ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ ГЕГЕЛЯ В ИСТОРИКО-ФИЛОСОФСКОМ КОНТЕКСТЕ

Термин «философия истории Гегеля» употребляется в двух основных смыслах. В привычном, широком понимании — это традиционный круг мировоззренческих и методологических проблем исторического познания.

Философия истории Гегеля достаточно сложна для оценки. Если логика Гегеля классиками марксизма-ленинизма единодушно характеризуется как гениальное предвосхищение и предпосылка научного диалектического метода, то его философско-историческое учение оценивается неоднозначно. Так, В. И. Ленин свой конспект «Лекций по философии истории» Гегеля завер-шает выводом: «В общем, философия истории дает очень и очень мало — это понятно, ибо именно здесь, именно в этой области, в этой науке Маркс и Энгельс сделали наибольший шаг вперед. Здесь Гегель наиболее устарел и антиквирован» [4, 29, 289 ]. Вместе с тем здесь же, рядом с приведенным текстом, В. И. Ленин записывает: «NB: Важнее всего Einleitung, где много прекрасного в постановке вопроса» [там же].

Ф. Энгельс любил и высоко ценил «Философию истории» Гегеля и считал, что гегелевское понимание истории «было прямой теоретической предпосылкой материалистического воззрения» [2, 13, 496].

Приведенные высказывания недвусмысленно указывают на неравноценность различных сторон философско-исторической концепции Гегеля, ее непоследовательность и внутреннюю противоречивость.

К оценке философии истории Гегеля и ее исторической роли следует подходить конкретно-исторически, не абсолютизируя тезиса о ее устарелости и не превращая его в основание для принижения роли Гегеля в истории философской мысли. Справедливо на этот счет мнение И. А. Рау: «Во-первых, Гегель устарел по сравнению с марксистской социологической теорией, взятой в целом, но не по сравнению с современной буржуазной общесоциологической теорией. От Гегеля буржуазная общесоциологическая мысль в целом регрессирует... Во-вторых, Гегель устарел главным образом со стороны своей «модели» (системы) общества и в гораздо меньшей сте-

пени — со стороны «модели» познания общества» [68, 148]. К этому следует добавить, что сохраняющаяся теоретическая и методологическая ценность «Философии истории» делает актуальной задачу изучения и освоения рационального содержания этой работы.

Задача детального воспроизведения гегелевской концепции истории сама по себе не лишена смысла, тем более что в марксистских исследованиях она пока не ставилась. Однако ее осуществление потребовало бы значительных усилий и объема и представляло бы интерес для узкого круга специалистов. В настоящей работе автор ограничивается лишь частичной ее реализацией в соответствии с иными исследовательскими установками. Они таковы.

Очень важно уточнить, а в ряде отношений определить роль философско-исторической проблематики в теоретическом мышлении Гегеля в целом. Значение такого подхода нередко недооценивается, а подчас он просто подменяется выяснением места философии истории в гегелевской системе (впрочем, также нуждающегося в уточнении).

Другая ключевая проблема связана с оценкой геге- •левской философии истории как предпосылки научного подхода к пониманию общества. Философско-исторические идеи Гегеля оказали заметное влияние на духовное развитие молодых К. Маркса и Ф. Энгельса, в том числе и на подготовку их разрыва с идеализмом и разработку материалистического понимания истории. Основоположники марксизма обращались к ним и в последующие периоды своей деятельности, используя постановку Гегелем проблем, его догадки относительно реальных механизмов общественного развития и, главное, рациональные моменты его метода анализа истории.

Как известно, В. И. Ленин неоднократно отмечал зародыши исторического материализма в «Науке логики» и «Философии истории» Гегеля. На наш взгляд, смысл ленинских оценок нельзя сводить к констатации позитивного содержания отдельных положений — они указывают на научную продуктивность гегелевского историзма в целом и потому имеют принципиальное методо-логическое значение для изучения философии истории Гегеля.

Отношение марксизма к философии истории Гегеля как конкретный аспект отношения к немецкой классической философии, прежде всего ее диалектическим за-воеваниям, уже давно является предметом идейно-теоре-тических спекуляций противников марксизма.

Критика диалектики Гегеля здесь выступает спосо-бом критики марксизма. Такому приему была суждена долгая жизнь. Чрезмерное сближение Гегеля и Маркса, игнорирующее принципиальное различие двух философских позиций (особенно четко проявляющееся в трактовке общественных явлений), — старый способ дискредитации буржуазными идеологами марксистской философии, который в современных условиях все чаще обретает откровенно политический характер. К примеру, западногерманский философ Г. Люббе выводит исторический материализм непосредственно из философии истории Гегеля и утверждает, что ориентация на тенденции и «цель» всемирно-исторического развития представляет собой лишь пропагандистское подкрепление определенной политики. «Тот, кто обосновывает свою политику претензией на знание всемирно-исторической цели человечества, — пишет Люббе, — повинен в идеологическом нарушении всякого права. Он способен объявить своих противников врагами человечества» [104, 115]. Свой тезис Люббе подкрепляет ссылками на теорию и практику реального социализма.

Излишне говорить, что гегелевское понимание цели истории не тождественно марксистскому учению об обществе и социальном идеале и что марксизм ничего общего не имеет с приписываемым ему вульгаризированным понятием противника («врага») исторического прогресса.

В чисто гегелеведческом плане представляют интерес некоторые текстологические проблемы «Философии истории». Отчасти они связаны с расхождением текстов разных изданий работы Гегеля, но главное, пожалуй, в другом. Давно ясно, что буквальное толкование гегелевских положений и формул не только не проясняет их смысла, но нередко затемняет его и уводит в сторону от позитивного содержания. Причин тому много, и они — предмет специального культурологического интереса. Ограничимся указанием на наиболее существенные для рассматриваемого случая.

Понимание идейно-теоретической позиции того или иного мыслителя предполагает наличие определенного уровня освоенной исторической информации и разделяемых до некоторой степени ценностей. Со времен Гегеля культурно-информационная среда претерпела столь существенные изменения, что читанный им в начале прошлого столетия нюренбергским гимназистам достаточно популярный курс философской пропедевтики требует сегодня для своего понимания заметных усилий даже со стороны профессионалов.

Помимо этого необходимо учитывать и то, что Гегель не стремился выражать себя эксплицитно. Речь идет не просто о склонности к элитарному эзотеризму (в определенной мере Гегель этим грешил) и не только о цензурных обстоятельствах, мешающих быть достаточно откровенным (особенно, когда дело касалось политических импликаций «Философии истории»), но прежде всего об искренней убежденности в том, что движение к философской истине осуществимо лишь в рамках его, Гегеля, философской системы. А ей, как хорошо известно, присущи очень своеобразная теоретическая манера, собственный лексикон, сложная спекулятивная форма, одним словом, все то, что затемняет заслуживающее внимания содержание.

Среди многих функций историко-философского исследования есть одна, прямо отвечающая смыслу и назначению исторической дисциплины — быть средством социальной памяти, не дающей уйти в небытие тем сторонам духовного наследия, которые не всегда выделяются своей активной ролью в настоящем, но в контек-сте цельных учений входят в состав аккумулированной культуры, следовательно, социально функциональны.

Поскольку наследие органически вплетено в ткань современной культуры, оно само в ходе исторического развития претерпевает определенные изменения. Дело не в том, что меняются содержание и состав философских учений Платона, Декарта, Гегеля и др., а в том, что может меняться их значение в духовной жизни современного общества. В изменившихся социальных условиях нередко актуализируются скрытые возможности учений прошлого, выходит на первый план то, что было в тени, и, поскольку наследие является компонентом развивающихся культурных систем, видоизменяется смысл того, что в других контекстах выглядело и воспринималось иначе. Одним словом, с течением времени объекты историко-философского анализа по-своему обогащаются, они не статичны, а динамичны, и вопрос об их актуальности или неактуальности не определяет-ся однозначно и автоматически их хронологической удаленностью от исследователя.

Что касается философско-исторических идей Гегеля, то они — в свете их исторических судеб и роли, оживления к ним интереса в наше время — очень современны. Естественно, не всем проблемам может быть уделено равное внимание. Упор будет сделан на узловые концептуальные моменты. Однако ни один из них не может быть осмыслен вне комплексного подхода к ним, без учета требований, вытекающих из основных задач изучения философии истории Гегеля.

Настоящая книга возникла на базе спецкурса, читавшегося на философском факультете МГУ, и первая благодарность автора — своим слушателям, реакция которых была важнейшим стимулом к работе. Автор искренне признателен рецензентам — докторам философских наук Н. В. Мотрошиловой и В. Н. Кузнецову, а также профессору Гумбольдтского университета в Берлине Фр. Кумпфу за внимательное прочтение рукописи и ценные замечания.