогают ей превратиться в подлинную науку, ни та, ни другая никогда не добавят ничего нового к вере, принимающей их в свои помощники. Устаревшие разделы теологии — это именно те ее части, которые она в свое время позаимствовала у науки. То же самое может быть сказано и о философии. Старение всех метафизик начинается с соответствующих им физических представлений: метафизика св. Фомы (да и самого Аристотеля) — с одряхления аристотелевой физики, метафизики Декарта — с картезианской физики, метафизики Канта— с ньютоновской физики, наконец, метафизика Бергсона пришла в то самое время, когда уже стало понятно, что ей нечего сказать в ответ на вызов, брошенный теорией относительности.

Исходя из приведенных выше соображений, мы не можем с одобрением относиться к усилиям некоторых ученых, направленным на увязывание судьбы христианской философии с непрерывно сменяющими друг друга переворотами в науке. Хотя эти ученые стремятся таким образом обеспечить прогресс христианской философии, все же питающий ее источник лежит вне области науки, поскольку ее истина имеет ненаучное происхождение. Христианская философия дружелюбно взирает на начало таких великих пред-приятий, какими являются новые научные теории, она напутствует их добрыми советами и пожеланиями, однако сама эта философия не участвует ни в одном из них. Та паника, которая, по видимости, охватила ее апологетов, всегда обеспокоенных, как бы не упустить последний корабль, есть следствие хороших наклонностей, но она беспочвенна. «Последнего корабля» просто не существует. С палубы того судна, на которое вы поднялись, можно увидеть три или четыре других, готовых к отплытию.

Христианскую философию можно рассматривать как историю, которая развивается, начиная с некой неподвижной точки, расположенной вне времени и поэтому внеисторической. Эта философия есть развертывание прогресса, имеющего в своей основе неподверженную никакому прогрессу истину, которая имеет божественное происхождение и, следовательно, не меняется, в то время как просвещаемый ею мир не перестает изменяться. Это можно сказать о мире научных открытий, о морали, социальной, экономической и политической сферах, искусстве. Христианская мудрость должна уделять достижениям во всех этих областях самое сердечное внимание, чтобы очистить их и отделить сокрытый в них истинный смысл, который может быть благотворным и даже — после его освящения — спасительным. Христианская истина остается неизменной, хотя и не перестает углублять и обогащать накопленные за многие века сокровища христианской философии. Она и должны быть неизменной, чтобы, постоянно наблюдая за становлением мира и сохраняя верность самой себе, служить источником прогресса для всего остального.

Место, которое Церковь отводит св. Фоме в истории христианской философии, кажется многим нашим современникам диспро-порциональным, ничем не оправданным, абсурдным. Мы могли бы привести сколько угодно возмущенных протестов, кажущихся тем более невероятными, что нередко исходят от католиков — священ-нослужителей и монахов. Впрочем, зачем бередить старые раны или причинять новые страдания? Будет намного лучше, если каждый последователь св. Фомы от своего имени расскажет о своих личных впечатлениях, не взывая к авторитету других людей.

Поэтому от себя могу сказать, что на склоне лет, проведенных в изучении христианской философии, и полностью отдавая себе отчет в той исторической эволюции, которой эта философия подверглась— именно об этом ясно поведал в энциклике «Aetemi Patris» Папа Лев XIII — я убежден в поистине чудесной верности этой философии христианской религии. Более того, в моих глазах им оправдывается то суровое упорство, которое Церковь проявляет в вопросах ортодоксии — без подобной строгости, отмечающей малейшие — уже существующие или только возможные — отклонения от нормы, чудо давно перестало бы существовать. В этой перспективе выбор доктринальной нормы становится просто необходимым. Не-достаточно просто напоминать об ошибочных взглядах — следует в то же время хорошо знать, что есть истина. Кроме того, существуют весомые основания для того, чтобы такой нормой была признана теология св. Фомы. Важнейшее среди этих оснований с точки зрения христианского философа и в перспективе христианской философии заключается в том, что метафизика св. Фомы Аквинского построена на концепции первого принципа, что, удовлетворяя требованиям даже буквально понятого Откровения, эта концепция вместе с тем делает возможной самую глубокую интерпретацию понятия «бытие», какую когда-либо предлагали философы. Я утверждаю, что эта интерпретация первого принципа самая глубокая из всех тех, какие я только знаю, потому что, пользуясь ею, я могу по-прежнему рассматривать как истинное все что ни есть истинного во всех прочих — без единого исключения — философских доктринах. Кроме того, я обязан этой интерпретации такими истинами о Боге, природе и человеке, которые никакая другая доктрина не может мне предоставить. Если же мне возразят, что все же нельзя сводить всю историю развития метафизики к одному св. Фоме и что настало время подыскать что-нибудь другое, то я отвечу, что у меня нет намерения останавливать или же тормозить развитие метафизики. Я просто говорю о том, что думаю. Исходя из личного опыта, я всего лишь утверждаю, что, если бы мне посчастливилось найти более разумное и истинное определение бытия, чем определение св. Фомы, я поспешил бы поделиться этим открытием со своими современниками. Однако я, напротив, пришел к выводу, что метафизика св. Фомы истинна, глубока и плодотворна; именно об этой не претендующей на оригинальность истине я и хочу им рассказать. В то же время, я не собираюсь игнорировать их усилия и тем более презрительно отзываться о них. Мне бы только хотелось, чтобы они знали о той истине, которую я пытаюсь им сообщить, так же хорошо, как я знаю то, о чем говорят они. Насколько это в мойх силах, я даже могу предвидеть, что в недалеком будущем появятся новые и могучие философские течения, следовать за которыми у меня уже не будет ни сил, ни времени. Я искренне сожалею об этом, однако, когда я вспоминаю о шести веках спекулятивной философии, которой не удалось даже сохранить истину такой, какой она получила ее, то я прихожу к выводу, что нет никаких причин для отказа от этой истины, поскольку заменить ее нечем.

Могу ли я сказать, что христианская философия не будет развиваться в чисто философском смысле? Вовсе нет. Напротив, я думаю, что у нее в запасе неограниченные возможности для будущего развития, только бы она сохранила нерушимую верность своим принципам во всей их истинности. Но что же сказать о самом ее принципе? Нельзя ли попытаться углубить понятие бытия? Вот на этот вопрос я ответить не могу. Если бы я знал, как ответить на него, то я не преминул бы это сделать. Ни одному христианскому философу и в голову не приходило, что в этом отношении можно пойти дальше, чем св. Августин, однако св. Фома доказал на деле, что он способен сделать еще один шаг вперед. Только Бог знает, суждено ли в течение будущих веков произойти открытию такого рода. Мы можем быть уверенными в том, что если этому суждено свершиться, то Церковь будет знать об этом открытии и заявит о нем во всеуслышание.

Говоря о своем личном опыте, не имея других намерений, кроме намерения высказать свое мнение, я позволю себе добавить только, что моя неспособность обнаружить лучшую, по сравнению с то-мистской, метафизику вовсе не является главной причиной того, что я все-таки считаю именно эту метафизику истинной. В результате долгих размышлений на эти темы, я пришел к выводу, что ме-тафизика св. Фомы излучает истину, способную вобрать в себя любую другую истину. Томистское понятие «esse» есть по сути предельное понятие. Это «ultima Thule» метафизики, основа любой метафизики на все времена. Я бы поостерегся бросать столь очевидный вызов самим принципам евангелия прогресса, если бы мне не было доподлинно известно, насколько это евангелие малоубедительно. Все мы знаем, что в любом искусстве, достигшем высокого уровня развития, добиться продвижения вперед вовсе не так-то просто. Не будет ли естественным предположение, что в такой науке высшего порядка, какой является метафизика, поскольку в ней разум встречается лицом к лицу с предельными объектами познания, продвижение вперед будет случаться реже и потребует большего труда, чем в прочих областях? Очевидно, что чем далее мы продвигаемся в глубину изучаемого объекта, тем сложнее становится дальнейшее движение. Следует также отметить, что, продолжая изучать христианскую метафизику, я не только далек от мысли, что моя вера в ее истинность недостаточно разумна, но и все более и более убеждаюсь в ее непреходящем характере.

Как можно поверить в то, что это прекрасное грузовое судно, проделавшее без изменения курса такой путь в течение стольких веков, сегодня находится у цели или же собирается изменить курс? И это в то время, когда у этого судна есть и необходимый для этого запас хода, и помощь Того, кто пообещал быть с нами вплоть до скончания времен. Немногочисленные инциденты, омрачающие иногда путешествие, имеют своей причиной нашу собственную неосторожность, так как нам случается забывать, куда мы собираемся плыть и кто мы такие. Мы подобны тому человеку, о котором говорит апостол Иаков: он рассматривает свое лицо в зеркале, но когда он отходит от зеркала — тотчас забывает, каков он. В то же время, дорога, которой мы следуем, безопасна, только бы лоцманы не теряли из виду путеводную звезду — sidus amicum — которая в течение многих веков была и остается непогрешимым проводником христианской философии. Мы говорим о вере, материи надежды, сама сущность которой — служить живым замыслом движения к Богу.