ПРОБЛЕМЫ ФИЛОСОФИИ ИСТОРИИ В ДИСКУССИЯХ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

Просветительская историография впервые выдвинула проблему тео-ретико-эпистемологических оснований истории. П.Я. Чаадаев, отталкиваясь от концепций, разработанных в XVIII в., дал новый толчок историософскому осмыслению судьбы России и человечества.

Побудительным мотивом к обсуждению стоящих перед историей теоретических задач стал выход первых томов «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина, с критикой которых выступил профессор кафедры русской истории Московского университета Михаил Трофимович Каченовский (1775—1842). Свои взгляды Каченовский излагал в лекциях, а также многочисленных рецензиях и полемических статьях. Он вошел в русскую историографию как лидер «скептической школы», которую составили его ученики (С.М.

Главная задача философского взгляда на историю, согласно воззрениям скептиков, состоит в открытии общих законов развития человечества, чему предшествует установление связи причин и следствий в истории отдельных народов. Обобщением «частных» историй (эпох и народов) является всеобщая история, показывающая общность исторического развития всех народов или, по словам Каченовского, «дух всего человечества», «образование всеобщей жизни человечества». Философия истории принимает у скептиков форму всеобщей истории. Единый путь человечества, показываемый ею, является последовательной сменой эпох. Первая из них — «мифологический», или «баснословный век». Второй период — «гражданский», вызванный принятием христианства и обретением письменности. Третий период — «критический», в котором фор-мируется идея объективного исторического познания. Главным источ-ником исторического развития России скептики считали заимствование элементов западной культуры.

Исходя из этого трехчастного деления истории, Каченовский критиковал показания русских летописей, на которые опирался Н.М. Карамзин, относя древнюю русскую историю к «баснословному веку». Требование очистить древнюю историю от вымыслов на деле привело к отказу от самой Древнерусской истории. Составной чертой объективного исто-рического познания считалось беспристрастие, противопоставляемое скептиками патриотизму Карамзина, рассматривавшееся ими в качестве субъективного аналога объективной истины, что, по их мнению, должно было привести к изучению прошлого так, как оно было на самом деле.

К скептическому направлению был близок историк и журналист, издатель «Московского телеграфа» Николай Алексеевич Полевой (1796— 1845). Не получив специализированного образования, Полевой благодаря самостоятельным занятиям русской историей, а также под влиянием концепций Ф.

Особый интерес Полевой проявляет ко всеобщей истории, понимая под ней историю западноевропейских народов. Историю России он также рассматривает в «перспективе всеобщей истории», которой следует подчинить вообще все частные истории. Всеобщая история, на его взгляд, является откровением прошедшего, объяснением настоящего и проро- чествованием будущего. Виды истории и субъекты исторического процесса располагаются по степени обобщения: за историческими личностями следует история государств, затем история народов и человечества в целом. Ход истории определяется борьбой двух сил: разрушения и возрождения, света и тьмы, стремления к самобытности и подчинения самобытности целому. Европа олицетворяет одно из таких борющихся начал, а именно «Человека». Ей противостоит Азия, олицетворяющая «Природу». Частный вариант такого противостояния — борьба Руси с монголо-татарами. Русский народ оказался между борющимися силами, т. е. между Европой и Азией, и представляет их своеобразный синтез. В силу этого, по мнению Полевого, русскому народу принадлежит исто-рическое будущее.

Изучение отечественной истории и ее философское осмысление в 30—40-е годы XIX в.

Общая интерпретация Уваровым исторического процесса близка взглядам П.Я. Чаадаева, но выводы — прямо противоположны. В истории, согласно Уварову, действует «великий закон предопределения». Воля Провидения приводит исторические события к разумному завершению. Примером предопределенности исторического процесса служит Французская революция. Уваров характеризует революцию как «бурную эпоху» бедствий, преступлений, несчастий и разрушений. Это, по его словам, время «бунта», «народной анархии». На смену революции приходит «стремление к миру», желание восстановить порядок. Это эпоха «уме-ренности в политике» и «внутренней устойчивости». Наполеон воспользовался закономерным стремлением к порядку, возвращению к «естественному основанию», легитимизму власти и правления. Соответствием деятельности Наполеона воле Провидения объясняются его первоначальные успехи. Однако в дальнейшем Наполеон попытался изменить ход истории, подчинив его своим личным амбициям и обратившись к устаревшей идее всемирной монархии. Действуя вопреки Провидению, Наполеон потерпел закономерную неудачу.

Все изменения, считает Уваров, должны согласовываться с «почвой», с существующей традицией. Развитие должно происходить постепенно, лишь тогда оно соответствует исторической закономерности. «Закон поступательного движения» — общий принцип всех сфер человеческой жизни.

Итак, история — закономерный процесс; ее познание состоит в раскрытии этой закономерности, что возможно только при рассмотрении ее с точки зрения религии и философии. Задача истории как познания прошлого и ее философское осмысление — указать на роль Провидения в истории. Философия истории говорит о прошлом. Закономерность раскрывается лишь в прошедшем. Но работа Провидения видна, когда история завершена; поэтому изучение истории древнего мира предпочтительнее изучения новейшей истории.

Исходя из этих предпосылок, Уваров выстраивает периодизацию всемирной истории. Главные исторические события, согласно его взгляду, происходят в «моральном мире», т. е. в сфере религии, философии и науки. Основу исторической, или гражданской, жизни составляет религия. Оптимистически воспринимая исторический процесс, Уваров видит в нем прогресс, представляющий смену эпох, развитие моральной сферы. Первая из них — история Востока — сводится Уваровым по сути к библейской истории. Следующая за ней история Греции — уже история гражданская. Центральное историческое событие — рождение Иисуса Христа и последующее распространение христианского учения. Именно христианство, по его мнению, разрушило могущественную Римскую империю, а не пороки правителей и нашествия варваров. Восхищение Уварова вызывает Средневековье, т. е. эпоха, когда в жизни наиболее полно реализовались религиозные начала. Тем не менее, согласно Ува-рову, Средневековье — переходная эпоха. Под влиянием крестовых по-ходов, просвещения, которое несла религия, и «внутренних обстоятельств государств» происходило постепенное уничтожение крепостного рабства. Все это, по мнению Уварова, — признаки прогресса в истории Западной Европы. Последняя значимая историческая эпоха — XV в. Далее начинается новейшая история, которая не завершена и смысл которой еще не ясен для человека.

Историческая периодизация дополняется Уваровым биологической метафорой возраста.

Еще одна задача истории — способствовать воспитанию народа, точнее, привести народ к «познанию прав и должностей своих», а также «возбуждать и сохранять» «народный дух». В то же время, воспитание народа относится к важнейшим делам государства. Успех и эффективность деятельности правительства и современной политики зависят от правильного уяснения хода истории. К основным способам воспитания относится преподавание истории и поощрение интереса к внутренней истории, а именно, изучение религии народа, политики, торговли, внутреннего устройства, законодательства и образования, т. е. тех сфер, в которых и проявляется «народный дух». Все это нашло отражение в предложенной Уваровым в 1832 г. формуле «православие, самодержавие, народность», ставшей основой так называемой «теории официальной народности».

Свою деятельность в должности товарища министра народного просвещения, на которую он был назначен в начале 1832 г., Уваров начал с инспектирования Московского университета. В декабре 1832 г. он подготовил официальный отчет об этой инспекции, в котором впервые и употребил свою ставшую впоследствии знаменитой триаду. Черновой вариант отчета был составлен еще в марте 1832 г. Уваровская формула не получила в трудах своего создателя развернутого пояснения, но лишь несколько раз повторялась в ряде официальных документов и докладов. Так, в 1834 г. по инициативе Уварова начал выходить «Журнал Министерства народного просвещения». В первом его номере формула «Православие, Самодержавие, Народность» встречается дважды: первый раз в редакционной преамбуле, второй — в циркуляре о вступлении Уварова в должность министра народного просвещения. Оба документа были составлены самим Уваровым. «Общая наша обязанность состоит в том, чтобы народное образование, согласное с Высочайшим намерением Августейшего Монарха, совершалось в соединенном духе Православия, Самодержавия и народности», — провозглашалось в министерском циркуляре, разосланном 21 марта 1833 г. Десять лет спустя в отчете министерства Уваров вновь повторил эту формулу.

Все свои произведения Уваров писал по-французски и лишь затем они переводились секретарями на русский язык. Однако во французском оригинале расставлены несколько иные смысловые акценты. Так, французский эквивалент «православия» обозначается выражениями «religion nationale» и «eglise dominante», т. е. «национальная религия» и «господствующая церковь». Центральным в смысловом отношении элементом триады является «самодержавие», понимаемое Уваровым как исторически сложившаяся, необходимая для существования государства форма правления. В отчете о десятилетней деятельности министерства он писал: «Мощь самодержавной власти представляет необходимое условие существования Империи в ее настоящем виде». Государство же в лице «самодержавия» выступает руководителем культуры и распространителем просвещения, в результате чего и создается «народность». «Самодержавие» и «православие» составляют содержание «народности». «Народность» поясняется через «самодержавие» и «православие». Но все же термин «народность» не получил в уваровской формуле однозначного определения. К тому времени слово «народность» лишь недавно было введено в русский язык и также было переводом с французского. Термин «народность» должен был сочетать смысловые оттенки французских слов «national» (национальный) и «populaire» (народный). Однако и позже термин «народность» употреблялся в разных значениях, в том числе и в значении «русский язык», что непосредственно отсылало к формуле А.С.Шишкова.

Исходной точкой размышлений Уварова было чувство национального самоуважения, пробужденного Отечественной войной 1812 г. Каза-лось, что период ученичества России у Европы закончен. Россия воспринималась Уваровым как молодая страна, которой принадлежит будущее. При этом опыт революций 1789—1794 и 1830 гг. во Франции вызывал сомнение в универсальности исторического пути Запада. Россия, в отличие от революционной Европы, выступала силой, водворяющей законность, порядок и стабильность. Историческое значение России обусловливается не ее подражанием Западу, а уникальностью. Поэтому Уваров пришел к пониманию необходимости найти основы для самостоятельного исторического развития России, которые в то же самое время, с одной стороны, служили бы объединению народа, государства и образованной части общества и, с другой, не противоречили бы принципу органического развития цивилизаций. Православие, самодержавие, народность как раз и выступили, согласно Уварову, такими основами.

Православие подчеркивало скрепляющее значение религии в жизни человека и общества и одновременно составляло условие народного единства (в том числе, в идеале, и единства народа с царем). Православие как историческая сила еще раз указывала на уваровское понимание истории как процесса развития человеческого духа. Основной смысловой акцент в его формуле был сделан на «самодержавии», служившем условием распространения просвещения и опорой эволюционных преобразований. Самодержавное государство, по мысли Уварова, должно выступать руководителем культуры. В этом он осознанно оппонировал просветительскому движению к эмансипации культуры, приведшему в конце концов к революции. Государство же выступает залогом развития народности. Термин «народность» не получил у Уварова однозначного определения, что впоследствии привело к его противоречивым толкованиям представителями различных противостоящих друг другу движений. В широком смысле народность указывала на уникальность народа и образованного им государства. Народность — принцип единства, складывающийся в истории благодаря особенностям природной среды, обычаев и нравов, взаимоотношений с другими народами и формирующий традицию, т. е. передающиеся через поколения национальные ценности. Приобщение к ним всех народов в государстве — задача правительства. Однако укрепление национального единства не сводится к русификации. Главной культуросозидающей силой, по мысли Уварова, является государство. Но русская культура сложилась в результате соединения национальных начал с европейской образованностью, поэтому распространение государством образования и просвещения одновременно приводит и к развитию народности. Определяющее значение в просвещении народа отводится Уваровым изучению русской истории, благодаря чему формируется национальное сознание, которым до сих пор не обладает даже образованная элита.

Одним из ученых, которым покровительствовал Уваров, был профес-сор всеобщей истории и декан историко-филологического факультета Московского университета Тимофей Николаевич Грановский (1813—1855). Публичные лекции Грановского, посвященные истории Западной Европы, и сама его личность имели большое влияние на современников. Его взгляды сложились под влиянием философии Гегеля и концепций историков Гизо, Тьери, Ранке и Нибура. Грановский считается одним из представителей «западничества» в России первой половины XIX в.

Предметную сферу истории, утверждал Грановский, составляют факты, которые даются опытом и существуют в определенных обстоятельствах. Фактографией истории человечества занимается всемирная история, от которой следует отличать историю всеобщую. Последняя движется от частного к общему, исследуя существенное (необходимое, неизменное) в человечестве, фиксируемое как закон или общее правило. Всеобщая история раскрывает «внутреннее единство», или органичность исторического развития человечества. Историческая закономерность как раз и отражает эту органичность исторического процесса. Однако Грановский выдвигал требование открытия исторической закономерности в качестве задачи (прежде всего, для философии истории), однозначное решение которой он так и не дал. Поиск исторической закономерности, согласно Грановскому, зависит, с одной стороны, от свободных усилий человека, а с другой, — отданных природных условий. Размышляя в этой связи о великих людях в истории, Грановский отмечал решающее значение личного сознания. Историческая личность осуществляет то, что «желает», во что «верит», что является «потребностью» данной эпохи. Великий человек конкретизирует в своей воле и мысли то, что распылено в «собирательной воле народа», реализует желания и стремления совре-менников. Действующая в истории личность согласовывает или проти-вополагает свои поступки исторической закономерности, но не в силах ее принципиально изменить.

В широком смысле историческая закономерность понималась Грановским в качестве морального закона, выступающего основанием оценки и суда над историческими эпохами и лицами. Одна из целей истории — укрепление нравственных чувств. История имеет воспитательное, практическое назначение, главный итог которого — уважение к человеческой личности, выработка терпимости. Нравственное совершенствование человека и развитие моральной сферы, на которые, как считает Грановский, указывает история, есть признак прогресса. Личность, народ, человечество — сферы осуществления нравственного (исторического) закона.

История, с его точки зрения, представляет собой единое прогрессив-ное развитие (в смысле совершенствования человеческого сознания или, по его словам, «разложения масс мыслью»), в котором каждый народ и эпоха реализуют определенные идеи, представляющие собой отдельные моменты этого единого движения, единой общечеловеческой культуры. Однако историческое развитие не линейно; оно включает некоторые отклонения, периоды отрицания прежнего положения дел. Грановский называет такие периоды отклонения от прежнего пути развития и отрицания прежнего порядка «переходными эпохами». «Шаги истории» определяются борьбой противоположных сил.

История, согласно Грановскому, показывает преемственность в развитии народов и цивилизаций. Историческое значение России в этом едином процессе состоит в распространении образованности и просвещения, заимствованных с Запада, на «варварский» Восток. Историческая второсортность России объясняется тем, что, на взгляд Грановского, основными историческими деятелями в Новое время являются романские и германские народы. Славянам, возможно, принадлежит будущее, но история и современность — достояние западных народов. Другие народы с точки зрения общечеловеческого прогресса представляются малоинтересными для истории. Такова, например, история Византии. Романо-германские племена — единственные носители прогресса, главный признак которого, по мнению Грановского, — развитие личностного начала.

Особый интерес Грановский проявлял к теоретико-методологическим вопросам исторической науки, считая, что история как наука ближе всего к философии. Каждая конкретная научная дисциплина должна обладать своей методологией. Критика источников и установление фактов — только первые ступени такой методологии. Пришла пора, полагал Грановский, истории выступить из разряда наук филолого-юридических и приблизиться к наукам естественным. Законы жизни или законы истории — разновидность законов природы. Между историей и природой нет противоречия. Опора на достижения естествознания позволит истории приблизиться к идеалу объективного знания.

Коллегой Т.Н. Грановского по Московскому университету был профессор всеобщей истории Петр Николаевич Кудрявцев (1816—1858). В молодости он был близок к кружку В.Г. Белинского, увлекался литературой, но под влиянием Т.Н. Грановского на последних курсах университета стал заниматься историей. Основные научные труды Кудрявцева посвящены истории Западной Европы, в частности, римской истории, истории Реформации и Возрождения. Но в начале 1850-х гг. он выступил с двумя статьями, позже получившими название «О достоверности истории» и «О современных задачах истории», в которых полемизи-ровал с С.С. Уваровым, Т.Н. Грановским и К.М. Бером. Формально они были посвящены спору вокруг «новых историков» (Э. Гиббон, Ф.П.Б. Гизо, Ф.К. Шлоссер, Б.Г. Нибур, Ф.А. Вольф, К.Ф. Савиньи), но по суще-

49

4 Зак. 3066

ству представляли собой полемические очерки методологического характера, вызванные трансформациями, произошедшими в исторической науке под влиянием просветительской историографии.

Достижения «новых историков», по мысли Кудрявцева, привели к «построению истории на ее новых, широких основаниях». Этому способствовало увеличение количества источников, исторического материала, или, по словам ученого, «исторической почвы». Накопление исторических знаний способствовало превращению истории в науку. История не только устанавливает факты и открывает источники, но и «доискивается смысла». Однако этот смысл универсален, един для всех сфер научного знания. Истины истории космополитичны, т. е. безразличны к месту, времени и обстоятельствам, в которых они получены. В целом история как наука выстраивается по аналогии с естествознанием. Она, с одной стороны, направлена на выявление постоянных законов, а с другой, пытается дать «положительные ответы на заданные наперед вопросы». Правда, последнее истории не всегда удается. Но сама постановка вопросов имеет важное значение для исторической науки. Прежде всего вопрос задает новый взгляд на предмет. Затем он отделяет сферу познаваемого от того, что познанию не доступно, то есть указывает перспективы исторического знания, пусть даже на этот вопрос пока и нет положительного ответа. И наконец, посредством правильно сформулированных вопросов устраняются ложные положения.

Единство научного знания приводит к расширению «горизонта исто-рии» за счет привлечения материалов других дисциплин, что делает предмет исторической науки более полным. Как полагает Кудрявцев, «наука есть плод соединенных усилий всех ее делателей». Так, изучая жизнь, история солидаризируется с филологией, психологией и нумизматикой. Это сближение истории с другими науками вызвано объективностью культуры и многообразием самой жизни.

Единство знания базируется на представлении о единственности ис-тины. Раскрытие истины — условие науки. Однако истина истории имеет свое отличие. Прежде всего, она достоверна, то есть требует проверки и обоснования. Достоверность истины истории, утверждает Кудрявцев, достигается путем «обсуждения». Истина исторической науки институциональна; она не преднаходится, а создается. Источники, историческая данность — лишь первый шаг к истине. Факты, на которые опираются выводы исторической науки, могут быть проверены. К процедурам проверки принадлежат, во-первых, остатки материальной культуры прошлого, а во-вторых, показания современников, в которых, по убеждению Кудрявцева, отразилось общее для всех людей стремление к истине. Последующие шаги утверждения достоверности исторической истины носят методологический характер. Первый шаг представляет собой «анализ», т. е. выявление основных событий, положений, «отличие событий, делающих эпоху» и т. п. За анализом следует «критика», или проверка всех выявленных анализом данных, а затем новая «органическая связь» выдержавших проверку фактов.

На основе этих методологических положений вырисовываются конкретные задачи исторической науки: во-первых, «усвоить» памятники древности, во-вторых, «проверить их вновь собственными наблюдениями» и, в-третьих, «объяснить их на основании позже открытых памятников».

Развитие методологической стороны истории, конкретизируя ее научный статус, однако, не исключает интерес и к другим аспектам истории. К ним относятся «идеал художественного исполнения»; «практическое свойство истории», т. е. ее нравственное воздействие, и «прагматизм», или отношение истории к действительности, точнее, возможность объяснения современности из прошлого.

Полемизируя с Т.Н. Грановским и К.М. Бером, Кудрявцев выступал против смешения истории с природой. Критически относясь к абсолютизации природного фактора или, по его словам, «географического оп-ределения» в истории, Кудрявцев, в то же время, признавал природу в качестве «естественной основы» истории и различал в ней две стороны: землю «как первое материальное основание» и народонаселение. Воздействие «природы, климата, почвы» на «племя людей», считал он, взаимно. Влияние природы имеет для историка вторичное значение по сравнению с культурой, т. е. с воздействием человека на природу. С развитием исторической жизни влияние природы на народ уменьшается.

Кудрявцев выступал также против навязывания истории «философских идей». Философия истории, с его точки зрения, возникает «из собственного содержания» истории. Философия истории — вид рефлексии над исторической наукой. Поэтому философия истории может быть только методологией истории.

Под влиянием Т.Н. Грановского и В.Г. Белинского сложилось научное мировоззрение Константина Дмитриевича Кавелина (1818—1885),

недолгое время занимавшего кафедру истории русского законодательства в Московском университете, а затем преподававшего в Петербургском университете. Кавелин известен как автор антиславянофильской концепции русской истории, которая в основных чертах была им разработана в 40-е годы XIX в. Программным документом западничества стала его статья, написанная на основе курса лекций, читавшегося в Московском университете в 1844—1848 гг., «Взгляд на юридический быт древней России», опубликованная в журнале «Современник» за 1847 г. По словам В.Г. Белинского, с этой статьи «начинается философское изучение нашей истории». Дальнейшее уточнение высказанные Кавелиным положения получили в его полемике с Ю.Ф. Самариным.

Кавелин постулирует единство, в смысловом отношении, русской и западноевропейской истории. По его словам, «мы народ европейский, способный к совершенствованию, к развитию». Однако основания, ис-ходные точки русской и западноевропейской истории прямо противоположны. В интерпретации исторического процесса вообще и русского в частности Кавелин опирается на философию Гегеля и работу тартуского историка Ф.Г. Эверса «Древнейшее русское право в историческом его раскрытии» (СПб., 1835). У второго Кавелин заимствовал представление о перерастании родового быта в государственный.

В русской истории, считал Кавелин, мы видим не коснение и застой, а изменение и развитие форм. Однако историческое развитие России имело направление «совершенно обратное европейскому». Вывод Кавелина категоричен: «Мы не можем относиться ко всему нашему иначе, как отрицательно». Чем же он обосновывал свой вывод? Германские племена — основные деятели европейской истории — изначально обладали представлением о личности, чувством индивидуальности и обособленности; их быт строился на юридических основаниях. Христианство, способствовавшее открытию внутреннего мира человека, также утверждало личностное начало. Принятие христианства привело к смягчению нравов германских племен. Другой источник воспитания личности в истории — восприятие наследия античной культуры. Дальнейшее развитие «германского элемента» способствовало становлению «гуманности», следствием чего является благосостояние и нравственное развитие каждого отдельного человека в современном европейском обществе.

Иной исторический путь прошла Россия. Славяне изначально не обладали ни началом личности, ни юридическими представлениями. Ход русской истории определяется преодолением общинного, патриархального, «кровного элемента» и постепенным «высвобождением, нарождением личности». Периоды русской истории — это периоды становления личности. Община, основанная на родственном, кровном быте, не развивает, с точки зрения Кавелина, гражданских добродетелей, глушит индивидуальность. Первоначальная прививка личностного начала свя-зана с призванием варягов. Благодаря этому в славянском обществе возникли противоположные элементы, конфликт которых определяет всю русскую историю. Можно выделить этапы такого конфликта или, по словам Кавелина, «отрицания»: борьба родового, общинного начала с семейным, представленным единым княжеским родом. В этом смысл киевского и удельного периода русской истории. Другой конфликт определяет московский период — это борьба семейного и государственного начала, «семейного закона» и «личной самостоятельности». Личность здесь понимается выше родового и семейного начала, но еще подчинена государству. Еще один конфликт связан с борьбой крепостного начала с началом индивидуальным, объясняющим народные восстания и колонизацию новых территорий. В строгом смысле начало личности у нас, полагает Кавелин, «стало действовать и развиваться» только с XVIII в. Поэтому, заключает он, «мы начали жить умственно и нравственно только в XVIII веке». Развитие личности в России шло извне, сверху, через «высшие слои» общества. Император Петр I, утверждал Кавелин, — «первая свободная великорусская личность», заявляющая себя «ненавистью к порядку дел», «необузданностью и гневом», «пренебрежением к дей-ствительности», «верующее только в себя и свою силу». «Не поняв Петра, нельзя понять России», — заключал историк.

Вывод Кавелина таков: «Итак, внутренняя история России — не безобразная груда бессмысленных, ничем не связанных фактов. Она, напротив, — стройное, органическое, разумное развитие нашей жизни, всегда единой, как всякая жизнь, всегда самостоятельной, даже во время и после реформы (имеются в виду реформы Петра I — Авт.). Исчерпав-ши все свои исключительно национальные элементы, мы вышли в жизнь общечеловеческую, оставаясь тем же, чем были и прежде — русскими славянами. У нас не было начала личности: древняя русская жизнь его создала; с XVIII века оно стало действовать и развиваться». Сформулированная Кавелиным в статье теория родового быта, согласно которой в русской истории происходит постепенная замена родового быта вотчинным, а вотчинного государственным, сыграла заметную роль в становлении «государственной», или «юридической» школы в русской историографии. Историческое развитие рассматривается здесь как становление государственных, юридических форм и в то же время игнорируются такие начала русской исторической жизни как община и христианство.

Кавелин неоднократно подчеркивал необходимость для русской истории теории, понимая под последней «обнаружение законов развития», т. е. поиск внутренних причин истории. Теория отбирает факты, проверяет и сравнивает их, указывая на единство в разнообразных и разновременных явлениях и давая целостное представление об этих явлениях. Законосообразность истории, в которой раскрывается единство исторического процесса, реализуется, как полагал Кавелин, в сочетании творческого и самодеятельного элемента (субъективное начало в истории) с необходимым и обязательным (объективное начало). Обе эти составляющие исторического процесса должны находиться в гармонии, что позволяет представлять историю как органическое целое.

Исходным моментом кавелинского понимания исторического развития является его интерпретация жизни и человека. Жизнь, с точки зрения Кавелина, не представляет собой целостности; «жизнь есть только известное определение данных элементов», противоположных друг другу. Их борьба определяет ход истории. В человеке, согласно Кавелину, нет ничего абсолютного, неизменного. Он — потенциальная личность, т. е. «создает свои определения из себя». Отсюда развитие происходит через «столкновение, вражду, практическое отрицание» противоположных элементов. Итогом и целью исторического развития, по мысли Кавелина, должно быть максимальное развитие личности, «совершенно свободная деятельность лица». «Смысл и цель истории», утверждает он, состоит в уменьшении и уничтожении «таких оскорбительных для человеческого достоинства явлений. В их уменьшении. В уничтожении их возможности учреждениями, образованием, перерождением нравов и обычаев и заключается смысл и цель истории». «Умственное и нравственное развитие, — писал он, — невозможно без развитой, самостоятельной личности, все древнерусские формы, как ведущие свое начало из патриархального порядка вещей, препятствовали ее развитию; стало быть, действительно, не шутя, мы начали жить умственно и нравственно только в XVIII веке». Личность представляет собой безусловную ценность и определяется через самосознание своего безусловного достоинства.

Кавелин предложил и схему развития историографии. На первоначальном этапе история предстает «как любопытная сказка о старине», использует небылицы и обращается к воображению. Затем история начинает пониматься как «поучение и справка». И наконец, история становится «источником и зеркалом народного сознания».

Историософский подход к проблеме взаимоотношений России и Западной Европы развивал поэт и дипломат Федор Иванович Тютчев (1803-1873). В молодости Тютчев был связан с московским кружком «любомудров», но затем в течение длительного времени (с 1822 по 1844 г.) находился за границей на дипломатической службе. Основной корпус поэтических произведений Тютчева составляют около двухсот стихов. Среди них есть стихотворения историософского и политического содержания, написанные в основном во второй половине 60-х — начале 70-х гг. С 1840 по 1848 г. Тютчев стихов не писал, но выступил с рядом полити-ческих статей: «Россия и Германия», «Россия и революция», «Папство и римский вопрос», которые в переработанном виде должны были войти в задуманный им трактат «Россия и Запад». По замыслу он должен был состоять из девяти глав: «Положение дел в 1849 г.», «Римский вопрос», «Италия», «Германское единство», «Австрия», «Россия», «Россия и Наполеон», «Россия и Революция», «Будущее». При подготовке трактата Тютчев опирался на свое понимание современной ему европейской политики, непосредственное знание которой он приобрел во время своей многолетней дипломатической службы. Однако в конце 1849 или в начале 1850 г. Тютчев прекратил работу над своим произведением, не видя возможности воплотить свои представления в реальной политической практике. Сохранились лишь его наброски на французском языке к «России и Западу». Впоследствии Тютчев только однажды еще раз обратился к прозаическому изложению своих идей, составив в 1857 г. для министра А.М. Горчакова «Письмо о цензуре». Философские и политические свои взгляды он предпочитал выражать в стихах и письмах. Историософские положения сближали позицию Тютчева со славянофилами. В то же время у него много общего с русскими консерваторами и с С.С. Уваровым.

История работы над трактатом такова. После увольнения с дипломатической службы летом 1841 г. Тютчев решил изложить свои политические и философско-исторические взгляды в виде писем, которые через графа А.Х. Бенкендорфа передал императору Николаю I. Поводом же для публичного выступления стало опубликованное 18 марта 1841 г. в аугсбургской «Альгемайне Цайтунг» «Письма немецкого путешествен-ника с Черного моря». Тютчев откликнулся на него написанным по- французски «Письмом русского», опубликованном в переводе на немецкий язык в той же газете 21 марта 1844 г. Затем Тютчев выступил со статьей «Россия и Германия», написанной по-французски и напечатанной в конце апреля — начале мая 1844 г. в Мюнхене в виде анонимной брошюры под названием «Письмо г-ну доктору Густаву Кольбу, редактору “Альгемайне Цайтунг”». В русском переводе статья была издана под названием «Россия и Германия» в «Русском архиве» в 1873 г., уже после смерти Тютчева. Изданию ее за границей, как и других произведений Тютчева, много способствовал его шурин, мюнхенский публицист Карл Пфеффель. Размышляя об исторической судьбе России, Тютчев писал: «Что такое Россия? Каков смысл ее существования, ее исторический закон? Откуда явилась она? Куда стремится? Что выражает собою?.. Правда, что вселенная указала ей видное место; но философия истории еще не соблаговолила признать его за нею». Отвечая на эти вопросы, Тютчев писал о России, что это «целый мир, единый по своему началу, солидарный в своих частях, живущий своею собственною органическою, самобытною жизнью». Тютчев задавался вопросом о смысле исторического существования России, о ее «историческом законе», считая, что ответить на него должна философия истории.

В топографии исторических сил Россия, согласно Тютчеву, занимает особое, «видное» место. Она не принадлежит ни Востоку, ни Западу, долгое время считавшему себя единственным представителем Европы. Россия — третья сила, и с ее появлением изменился ход исторической жизни Европы.

Историческое предназначение России Тютчев раскрывает, рассуждая о ее роли в отношениях между Германией и Францией: «Она хотела раз навсегда утвердить торжество права, исторической законности над революционным движением. И почему она этого хотела? Потому что право, историческая законность, это ее собственное призвание, назначение ее будущности, это то право, которое она требует для себя и для своих».

Осенью 1844 г. или в начале 1845 г. Тютчев вновь обратился с написанной по-французски «Запиской» к Николаю I, в которой излагал свои политические взгляды. В результате в марте 1845 г. Тютчев был возвращен на службу в министерство иностранных дел. Весной 1848 г. он снова передал императору свою статью «Россия и Революция». Статья была написана по-французски и опубликована в Париже французским дипломатом Полем де Бургуэном в виде брошюры тиражом 12 экземпляров. Брошюра была вручена крупнейшим французским государственным деятелям: Луи-Наполеону Бонапарту, графу Матье де Моле, Адольфу Тьеру и др. Вскоре отрывки из нее появились во французской и немецкой периодической печати, что вызвало бурную полемику, продолжавшуюся более тридцати лет. За это время в Европе вышло более пятидесяти статей и книг, так или иначе спровоцированных тютчевскими высказываниями. Не меньший резонанс вызвала и другая статья Тютчева — «Папство и Римский вопрос», написанная по-французски в октябре 1849 г. и опубликованная анонимно в декабре 1850 г. в парижском журнале «Ревю де де Монд» под названием «Папство и римский вопрос с точки зрения Санкт-Петербурга».

Различие между Россией и Западом происходит в области веры. Однако догматические разногласия между католичеством и протестантизмом, с одной стороны, и православием, с другой, вполне понятны, но они не объясняют более существенного различия: не между церквами, а как бы между двумя мирами, двумя человечествами.

Дело в том, полагает Тютчев, что историческое призвание, или судьба России отлична от судьбы Запада. Россия должна утвердить (прежде всего в Европе) торжество права и исторической законности. В этом ей противодействует другая сила — Революция, воплощением которой является Западная Европа. Революция развилась из примата человеческого «я», обоснованного в католицизме и протестантизме, и из «высокомерия ума», выраженного в «разрушительной» немецкой философии. Революция, развивая «учение о верховной власти народа», противостоит вере. Революция проникнута «духом гордости и превозношения». Для нее характерна вынужденная благотворительность и братство из страха (вместо братства из любви к Богу). Революция, заключает Тютчев, — враг христианства. Ей противостоит христианская страна — Россия. Борьба между ними неизбежна. Революция готовится к «крестовому походу» против России. «От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей борьбы, какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на многие века политическая и религиозная будущность человечества», — утверждал Тютчев.

Источники:

Грановский Т.Н. О современном состоянии и значении всеобщей истории // Сборник в пользу недостаточных студентов университета Св. Владимира. СПб., 1835.

Грановский Т.Н. Сочинения. В 2 томах. М., 1892.

Грановский Т.Н. и его переписка. В 2 томах. М., 1897.

Грановский Т.Н. Избранные сочинения. М., 1905.

Лекции Т.Н. Грановского по истории средневековья. М., 1961.

Грановский Т.Н. Лекции по истории Средневековья. М., 1987.

Кавелин К.Д. Собрание сочинений. В 4 томах. СПб., 1897—1900.

Кавелин КД. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989.

Каченовский М. Т. От Киевского жителя его другу // Вестник Европы. 1819. №5.

Каченовский М. Т. Мой взгляд на Русскую Правду // Вестник Европы. 1829. №15.

Каченовский М.Т. История государства Российского. Т. XII // Вестник Европы. 1829. № 17, 18.

Кудрявцев П.Н. Сочинения. В 3 томах. М., 1887—1889.

Кудрявцев П.Н. Лекции. Сочинения. Избранное. М., 1991.

Полевой Н.А. Рецензия на I—XII тома «Истории» Карамзина // Московский телеграф. 1829. Ч. 27.

Полевой Н.А. История русского народа. В 6 томах. М., 1829—1833.

Полевой Н.А. Обозрение русской истории до единодержавия Петра Великого. СПб., 1846.

Строев С.М. О скудости и сомнительности происшествий первого века нашей древней Истории от основания Государства до смерти Игоря, то есть до 945 года // Вестник Европы. 1830. № 15-16.

Строев С.М. О пользе изучения Российской истории в связи со Всеобщей // Ученые записки императорского Московского университета. 1833. №7.

Строев С.М. О недостатках древнерусской истории и ложности мнения касательно древности русских летописей. СПб., 1834.

Тютчев Ф.И. Полное собрание сочинений. СПб., 1913.

Уваров С. С. Мысли о заведении в России Академии Азиатской // Вестник Европы. 1811. №1, 2.

Уваров С.С. Император всероссийский и Бонапарте. СПб., 1814.

L.M.D.L.M.F. (Уваров С.С.) Ответ на воззвание кардинала Мори // Сын Отечества. 1813. № 33, 34, 35, 36.

Уваров С.С. О преподавании истории относительно к народному воспитанию. СПб., 1813.

Уваров С.С. Речь президента императорской Академии наук, попечителя Санкт-Петербургского учебного округа в торжественном собрании Главного педагогического института 22 марта 1818 года. СПб., 1818.

[Уваров С. С.] Путешествия. Отрывок из записок 1805 года // Сын отечества. 1829. Ч. 8. №47, 48.

[Уваров С.С.] Циркулярное предложение г. управляющего министерством народного просвещения начальствам учебных округов о вступлении в управление министерством // Журнал Министерства народного просвещения. 1834. Ч. I. № 1.

Уваров С.С. Общий взгляд на философию словесности. СПб., 1848.

Уваров С.С. Продвигается ли вперед историческая достоверность? // Современник. 1851. № 1.

Уваров С.С. Десятилетие Министерства народного просвещения, 1833— 1843: (Записка, представленная государю императору Николаю Павловичу министром народного просвещения гр. Уваровым в 1843 г.). СПб., 1864.

Уваров С.С. О народонаселении России // Чтения Имп. Академии наук в Санкт-Петербурге за 1829 и 1830 годы. Отд. наук исторических, филологических и политических. СПб., 1831. Кн. 1.

Уваров С.С. Литературные воспоминания // Современник. 1851. Т. 27. № 6.

Ouvaroff [S.] Etudes de philologie et de critique. SPb., 1843.

Ouvaroff [S.] Esquisses politiques et litteraires. Paris, 1848.