Низамй

Ильяс из Гянджави /Низами/

1 Азербайджанский поэт, мудрец

1141 г. 1211 г.

Родился: Умер:

Прожил — 70 лет

«Где ж теперь человечность? Ужель удалилась навек? // Человека любого страшится любой человек».

( Низами)

я «Чекань монету с начертанием доброй славы, чтобы по высоте достичь высокого небосвода — дабы там, где буду я пленником , от твоей возвышенности возвысился».

(Низами, наставление сыну)

1 ЖИЗНЬ~]] * Р°дился в Гяндже (это центр бывшей области Аран), в ----- У Азербайджане.

Полное имя — шейх Низамаддин Абу Мухаммад Ильяс Ибн-Юсуф Ибн-Зеки Ибн-Му'аййад Гянджави, т.

Семья принадлежала к средним слоям городского населения.

Жил в Гяндже.

Получил блестящее образование, знал арабкий и персидский языки.

Был сведущ в философии, астрологии, разбирался в математике, знал физику.

Причины, заставившие его избрать себе псевдоним «Низами», не известны. Остается загадкой и его значение.

Известно, что Низами отверг карьеру царедворца, не стал придворным поэтом.

Имел прозвание «хаким» — «мудрец».

Был женат, имел сына.

Сочинения Низами:

«Искендер-намэ» («Книга про Александра»):

/ Во второй части этой книги «Игбал-намэ» подробно описана беседа Александра Македонского с античными мудрецами. /; «Сокровищница тайн» (1173 — 1180):

/ Это дидактико-философская поэма, утвердившая Низами в ряду

¦ великих гуманистов. Основной здесь мотив — проповедь, обра-щенная к правителю Эрзинджана (в Малой Азии) Бехран-Шаху. Много места отведено вопросам морали и духовного совершен-ствования. Автор открыт, смел, прям; он знает говоримое им, бесконечно уверен в нём и потому исповедально и назидательно учит ему. /;

«Хосров и Ширин» (1181):

/ Заказ на эту поэму он получил от иракского правителя Тогру- ла II.

«Лейли и Меджнун» (1188):

/ Именно весной этого года в доме Низами появился гонец шир- ваншаха, который привез личное письмо своего повелителя с просьбой к поэту написать на персидском языке стихотворную обработку старого арабского предания о несчастной любви юноши Кейса и прекрасной девушки по имени Лейли.

Сраженного смертью теперь уже второй жены Низами эта тема никак не привлекала. Однако он не отверг предложения и создал изумительное повествование о любви. /;

«Семь красавиц» (1197) :

/ Творение написано по поручению правителя Мерагинской области. Заказчик не связывал поэта определенной темой, поэтому Низами обратился к мотивам «Шах-наме» Фирдоуси. / // Это «Семь сказок» (или «Семь портретов»), которые царю Бех- раму рассказывают его жены. Их у него семь, из семи стран. Каждая живет в особом дворце с куполом, цвет которого посвящен одной из семи планет: черный — Сатурну, желтый — Солнцу, зеленый — Луне, красный — Марсу, бирюзовый — Меркурию, сандаловый — Юпитеру, белый — Венере.

Все сказки — о цвете купола того дворца, где происходит рассказ, но в то же время они повествуют о людях — их уме и характере, их добротелях и манерах, о их жизни, судьбе и возможностях. //

У Низами красив слог, язык его произведений знает оригинальные примеры употребления метафор:

О И столько над собой рыдала туча.

9 Цвет фиалки на замочек свой цветочный склад закрыл.

3 Ты сладка, с тобою рядом тростниковый сахар — горечь.

9 Ты других ласкаешь нежно, и глаза твои — нарцисс.

Низами знаток тончайших струн человеческой души, певец светлых и чистых чувств. Любовная лирика его оригинальна. Она возвышенна и благородна. Конечно же, искренна. Строки произведений передают тончайшие оттенки каждого мгновения душевного состояния.

Спустилась ночь. Явись, Луна, в мой дом приди на миг!

Душа желанием полна, — о, погляди на миг!

Ты жизни плещуший родник, исток существованья,

Недаром я к тебе приник, прильни к груди на миг!

Не ненавидь, не прекословь, дай мне немножко счастья!

Смотри, как жадно бьется кровь, — к ней припади на миг!

2 СУДЬБА Jj «Судьба поэтов всегда складывается так, что творче-

Где доблестный найдется муж, кого бы мир не гнул? Тех, кто не мучился бы тут в цепях полона, — нет.

Хоть счастье, как невесту, мы желаем разубрать, Но всё ж убора для нее у небосклона нет.

Коль так убого бытие, каким его я зрел, —

То нет в нём света, ничего в нём, кроме стона, нет.

О сердце, словно ценный клад, ты оба мира чти! Но оба алесь они, для них другого лона нет.

Мир, что в шатре семи небес, оставь, о Низами! То скорпион, спасенья нам от скорпиона нет.

І о ,птипиіз II ¦ Хоть немало столетий над миром проплыло, мы зрим, —

Id. УЧЬппЬJ „ „ ,

1 —У Он такой же, как был; ни на волос не стал он другим.

Как и древле, земля нам враждебна. И всё год из года Нас карает палач — многозвёздный простор небосвода.

Устрашает нас мир мглою тайных уловок. Этой книги никто не прочел заголовок!

Продажа и купля — вот мира оплот. Одно отдает он, другое берет.

Хоть есть в нем червяк, порождающий шелк, Но есть и червяк, поедающий шелк.

Разум, самый подвижный и самый пытливый и строгий, Пристыжен и смущён вечной тайной безвестной дороги.

Этот мир! Быть не может он в дружбе с людьми, Ласки в нем не найдешь — это с грустью пойми.

Не постичь звездной тьмы над пределами шара. Ты для песен о том струн не трогай дутара!

Ты, познавший весь мир! Видишь: мир — чародей. Сколько в нем пострадало мелькнувших людей! Унижающий мир, полный зла и страданий, —

В чём нашел он нрава для своих злодеяний?

Я слыхал: человек, предназначенный казни, Шел смеясь, будто вовсе не ведал боязни.

И во мраке Создатель послал ему свет.

Хоть порой должный ключ мы отыщем не скоро,

Но откроем мы всё-таки створку затвора.

Мудрым людям одним откровением Бога К постижению Бога открылась дорога.

То, в чем нет справедливости, твой не умножит доход, То, в чем нет правосудья, как ветер, тебя унесет. ¦ Повесть о царе-притеснителе (притча из поэмы «•Сокровищница тайн»):

Жил некий правитель, поправший закон. В искусстве придирок — Хаджджаджем* был он. О тайнах, которыми ночь тяжела, На крыльях заря ему шепот несла. И как-то приходит к царю клеветник, Кто в тайны людские без спросу проник, Из тех, что должают ночной темноте, А утром свой долг отдают клевете. «Такой-то тут старец, — царю он донёс, — Сказал — ты убийца, ты дэв-кровосос!» И вспыхнула ярость в царе, горяча. Вскричал он: «Тотчас же позвать палача!» Вот казни ковер посыпают песком , Сам дэв устрашится при гневе таком! А к старцу спешит горожанин один: «Шах казнь для твоих замышляет седин!» И старец омылся и саван берет, И к шаху с бесстрашною речью идет. А шах в нетерпенье ладони потёр, К ногам опускает прищуренный взор: «Ты, слышал я, дэвом меня называл, Твердил, что бессмысленно я убивал? Ты с царством моим справеливым знаком, Чего же порочишь меня языком?» И старец ответил царю: «Я не спал. И больше, чем эти слова, я сказал. Пред старым и малым, не зная стыда, Ты грабишь деревни, сосёшь города. Я только пороки твои подсчитал, В дурном и благом тебе зеркалом стал. Ты в нём отразился таким, каков есть, — Разбить это зеркало — малая честь; Правдив я, пойми правоту моих слов! А хочешь казнить меня — к смерти готов». Бесстрашным признанием речь старика Царя потрясла, правотой велика. Он вскинул глаза, устремил их вперед И в правде — неправду свою узнаёт. Сказал он: «Тотчас с него саван совлечь! В почетное платье и в амбру облечь!» И стал, беззаконья оставя пути, В заботе о людях законность блюсти.

Ты дашь правоту, а победу — Аллах. Правдивая речь да пребудет крепка! Ах, горько нам, горько, — ведь правда горька! Но тем, кто правдивость в беседу вложил, Пособником речи сам Бог послужил. Правдиво твоё, Низами, естество, — И правдой увенчано дело его!

¦ В страшный день суда тирану будет вся страна врагом. Горе тем, кто унижает, — яма их последний дом.

. Л.т т„_тт || и Вот свадебный, Азрою убранный зал. 4. МЫСЛИ )) г, г,

: - (XII - ХШ ВВ.)

В Не говори того, что сказал прежний мудрец, ибо не годится сверлить два отверстия в одной жемчужине, разве только в местах, связывающих мысль, когда повторение становится неизбежным. Раз в этом ремесле ты — новый водитель, не следуй же за теми, кто работал над этим раньше. Я Не сниму я покрова с этой картины, пока не поднимется она, как высокая пальма. Если ты придешь к дереву, плоды которого еще не созрели, и начнешь трясти его, — ты сам еще не созрел! Рыночный торговец даёт яблокам дозреть дома, но только тогда они ни для чьих зубов не хороши. Если помять незрелый инжир, он станет мягким, но, только ноешь его, пойдет кровь из нёба. Цветок, который раньше времени не смеется на ветке, много принесёт плодов на дереве, я Тот, кто завидует Низами

и видит дыхание без вздоха и глаза без слез,

пусть придет ночью, посмотрит, как раскапываю я рудник,

да не рудник я раскапываю, а с жизнью расстаюсь!

Из-за каждой жемчужины, которую я извлеку из уст,

ворочаюсь я много раз с боку на бок.

Сотней жарких усилий сжигаю я мозг,

пока не раздобуду посреди ночей ночной самоцвет.

и В том саду, над которым предвечные звезды повисли, Что острее, чем слово толкующих тонкие мысли. Ведай: слово — начало, и ведай, что слово — конец. Многомудрое слово всегда почитает мудрец. Всё о слове сказать наше сердце еще не готово. Размышлений о слове вместить не сумело бы слово, а До поры, как любовь не явила дыханье своё, В бездне небытия не могло засиять бытие.

Даже в сахаре яд. [...] я Ведь железо железным смягчают ударом, я Глупость глупостью гни — это верная хватка, я И всё то, что создашь, что упрочишь с отрадой,

В долгой жизни твоей тебе станет наградой, я И тоска, и печаль нам полезны порой. в Дай мне, кравчий, вина, что во мраке ночей Укрепляет наш дух, словно чистый ручей. Я сгораю, ведь скорби во мне преизбыток, Научился я пить твой отрадный напиток, в Единицу к себе тянет сотня всегда, К одному не потянется сто никогда.

/С Чем не закон всемирного тяготения! Э / и Согласуй с его мнением дела своей славы,

Ибо мудрый советник дороже державы, и Там, где ценится знанье, — недремное счастье Тотчас в звездах правителя примет участье.

в Миродержец, состарившись, видит с испугом, Что постыл он своим верноподданным слугам. Если ж он распознал все людские дела И с добром не смешает потайного зла, То пред ним, всех врагов постигающим, в страхе Преклоняются люди и никнут во прахе. Но, склонённые в трепете, ищут пути, Чтоб царя им ненужного с трона свести. Новый царь так приятен их лживому стану: Может статься, что он и поддастся обману, а Человек, за лепешку принявший луну,

Может рухнуть в колодец, в его глубину, а Если боль и страданья содействуют смерти, Это — воля судьбы благодетельной, верьте, в Много книг я прочел, все я ведал науки, Но бессильны они в час последний разлуки. / V с Как и все хоть сколько-то заметные поэты этого периода (Ру- даки, Руми, Саади, Хакани, Джами), Низами — типичный МУДРЕЦ. За малой, может быть, толикой исключения, ;он не философ! — у него нет ни изощренной тонкости парадоксов, ни эквилибристики озадачивающих усмотрений, ни круговерти новых отсчетных постулатов, ни атаковых дерзновений в перереаливании реальности, ни старательной проблемной рассудительности, ни всеохватной системной обстоятельности. У него есть только оригинальность формулировок. Всю свою жизнь он искал в мире значенье и смысл и понимал, что нельзя искать то, чего не знаешь. Углубляться в сокрытое — нонсенс, ибо нельзя входить в невходимое.

Мы любим таинственность. Но ведь и звезды любят темное небо! Даже самому мирозданию нужна ночь, чтобы оно озаметнилось.

На черном не видно дорог. Так что же тогда хранит направления? И если свет призывен, то разве мы знаем зачем?

Низами размышляет, однако у него готов ответ. Ему претит философское придумывание, когда содержание предположения выдается за предположение содержания. Выстроительность ума достойна разума, только вот есть ли у разума достоинство равности с истиной? Мудрец не вторгается в божественные чертоги. Он не судит об универсуме, потому что понимает предельность любого замаха: в позиции «снизу вверх» вряд ли есть величие. Тяга успеха и славы движет всеми людьми. Да только как не заметить, что мы привязаны к своим целям.

Философ раб страсти приобретения. За крупицу добавочного знания он презрит всё. И где ему успеть прислушаться к простому и откровенному: с сердцем мы рождаемся раньше, чем узнаём о нем и познаём законы кровотока. И если так, то надо отвлечься от шелухи практики, перейти в измерение, где не координаты задают место, а коллизии души ведут взоры чувств по линейке заповедных ценностей.

Мудрец ничего не оспаривает. Он лишь соглашается. И тогда он становится природой, ибо былинка только тогда трава, когда грациозно и приветливо гнется, не мешая встречному ветру. Дело не в разумении, дело в том, что нельзя разуметь «нельзя» (в этот парадокс нет дорог!) и тем более невозможно воспользоваться разрешением (ибо, пока не известно, от кого оно исходит, ни на какую смелость нельзя без опаски положиться!..)

Мудрец ничего не констатирует (он был бы смешон, взяв на себя полномочия такого права!), зато способен транслировать голоса явлений. И чем обильнее он это делает, тем вековечнее оставляемые им записи. И пусть никого не смущает его слух: превзошедшему его придется занять его место.

Для философа мир — бывание, для мудреца же его никогда нет. Подобно весу, теряемому телом, погруженным в воду, мудрец освобождается от бытийности бытия, превращая себя в абсолютное восприятие, а не в восприятие абсолютного. Он оставляет себе тщету, лишь бы никогда не знать гордыни. И как вода, испарившись сама собой, получает верхнюю точку зрения относительно всего, где недавно была сама, так и мудрец... Он не ищет и не находит, по-скольку имеющееся для него и есть то, что он имеет. Э/

а Если будем о смерти мы думать почаще,

Мы спокойно пойдем в жизни сумрачной чаще.

а Но довольно! Напрасен и крик мой, и вздох. Время всё разберёт, кто хорош, а кто плох. Не прервут небеса неуклонного хода. Будет взвешено всё на весах небосвода.

/ С При таком полном неверии уповать на честность весовщика —'

уже что-то не то. /

а

Старайся быть полезным людям. Лучше иметь добрый ирав, как роза,

дабы благоухать по всему миру. Р. Бэкон Давид Ди Радик /Роджер Бэкон/

Английский философ и ученый

ок. 1214 г. 11.11.1292 г.

«Есть три наихудших довода: это передано нам от предков; это привычно; это общепринято».

(Р. Бэкон)

я «У нас в руках три средства позна- ) ния: авторитет, мышление и эксперимент. Авторитет не имеет значения, если справедливость его не может быть доказана: он не учит, он требует только согласия. При мышлении мы обычно отличаем истинный аргумент от ложного, проверяя вывод опытом. Экспериментальная наука испытывает и проверяет выводы других наук, она исследует тайны природы собственными силами». ^ g}ICOH)

1 ЖИЗНІП) Родился на юго-западе Англии, близ Ильчестера, в

сир, который, если его прибавить к металлам неблагородным, превращает их в совершенные металлы. Алхимия есть непреложная наука, работающая над телами с помощью теории и опыта и стремяща-яся путем естественных соединений превращать низшие из них в более высокие и более драгоценные видоизменения.

Р. Бэкон первым употребил словосочетание «опытная наука» («scientia experimen talis»).

Его любимым присловьем было: «На опыте удостоверено».

Отмечен познаниями и исследованиями в области математики, оптики, географии, климатологии, астрономии.

Сочинения Р. Бэкона:

«Большое сочинение» («Opus majus»);

«Общие сведения о природе» («Communia naturalium»);

«Комментарии на "Тайну тайн "»:

/ Сочинение «Тайна тайн» («Secretum secretorum») содержало разные наставления в людских делах и в средние века многократно переводилось с арабского. Бэконом оно было переделано, расширено и издано. /; «О продлении человеческой жизни»; «Руководство для изучения богословия»; «Руководство к изучению философии» (1271 — 1276); «Малый труд»; «Похвала математике»; «О радуге»;

«Третий труд» (предварение к «Большому» и «Малому»);

«Перспектива»;

«О врачебных ошибках»;

«Зеркало алхимии» (или «Умозрительная алхимия»),

Р. Бэкон чётко выделил и принципиально обозначил болезнетворные факторы познания — рытвины, колдобины, валуны и заторы на том пути, по которому ум человеческий движется к всеведению:

¦ Есть четыре препятствия (offendicula) на пути познания:

доверие недостаточному авторитету;

привычка;

приверженность общепринятым мнениям;

боязнь признаться в собственном незнании.

Умер Р. Бэкон в Оксфорде.

9 rvriT>RA Л Рассказывают> как Роджер Бэкон предупредил анг-

540

Роджер Бэкон

Бэкон — глаза его дерзко блестели, а сердце билось тревожно — сказал монарху правду: «Государь, я скажу: всего опаснее скалы и утёсы». > Именно у Р. Бэкона встречаются первые упоминания о приборе, который позднее будет назван телескопом. Знакомство Роджера Бэкона с достижениями арабской оптики, собственные опыты с преломлением лучей в кусках стекол с различной геометрией и даже пользование при чте-нии «магическим кристаллом», подогнанным под собственные глаза, приводят его к такому восторженному выводу: «Расскажу о дивных делах природы и искусства, в которых нет ничего сверхъестественного... Прозрачные тела могут быть так обделаны, что отдаленные предметы пока- жугся приближенными, и наоборот, так, что на невероятном расстоянии будем читать малейшие буквы и различать мельчайшие вещи, а также будем в состоянии усматривать звезды, как пожелаем».

3 УЧЕНИЕ JJ * Ничто не совершенно в человеческих изобретениях...

руку или воспламеняющуюся вещь в огонь, чтобы на опыте проверить то, чему учат доводы.

Двояк путь познания вещей: один — через философский опыт, другой — через божественное вдохновение. Это надо знать, это важно. Есть привычный опыт. Он — низшего рода. Этот опыт приобретается с помощью внешних чувств. Именно он удостоверяет нас относительно телесных вещей, удовлетворяя жаждущий познания дух и успокаивая его в сиянии истины, даруя при этом благо и помогая избежать зла. Следовательно, одних только доказательств недостаточно. Нужен опыт ощущений.

Однако поскольку опыт ощущений не касается вешей духовных, да и относительно вещей телесных тоже удовлетворяет нас не вполне, необходим еще один опыт. Опыт, хотя и не исключающий первый, но всё же иной. Этот опыт умеет проникать сквозь заслон очевидного в ощущениях. Он — мистичен и даруется божественным озарением.

В мистическом опыте таится постижение Бога как первопричины всего. Следствия же подведомственны опыту внешнему и постигаются созерцательным наблюдением. Бог — наибольшее бытие, всё же оствльное к нему лишь сопричастно.

Начала металлов суть ртуть и сера. Природа стремится достичь совершенства, то есть золота. Но вследствие различных случайностей, мешающих ее работе, происходит разнообразие металлов. Соответственно чистоте и нечистоте этих двух компонентов — ртути и серы — происходят совершенные и несовершенные металлы: совершенные — золото и серебро и несовершенные — олово, свинец, медь, железо.

Два начала составляют все металлы, и ничто не может соединиться с металлом или трансформировать его, если само не будет составлено из этих начал. Таким образом, простой здравый смысл принуждает нас взять для изготовления философского камня ртуть и серу...

Ни ртуть, ни сера не могут в одиночку зародить металлы, а только путем соединения друг с другом они порождают их многочисленные минералы. Значит, очевидно, что философский камень должен родиться и сам из соединений этих начал. Такой секрет чрезвычайно драгоценен и очень сокровенен.

Практическая геометрия создает зеркала, способные сжечь всё, сопротивляющееся огню...

V с Очевидно, здесь речь идет о том, что сегодня именуется «солнечной печью». Э

Науки полезны и для богословия. Вот сказано, что праведник Ной спасся от потопа, сделав Ковчег. Надо полагать, это был огромный корабль, если на нем поместились сам Ной, и всё его семейство, и все звери, и птицы, и гады, пресмыкающиеся на земле, — по паре от каждого рода. Огромный корабль, триста локтей в длину, и было в нем устроено «нижнее, второе и третье жилье». Никак нельзя было его сделать без знания геометрии.

Тела состоят из более простых тел, смешанных в строгом отношении, от чего зависит их вид, прочность и склонность к воздействию огня.

K|

! 4 МЫСЛИ Jj H ^ока Длится невежество, человек не находит прогин і ' " зла средств.

и Обретение философского камня столь же трудно, сколь осада Трои*, и Когда Аристотель говорит в первой книге «Метафизики», что те, к го знает основания и причины, более мудры, чем обладающие опытом, то там речь идёт о тех, кто из опыта знает только голую истину беї знания причин. Я же говорю о таком обладающем опытом человеке, который из опыта знает и основание, и причину, и Ложные авторитеты неразумной толпы подобны нарисованному или сделанному из камня глазу, который обладает лишь названием глаза, а не его свойствами, и Дело ведь не в доверии. Дело в другом — опирается ли то, чему мы доверяемся, на подтверждение. И чем менее словесно оно, тем более истинно.

и Опытная наука одна даёт совершенное знание того, что может быть сделано природой, что — старательностью искусства, что — обманом, и Опытная наука, владычица умозрительных наук, может доставлять прекрасные истины в области других наук, истины, к которым сами эти науки никаким путем не могут прийти. Истины эти не относятся к сущности начал, а полностью находятся вне их, и хотя принадлежат к этим наукам, но не составляют в них ни выводов, ни начал, и Опытная наука относится к другим так, как искусство мореплавания к умению править повозкой или как военное искусство к простому ремеслу. Ибо она предписывает, как делать удивительные орудия и как, создав их, ими пользоваться, а также рассуждает обо всех тайнах природы на благо государства и отдельных лиц. и Самое худшее — полагать, погрузившись в глубочайший мрак заблуждений, что находишься в полном свете истины, и Познание многих превосходных источников мудрости зависит от іиіа- дения языками.

и Увеличение и изменение связаны между собой; тем не менее есть случаи, когда увеличение не ведет к изменению (на это указал уже Аристотель): к примеру, квадрат любой величины всё равно остаётся только квадратом, и ничем иным, и Наука, опершись исключительно на природные вещи, вряд ли будет прочна. Это очевидно, ибо в них нет доказательств, исходящих из подлинной и необходимой причины, доказательств, основывающихся на собственной силе, потому что в природных вещах ввиду возникновения и гибели подлинных причин, как и следствий, не заключена необходимость.

Путь обоснования один и единствен: из сомнения может вывести лишь ясная и несомненная достоверность, и Не станем же отвергать истину только из-за того, что мы лично не знаем ее или что именно у нас нет на нее доказательств.

¦ ХШв