Религия и литература

To, что я намереваюсь сказать, должно послужить, главным образом, поддержке следующего положения: литературную критику необходимо дополнять критикой с определенной эти­ческой и богословской позиции.

B течение нескольких прошлых столетий молчаливо пред­полагалось, что никакой взаимосвязи между литературой и богословием не существует. Это не отрицает того, что литера­тура, — я имею в виду, опять-таки, прежде всего, литературу художественную, — была, есть и, возможно, всегда будет суди­ма согласно неким нравственным критериям. Однако, нрав­ственные оценки произведений литературы осуществляются лишь в соотношении с набором нравственных правил, прини­маемых каждым поколением, независимо от того, живет ли оно в согласии с ними или нет. B эпоху, которая принимает некое определенное христианское мировоззрение, общепри­нятый жизненный кодекс может быть явно ортодоксален; хотя даже в эти периоды он может возводить такие понятия, как «честь», «слава» или «месть», в ранг, совершенно неприемле­мый для христианства. Зафиксированная в драматургии этика елизаветинской эпохи предоставляет нам интересный матери­ал для изучения. Ho когда общий кодекс оторван от своего ре­лигиозного основания и становится, следовательно, все более и более лишь делом привычки, к нему начинают относиться с предубеждением и подвергают изменению.

B данном случае я веду речь не о религиозной литературе, но о приложении нашей религиозности к критике любой ли­тературы. Стоило бы, однако, установить сначала различия тех трех смыслов, в которых, как я полагаю, мы можем говорить о «религиозной литературе». Первый — это тот, когда мы гово­рим о «религиозной литературе» в одном ряду с «исторической литературой» или «научной литературой». Я имею в виду, что мы можем считать литературой одобренный королем Яковом перевод Библии1* или работы Иеремии Тейлора2*, подобно тому как мы считаем литературой исторические сочинения Кларендона или Гиббона3*, двух наших великих английских историков; а также подобно тому, как мы считаем литературой «Логику» Брэдли или «Естественную историю» Бюффона4*. Bce эти писатели был людьми, обладавшими, вне прямой свя­зи с их религиозной, или исторической, или философской це­лью, великолепным даром языка, превращающим чтение их трудов в наслаждение для всех, кто способен наслаждаться xo- рошим языком, даже не питая интереса к предметам, которые имели в виду эти авторы. И я бы добавил, что даже в случае, когда научное, историческое, богословское или философское сочинение, являющееся также и «литературой», устаревает во всех других отношениях, кроме литературного, — его вряд ли можно было бы назвать «литературой», если бы оно не имело научной или иной ценности для своего времени. Признавая законность такого наслаждения, я более остро осознаю его не­уместность.

• A '

ся слишком много, становятся распространителями болезней. Я мог бы обрушить громы и молнии на литераторов, приходя­щих в восторг по поводу «Библии как произведения литерату­ры», Библии как «величайшего памятника английской прозы». Te, кто говорит о Библии как о «памятнике английской про­зы», попросту любуются ею как памятником над могилой хри­стианства. Впрочем, мне надо избегать окольных троп в своих рассуждениях: достаточно сказать, что точно так же, как сочи­нения Кларендона, Гиббона, Бюффона или Брэдли4’ имели бы меньшую литературную ценность, будь они лишены ценности, соответственно, исторической, научной и философской, так и Библия имела литературное влияние на английскую литерату­ру не потому, что ее считали литературой, но потому, что в ней видели возвещение Слова Божия. И тот факт, что литераторы ныне обсуждают ее как «литературу», — возможно, знаменует конец ее «литературного» влияния.

Второй тип связи религии и литературы обнаруживается в том, что называется «религиозной» или «духовной» поэзией. Каков сегодня обычный подход любителя стихов — я подразу­меваю здесь истинного любителя и знатока, а не того, кто под­хватывает восторги других, — к данному разделу поэзии? По­лагаю, ответ уже содержится в именовании ее разделом. Он считает, не всегда осознанно, что, характеризуя поэзию как «религиозную», мы обозначаем тем самым очень ясные грани­цы. Для большинства людей, любящих поэзию, «религиозная поэзия» есть разновидность поэзии второго ряда: религиозный поэт для них — не тот, который трактует весь предмет поэзии в религиозном духе, HO поэт, имеющий дело с ограниченной его частью; он просто оставляет вне поля зрения все то, что люди считают своими главными страстями, тем самым при­знавая свое незнание этой области. Такова, я полагаю, реаль­ная позиция большинства любителей поэзии в отношении та­ких поэтов, как Воэн, Саутвелл, Крэшо, Джордж Герберт5* или Джерард Хопкинс6*.

Более того, я готов допустить, что до известной степени эти критики правы. Поскольку, действительно, существует тот род поэзии, — вроде большинства сочинений упомянутых мною авторов, — который является продуктом особой религиозной направленности сознания, возможной и без общего охвата мира, присущего поэту первого ряда. У некоторых из этих по­этов или в некоторых их произведениях такой широкий охват, быть может, и существовал на уровне замысла; но в ходе по­этической разработки темы более общие мотивы могли быть по ходу дела убраны, и явлен оказался только конечный про­дукт. Между ними и теми, чья религиозность и набожность в соединении с поэтическим гением проявляются в особой и ог­раниченной области, трудно провести различие. Я совсем не собираюсь представлять Воэна, или Саутвелла, или Джорджа Герберта, или Хопкинса в качестве поэтов2 первого ряда: я со­вершенно уверен, что, по крайней мере, первые трое являют­ся поэтами с подобным ограниченным охватом. Они не явля­ются великими религиозными поэтами в том смысле, в каком великими христианскими религиозными поэтами являются Данте или Корнель с Расином, — даже в тех своих пьесах, ко­торые не затрагивают христианских тем. Или даже в том смыс­ле, в каком христианскими поэтами являются Вийон и Бодлер, со всеми своими недостатками и грехами. Co времени Чосера христианская поэзия (в том смысле, в каком я ее понимаю) в Англии была почти исключительно ограничена поэтами вто­рого ряда.

Повторяю, обозначив свою тему как Религия и Литература, я хочу лишь, чтобы стало ясно: религиозная литература не яв­ляется главным предметом моего исследования. Меня интере­сует прежде всего, каковы должны быть взаимоотношения между Религией и Литературой. Поэтому третий тип «религи­озной литературы» может быть охарактеризован более бегло. Я имею в виду литературные произведения тех авторов, кто ис­кренне желает споспешествовать делу религии; все это может идти под рубрикой Пропаганда. Я имею в виду, конечно, та­кую превосходную беллетристику, как «Человек, который был Четвергом» или «Отец Браун» м-ра Честертона7*.Никто более меня не восхищается этими вещами и не испытывает от них большего наслаждения; я бы только хотел заметить, что когда такого же эффекта стараются достичь страстно верующие люди с меньшим, чем у м-ра Честертона, талантом, — эффект получается отрицательный.

Я убежден, что мы неспособны до конца осознать, сколь полно и вместе с тем иррационально мы отделяем свои лите­ратурные оценки от оценок религиозных. Если бы здесь, дей­ствительно, могло быть полное разделение, о нем можно было бы и не вспоминать; однако разделение не является и никог­да не сможет быть полным. Если в качестве примера литера­туры в целом привести роман, — ибо роман является той фор­мой, в какой литература оказывает воздействие на наибольшее число людей, — то можно отметить эту постепенную секуляри­зацию литературы на протяжении, по крайней мере, после­дних трех столетий. Беньян8* и, до некоторой степени, Дефо имели нравственные цели: первый — вне всякого сомнения, последний — с известной его долей. Ho, начиная с Дефо, се­куляризация романа была непрерывной. Она имела три глав­ные фазы. B первой фазе роман принимал Bepy в ее современ­ном состоянии за нечто, само собой разумеющееся, и не включал ее в общую картину жизни. Филдинг, Диккенс и Тек- керей, — все они принадлежат этой фазе. Bo второй — роман подвергал Bepy сомнению, изображал муки неверия или бро­сал ей вызов. K этой фазе принадлежат Джордж Элиот, Джордж Мередит и Томас Гарди9*. K третьей фазе, в которой мы сейчас находимся, принадлежат практически все современ­ные романисты, за исключением м-раДжеймсаДжойса. Это — фаза тех, кто никогда и не слышал, чтобы о Христианской Bepe говорилось иначе, как об анахронизме.

Итак, придерживаются ли люди в целом определенных воз­зрений, религиозных или антирелигиозных, а когда читают романы или даже поэзию, то делают ли это, имея для их вос­приятия какой-то отделенный от всего остального уголок в своем сознании? Общей почвой у религии и художественной литературы является поведение.

От нас ожидают, что мы будем придерживаться широких взглядов на литературу, оставляя в стороне предубеждения или убеждения, и рассматривать прозу как прозу, а драму как дра­му. K тому, что в нашей стране не совсем точно называют «цензурой», с чем гораздо труднее совладать, нежели с офици­альной цензурой, поскольку она представляет взгляды отдель­ных людей в условиях безответственной демократии, я испы­тываю крайне мало симпатии; отчасти потому, что она столь часто запрещает совсем не те книги; отчасти потому, что она немногим более эффективна, чем сухой закон; отчасти пото­му, что это — одно из проявлений стремления к упрочению TO- сударственного контроля там, где должно осуществляться вли­яние воспитанной в семье добропорядочности; а в целом, — потому что она действует, исходя из обычая и привычки, а не из осознанных религиозных и моральных принципов. Между прочим, онадает людям ложное чувство безопасности, застав­ляя их верить, что книги, которые не запрещаются, — безобид­ны. Существует ли такая вещь, как безобидная книга, я не уве­рен; хотя очень вероятно, что существуют книги, до такой степени неудобочитаемые, что они и повредить-то никому не способны. И все же, очевидно: книгу нельзя считать безобидной лишь потому, что она сознательно не наносит никому обиды. И даже если мы как читатели заключаем в скобки свои религи­озные и нравственные убеждения и читаем лишь для развлече­ния или, в лучшем случае, для эстетического удовольствия, TO яхотел бы отметить, что автор, каковы бы ни были его созна­тельные намерен™ в творчестве, на практике не признает дан­ных разл™ий. Автор художественного произведен™ стремит­ся воздействовать на нас в целом как на людей, осознает он это или нет; и мы испытываем его воздействие как люди, хотим мы этого или нет. Я полагаю, что все, что мы едим, так или иначе воздействует на нас, помимо возбуждения вкусового удовольств™ при жевании; оно воздействует на нас в процессе усвоен™ пищи при пищеварении; и я уверен, что в точности "то же самое верно и в отношении всего, что мы читаем.

Тот факт, что читаемое нами затрагивает не только нечто, именуемое литературным вкусом, но и воздействует прямо, хотя лишь среди многих других влияний, на наше существо в целом, наилучшим образом вьшвляется, я думаю, добросовес­тным исследованием истории индивидуального литературно­го развития. Взгляните на юношеское чтение любого человека, обладающего определенной восприимчивостью к литературе. Полагаю, любой, кто хоть как-то чуток к соблазнам поэзии, может вспомнить какой-нибудь момент в юности, когда он или она были всецело увлечены творчеством одного поэта. Очень вероятно, что увлечение касалось нескольких поэтов, сначала одного, потом другого. Причина подобного преходя­щего увлечения не только в том, что наша чуткость к поэзии острее в юности, чем в зрелости. To, что происходит, есть род пленения, захвата неразвитой личности более сильной лично­стью поэта. To же самое может случиться в более позднем воз­расте с людьми, никогда много не читавшими. Сначала нами полностью завладевает на время один автор; затем другой; и наконец, они начинают воздействовать друг на друга в нашем сознании. Мы сравниваем их, видим, что каждый обладает ка­чествами, отсутствующими у других, и качествами, несовмес­тимыми с качествами других; мы фактически становимся кри­тичны, и именно наши растущие критические возможности служат защитой от того, чтобы нами исключительно завладела та или иная литературная личность. Хороший критик, — а мы все должны стремиться быть критиками, и не оставлять критику лишь тем субъектам, кто пишет рецензии в газетах, — это че­ловек, который к острой и постоянно неослабевающей вос­приимчивости добавляет обширное и все более разборчивое чтение. Обширное чтение не имеет ценности как некое скла­дирование, накопление знаний, или то, что иногда подразуме­вается под выражением «хорошо оснащенный ум». Оно ценно, поскольку, испытывая воздействие одной за другой сильных личностей, мы перестаем быть во власти какой-либо одной из них или некоего малого их числа. Самые разные взгляды на жизнь, сосуществуя в нашем уме, влияют друг на друга, а наша собственная личность утверждает себя и отводит место каждо­му согласно системе собственных приоритетов.

B корне неверно, будто художественные произведения, — прозаические либо поэтические, — то есть произведения, опи­сывающие действия, мысли, слова и страсти вымышленных людей, непосредственно расширяют наше знание жизни. Не­посредственное знание жизни — это знание, прямо касающе­еся нас самих, это наше знание, как люди, в целом, ведут себя, знание, каковы они, в общем; и все это в той степени, в какой та часть жизни, в коей мы участвуем, дает нам материал для обобщения.Знание жизни, получаемое из художественной литературы, возможно лишь посредством иного способа ос­мысления. Иначе говоря, оно может быть лишь знанием зна­ния жизни других людей, а не знанием самой жизни. И по­скольку происходящее в любом романе захватывает нас точно так же, как и то, что происходит на наших глазах, в наше со­знание входит, по крайней мере, столько же лжи, сколь и правды. Ho только тогда, когда мы оказываемся достаточно развиты, чтобы сказать: «Таково видение жизни людей, кото­рые были, каждый в своих пределах, весьма проницательны, — будь то Диккенс, Теккерей, Джордж Элиот или Бальзак; но каждый смотрел на жизнь иначе, чем я, поскольку был другим человеком; и избирал он для своего рассмотрения иные пред­меты или те же предметы, HO в ином порядке их значимости, поскольку сам был другим человеком; итак, то, на что сейчас смотрю я, — это мир, видимый с индивидуальной точки зре­ния», — только тогда мы можем что-то получить от чтения ху­дожественной литературы. Мы узнаем нечто о жизни непос­редственно от этих авторов точно так же, как узнаем нечто, непосредственно изучая историю; но эти авторы реально по­могают нам только тогда, когда мы можем видеть их отличия от нас самих и учитывать их.

Итак, то что мы обретаем, постепенно духовно возрастая и все больше и больше читая самых непохожих друг на друга ав­торов, — это огромное разнообразие видений мира. Ho, как я подозреваю, все согласны, что обретаем мы этот опыт видения жизни другими, лишь «усовершенствуя чтение». Такова, по общему мнению, та награда, которую мы получаем, приобща­ясь к Шекспиру, Данте, Гёте, Эмерсону, Карлейлю и множе­ству иных почитаемых писателей. Остальное наше чтение, — чтение ради развлечения, — просто убивает время. Однако я склоняюсь к тревожному заключению, что именно та литера­тура, которую мы читаем ради «развлечения», или «исключи­тельно ради удовольствия», может иметь на нас самое большое и самое непредсказуемое влияние. Именно эта литература, ко­торую мы читаем с наименьшей затратой сил, может воздей­ствовать на нас самым легким и коварным образом. Следова­тельно, влияние популярных романистов и популярных пьес из современной жизни как раз и требует наиболее тщательного исследования. A ведь главным образом именно современную

3

литературу читает большинство людей «исключительно ради удовольствия» и при этом совершенно пассивно.

Отношение того, о чем я сейчас говорил, к моему предме­ту должно теперь стать несколько более определенным. Хоть мы и можем читать литературу просто ради удовольствия, будь то «развлечение» или «эстетическое наслаждение», это чтение никогда не затрагивает в нас неких особых рецепторов: оно воздействует на наше существо в целом; оно воздействует на наше нравственное и религиозное бытие. И я утверждаю, что, хотя отдельные современные выдающиеся писатели и могут направлять нас в лучшую сторону, современная литература в целом работает на ухудшение человеческой природы. И даже лучшие писатели в эпоху, подобную нашей, могут оказывать на некоторых читателей негативное воздействие; так что все­гда следует помнить: то, что писатель делает длялюдей, не обязательно совпадает с тем, что он намеревается сделать. Ero влияние может быть только таким, какое люди способны вос­принять. Люди совершают бессознательный отбор испытыва­емых влияний. Такой писатель, какД.Г. Лоуренс, может быть по своему воздействию либо благотворным, либо пагубным. He уверен, что и сам я не оказал в свое время некоего пагуб­ного влияния.

И здесь я предвкушаю возражение со стороны либерально мыслящих, со стороны всех, кто убежден, что если каждый бу­дет говорить, что думает, и делать, что нравится, то все в кон­це концов, каким-то образом, путем некоего автоматического уравновешивания и урегулирования, устроится к лучшему. «Пусть будет испробовано все», — говорят они, — «и если про­изошла ошибка, мы в таком случае будем научены опытом». Подобный аргумент мог бы иметь некоторую ценность, если бы на земле вечно проживало одно лишь наше поколение, или если бы люди всегда учились на опыте своих предков, что, как мы знаем, обстоит далеко не так. Истина, как убеждены эти либералы, может явиться лишь через посредство того, что на­зывается неограниченным индивидуализмом. Различные идеи и мировоззрения, думают они, исходят готовыми из независи­мых умов, и вследствие их яростных схваток друг с другом вы­живают наиболее достойные, а истина торжествует. Всякий, кто не согласен с этим, должен быть либо закоснелым люби­телем средневековья, стремящимся лишь повернуть стрелки часов назад, либо хуже того — фашистом, а возможно, и тем и другим.

Если бы вся масса современных авторов действительно со­стояла из индивидуалистов, эдаких вдохновенных Блейков, каждый со своим индивидуальным видением, и если бы совре­менная массовая публика была действительно массой индиви­дуальностей, то в защиту подобной позиции, действительно, было бы что сказать. Ho это не так, никогда так не было и никог­да так не будет. И не только потому, что отдельный читающий индивидум сегодня (да и всегда) - еще не настолько индиви­дуальность, чтобы суметь вобрать в себя все «мировоззрения» всех авторов, навязываемых нам издательской рекламой и журналистами, и быть способным обрести конечную мудрость путем их сопоставления. Ведь и современные авторы также не являются индивидуальностями в достаточной мере. He то, что­бы мир отдельных индивидуальностей при либеральной де­мократии был нежелателен; его просто не существует. Ибо чи­татель современной литературы, в отличие от читателей всеми признанной великой литературы всех времен, не подвергает­ся влиянию различных и противоречивых личностей; он под­вергается воздействию массового напора писателей, которые, каждый в отдельности, думают, что могут предложить что-то свое, индивидуальное, но реально действуют все в одном на­правлении. И, я увёрен, никогда еще читающая публика не была столь многочисленна и одновременно столь беззащитна перед лицом влияний своего времени. Никогда, я уверен, те, кто вообще читает, не читали настолько больше книг здравству­ющих авторов, чем книг авторов умерших; никогда еще не было времени столь замкнутого на самое себя, столь отделен­ного от прошлого. Может быть и правда, существует слишком много издателей; но вот книг издается, действительно, слиш­ком много; а журналы все подзуживают читателя «быть в кур­се» того, что издается. Индивидуалистическая демократия до­стигла высшей точки; но вот оставаться индивидуальностью сегодня более чем кОгда бы то ни бьшо трудно.

Сама по себе современная литература обладает совершенно обоснованными различиями хорошего и дурного, лучшего и худшего; и я отнюдь не собираюсь давать повод полагать, буд­то смешиваю м-ра Бернарда Шоу с м-ром Ноэлем Коуардом, а миссис Вулф с мисс Маннин10’. C другой стороны, хочу, чтобы бьшо ясно: я совсем не защищаю «высоколобую» литературу в противовес «низколобой». Смысл моего утверждения СОСТОИТ B том, что современная литература как таковая полностью зара­жена так называемым секуляризмом, что она просто не осоз­нает, просто не может понять значения первенства сверхпри- родной над природной жизнью; а ведь именно это я считаю нашей главной заботой.

He хочу создавать впечатления, будто я обрушиваю одни яростные иеремиады по поводу современной литературы. Коль скоро у моих читателей, по крайней мере, некоторых из них, и мною существует общность в подходе, вопрос стоит не столько «что с этим делать?», сколько «как нам следует посту­пать B СВЯЗИ C этим?»

Я высказал мнение, что либеральный подход к литературе не будет работать. Даже если бы те из писателей, кто предпри­нимает попытки навязать нам свое «видение жизни», были действительно мощными индивидуальностями, даже если бы мы, как читатели, были столь же мощными индивидуальнос­тями, каков был бы результат? B результате, разумеется, на каждого читателя производило бы впечатление при чтении исключительно то, от чего он был заранее готов получить впе­чатление; он следовал бы «линии наименьшего сопротивле­ния», и не существовало бы никакой уверенности, что как че­ловек он сделается лучше. Для вынесения литературной оценки необходимо остро осознавать сразу две вещи: «что мы предпочитаем» и «что мы должны предпочесть». Мало кто до­статочно честен, чтобы знать то и другое. Первое означает по­нимание того, что мы реально чувствуем; это доступно очень немногим. Второе включает понимание собственных недостат­ков; ибо как можно понять, что нам следует предпочесть, если не знать, почему мы это должны предпочесть, а сюда входит и знание, почему мы это еще не предпочли. Недостаточно пони­мать, какими нам следует быть, не зная, каковы мы на самом деле; понять же, каковы мы на самом деле, можно лишь, зная, какими нам следует быть. Две нормы самосознания, — знание того, каковы мы на самом деле, и того, какими нам следует быть, - должны сосуществовать.

Наше дело как читателей литературы — знать, что мы пред­почитаем. Наше дело как христиан, равно как и читателей ли­тературы, — знать, что нам следует предпочесть. Наше дело как честных людей — не принимать того, что мы предпочитаем, за то, что нам следует предпочитать; а наше дело как честных христиан, - не притворяться, что мы предпочитаем именно то, что нам надлежит предпочесть. И последнее, чего бы мне хо­телось, — это существования двух литератур, одной для хрис­тианского потребления и другой — для языческого мира. Я уве­рен: на всех христиан возложена обязанность сознательно по- держивать определенные критерии и стандарты критической оценки, превосходящие и превышающие те, что применяют­ся всем остальным миром; и этими критериями и стандартами должно поверяться все, что мы читаем. Нам следует помнить, что большая часть читаемого ныне написана людьми, которые не имеют реальной веры в сверхприродный порядок, хотя не­что из этого может быть написано людьми, имеющими свои собственные понятия о сверхприродном порядке, при этом такие, которые нам чужды. Большая же часть того, чему еще только предстоит быть написанным, будет принадлежать лю­дям, не только не имеющим подобных понятий, но и не подо­зревающим, что существуют в мире такие «отсталые» или «эк­сцентричные» люди, которые все еще верят в Бога. Коль скоро мы осознаем пропасть, пролегшую между нами и большей ча­стью современной литературы, мы сможем оставаться более или менее защищенными от приносимого ею вреда и извле­кать то благое, что она может нам предложить.

Сегодня очень большое число людей в мире полагает, что все беды являются в своей основе экономическими. Некоторые счи­тают, что «восстановить мир»11* можно лишь разнообразными экономическими преобразованиями, другие требуют более или менее решительных преобразований и в социальной сфере, — т.е. преобразований, по-преимуществу, двух противоположных видов. Bce эти чаемые, а кое-где и воплощаемые преобразования схожи в одном отношении: их исходной точкой является TO, что я называю секуляризмом; они ограничены сферой временного, материального и чисто внешнего порядка; в сфере нравственно­сти они ограничены лишь коллективной моралью. B качестве примера одной такой новой веры приведу следующие слова:

«В нашей морали существует один-единственный критерий всякой нравственной проблемы: насколько она стесняет или воспрещает индивиду его служение Государству. [Индивид] должен ответить на вопрос: «Наносит ли данное действие ущерб нации? Наносит ли оно ущерб другим членам нации? Наносит ли оно ущерб моей способности служить нации? И если ответ на все эти вопросы ясен, индивид получает полную свободу поступать согласно своей воле».

Что ж, не стану отрицать, это тоже своего рода мораль, и она в известных пределах даже способна принести большую пользу; однако я полагаю, что всем нам следует отвергнуть такую мораль, которая, кроме уже отмеченного, не может поставить перед нами

3

никакого более высокого идеала. Разумеется, из тех, что мы сейчас наблюдаем, она представляет собой наиболее жесткую реакцию на точку зрения, согласно которой общество суще­ствует исключительно для блага индивидуума; однако эта про­поведь — точно так же от мира сего и только от него одного. Мои претензии к современной литературе — того же рода. He то, чтобы современная литература была в обычном смысле слова «аморальной» или даже «внеморальной»; в любом случае подобного обвинения бьшо бы недостаточно. Дело просто в том, что она отвергает, вернее, не принимает во внимание на­ших наиболее фундаментальных и необходимых верований; и что вследствие этого она приобретает тенденцию побуждать своих читателей брать от жизни все, что можно, пока она про­должается, не упускать ни одного «жизненного опыта», буде таковой предоставится, а уж коли жертвовать собой, — если жертвовать вообще, — то только ради осязаемых благ для дру­гих в этом мире, сейчас или в будущем. Конечно, мы будем продолжать читать лучшее из того, что написано, из того, что предоставляет нам наше время. Однако мы должны неустанно подвергать читаемое критике в соответствии с собственными принципами, а не только в соответствии с принципами, при­нятыми самими писателями и критиками, пишущими о них в общедоступной прессе.

Примечания

1 B качестве примера литературной критики, более привлекающей внимание в свете богословских интересов, я бы обратил внимание на книгу Теодора Геккера «Вергилий» (Virgil)12*.

2 Замечу, что в лекции, прочитанной в Суонси несколькими годами позже (впоследствии опубликованной в «Уэлш ревю» под названием «Что тДкое “малые поэты”?»), я констатировал с некоторой настоятельностью, что Гер­берт является поэтом первого ряда, а не «малым» поэтом. Я согласен со сво­ей более поздней оценкой.

3 Здесь и далее я обязан книге Монтгомери Белджиона13* «Человек в роли по­пугая» (глава «Безответственный пропагандист»).

Комментарии

«Религия илитература» («Religion and Literature»). Впервые — в кн. «Вера, да­ющая озарение» (The Faith That Illuminates. Ed. by V.A. Demant. L., 1935). Пе­ревод выполнен по изданию: T.S. Eliot. Selected Essays. L.: Faber and Faber, 1963. Публикуется впервые.

1* Библия короля Якова — см. коммент. 1*, 9* к «Ланселоту Эндрюсу».

2* Тейлор, Иеремия (1613-1667) — английский священник, автор популярных в свое время книг «Правило и практика святой жизни» (1650), «Правило и практика святого ухода из жизни» (1651), проповедей и молитв, писал про­сто и ярко.

3* Кларендон, ЭдуардХайд (1609—1674) - граф, лорд-канцлер Англии (1660— 1667), роялист, автор первой истории английской революции «Правдивое историческое повествование о бунте и гражданских войнах в Англии» (опубл. 1702-1704). Гиббон, Эдуард (1737—1794) - автор «Истории упадка и разрушения Римской империи» (1776—1788), истории Рима и Византии с конца II в. до 1453 г.

4* Брэдли — см. эссе «Фрэнсис Герберт Брэдли». Бюффон, Жорж JIyu Леклерк (1707-1788) — французский естествоиспытатель, автор «Естественной исто­рии» (т. 1-36, 1749-1788).

5* Воэн, Крэиіо, Джордж Герберт — см. эссе «Поэты-метафизики», коммент. 14* к «Ланселоту Эндрюсу» и 19* к эссе «Что такое “малые поэты”?». Caym- велл, Роберт (1561?—1595) — английский поэт, католик, причислен к лику святых в 1929, в 1970 канонизирован.

6* Хопкинс, Джерард Мэнли (1844-1889) - английский поэт, в 1866 стал като­ликом, в 1868 - иезуитом, автор философской лирики (размышлений о гре­ховности и необоримости плоти, противостоянии Богу и т.д.), основанной на необычных ломаных ритмах. Считается одним из основоположников со­временной англоязычной поэзии. При жизни не печатался, первое издание CTIDCOB вышло в 1918 г.

7* «Человек, который был Четвергом» — роман (1908) Гилберта Кита Честер­тона; «Отец Браун» — имеются в виду его сборники рассказов о сыщике — католическом священнике: «Неведение отца Брауна» (1911), «Недоверчи­вость отца Брауна» (1926).

8* Бенъян - см. коммент. 2* к эссе «Классическая филология и литератор».

9* Элиот, Джордж (псевд., наст, имя Мэри Энн Эванс, 1819—1880), Мередит, Джо^дж(1828-1909), Гарди, Томас (1840-1928) - английские романисты.

10* [я не] смешиваю Бернарда Шоу с Ноэлем Коуардом, а миссис Вулф с мисс Маннин... — H. Коуард (1899—1973) — английский актер, драматург, компо­зитор, автор комедий, мелодрам, фарсов, оперетт. Вулф, Вирджиния (1882— 1941) — классик английской литературы, Модернизма, автор романов «пото­ка сознания», предтеча феминизма 2-й половины XX в. Mucc Маннин, Этель (1900—1984) — английская журналистка, феминистка, автор «популярных» романов о женщинах из рабочей среды.

п* ...«восстановитьмир» — Элиот обыгрывает слова Гамлета: «Век расшатал­ся — и скверней всего, / Что я рожден восстановить его!» — У. Шекспир. «Гамлет». I акт, сц. 4 (концовка).

12* Геккер, Теодор - см. коммент. 4* к эссе «Единство европейской культуры». 13* Белджион, Монтгомери — английский литературовед и философ, автор книг «Наша современная философия жизни» (1929), «Человек в роли попу­гая и другие эссе» (1931).