In Memoriam

Теннисон — великий поэт по причинам совершенно очевид­ным. Он обладает тремя качествами, одновременно свойствен­ными лишь великим поэтам: плодовитостью, разнообразием и совершенным мастерством.

Есть одна ранняя поэма, опубликованная лишь в офици­альной биографии, уже свидетельствующая о том, что Тенни- сон — мастер. Согласно комментарию, Теннисон позже жалел, что изъял эту поэму из сборника юношеских сочинений; это фрагментарные «Геспериды», в которых завершена лишь «Песнь трех сестер». В поэме очевидно знание Теннисоном античности и владение размером. Первая строфа «Песни трех сестер»такова:

Золотое яблоко, золотое яблоко, священный плод,

Охраняйте его хорошо, охраняйте его бдительно,

Напевая воздушно,

Окружите магический корень.

Bce вокруг погружено в молчание,

Как снега на горных вершинах,

Как пески у подножий гор.

Крокодилы в соленых устьях Спят и не шевелятся; все молчит.

Если не будете петь, если сфальшивите,

Мы утратим вечное наслаждение,

Равное вечному желанию покоя.

He смейтесь громко: Внимательно следите за сокровищем Мудрости Запада.

B уголке слышен шепот мудрости. Пять и три (Пусть не будет это широко известно) создают ужасную тайну:

Ибо цветение начинается под трехдольные ритмы;

Всегда оно зарождается вновь, Ижизньпробуждаетсяподмузыку,

Из корня,

Произрастающего во тьме,

До плода,

Возрастающего по душистому стволу,

Текуче-золотому, сладкому, как мед.

Сестры, остроглазые и поющие воздушно,

Смотрящие бдительно ,

По сторонам,

Охраняйтеяблокоденноинощно,

Чтобы никто с Востока не пришел и не унес его.

Молодому человеку, который может так писать, не нужно много изучать науку стихотворных размеров, а молодой чело­век, написавший эти строки примерно между 1828 и 1830 г., создавал нечто новое. Создавал нечто, чего не бьшо ни у кого из его предшественников. B некоторых ранних стихах Теннисона ощутимо влияние Китса — в песнях, в белых стихах; и менее благотворное влияние Вордсворта, например, в «Доре». Ho в только что процитированных строках, а также в двух стихотво­рениях о Марианне, в «Морских феях», в «Лотофагах», в «Леди Шалотт» и кое-где еще создано нечто совершенно новое.

Весь день в сонном доме Скрипели на своих крючках двери;

Синяя муха пела в окне; мыиіь Пищала за разрушающейся обивкою Или выглядывала из щели1'.

The blue fly sung in the рапе (строка будет разрушена, если вместо sung употребить правильную форму прошедшего време­ни sang) — одного этого достаточно, чтобы увидеть, что про­изошло нечто важное.

Ныне большие поэмы не очень-то читают; во времена Тен­нисона к ним относились лучше. Ведь тогда не только было создано очень много больших поэм, но они и широко чита­лись; и уровень юс бьш высоким: даже второразрядные боль­шие поэмы того времени, например «Свет Азии»2*, гораздо до­стойнее прочтения, чем многие объемистые современные романы. Однако большие поэмы Теннисона — это не совсем то же, что большие поэмы его современников. Они по типу весь­ма отличаются от «Сорделло» или «Кольца и книги»3*, если вспомнить наиболее великие поэмы, из написанных великими поэтами — его современниками. И «Мод», и «In Метогіат» — это ряд стихотворений, источник формы которых — величайшее по масштабу и разнообразию лирическое дарование, когда- либо присущее поэту. Достоинства и недостатки в «Королев­ских идиллиях» — те же, что и в «Принцессе». Идиллия — это «короткое поэтическое произведение, содержащее описание ка­кой-либо живописной сцены или происшествия»: в выборе на­звания Теннисон, возможно, показал, что сознает прелелы своих возможностей. Ведь его произведения всегда описательны и живописны; они никогда по-настоящему не повествователь­ны. «Королевские идиллии» не отличаются по типу от некото­рых из его ранних произведений; «Morte d’Arthur» («Смерть Ар­тура») — на самом деле раннее произведение. «Принцесса» — тоже все ещеидиллия, однако идиллия чрезмерно длинная. Теннисон здесь, как и всегда, мастер стихосложения: это по­эма, которую мы должны непременно прочитать, но под любы­ми предлогами избегаем второго прочтения. Стоит осмыслить, почему мы вновь и вновь возвращаемся к лирическим вкрап­лениям в «Принцессе», неизменно трогающим нас и принад­лежащим к лучшим образцам лирической поэзии, однако не склонны читать саму поэму.

Однако в «Мод» и в «In Memoriam» Теннисон делает то, что делает каждый умный художник, — он превращает свои недо­статки в достоинства. «Мод» состоит из нескольких очень краси- BbDC лирических фрагментов, таких как «О, если крепкая земля», «В саду в усадьбе без забот поют ликующие птички», «Я весел безумно... Ho радость не вечна» (перевод А.М. Федорова), вок­руг них с величайшей виртуозностью выстраивается нечто вро­де драматической ситуации. Ho ситуация в целом нереальна: безумства влюбленного на грани сумасшествия, как и воин­ственные вопли, кажутся неестественными, — от них мураш­ки по коже не побегут. Глупо было бы полагать, что Теннисо- ну нужно было бы самому испытать хоть что-то подобное описываемому: у поэта, наделенного драматическим даром,

л

ситуация, весьма далекая от его личных переживаний, может вызвать сильнейшие эмоции.

...сердце бедное мое,

Окаменелое в безвыходном страданье!

He спрашивай: «Зачем?»...5'

Перевод A.M. Федорова

Ярость в «Мод» скорее пронзительна, навязчива, чем глубо­ка, хотя в каждой части ощущаешь, как Теннисон пытается найти точное, тонкое соответствие поэтического ритма душев­ному состоянию. Я считаю, что то впечатление немощной яро­сти, которое производит поэма, — результат фундаментальной погрешности формы. Поэт может выразить свои чувства в дра­матической форме столь же полно, как и в лирической; но «Мод» — не то, и не другое: точно так же, как и «Принцесса» — больше, чем идиллия, но меньше, чем повествование. B «Мод» Теннисон не отождествляет себя с влюбленным и не отожде­ствляет влюбленного с собой: в результате реальные чувства Теннисона, как бы глубоки и бурны они ни были, так и не на- ходятвыражения.

A вот как раз в «In Мешогіаш» Теннисону, на мой взгляд, удается полностью выразить себя. Одного только совершен­ства поэтической техники уже достаточно, чтобы увековечить эту поэму. Поэтическое мастерство Теннисона везде высоко и несомненно. «In Мешогіат» не имеет себе равных среди всех произведений. Перед нами 132 части, каждая состоит из не­скольких четверостиший одной и той же формы, при этом нет ни монотонности, ни повторений. И эту поэму нужно воспри­нимать как целое. Мы не можем ограничиться запоминанием нескольких фрагментов, мы не можем привести «типичный пример»; нам нужно понять все произведение в целом, то есть во всем его объеме.

Темный дом, рядом с которым я опять стою здесь, на длинной некрасивой улице,

Двери, перед которыми мое сердце

когда-то билось

Так часто, в ожидании руки,

Руки, кОторую больше пожать невозможно, —

Смотрите на меня, я ведь не

в состоянии заснуть,

И, как виноватый, я крадусь Ранним утром к дверям.

Его здесь нет; но вдали Опять зарождается шум жизни,

Ипризрачно, сквозьморосящий дождь,

Ha голой улице занимается пустой день6*.

Это великая поэзия, экономная в словах, общечеловеческие переживания соотносятся в ней с конкретной реальностью; й она вызывает во мне такую дрожь, которую ничто в «Мод» вызвать не в состоянии. Ho этот фрагмент сам по себе не есть «In Метогіат»: «In Метогіат» — это поэма в целом. Она уни­кальна: это большая поэма, созданная из собранных вместе лирических произведений, объединенных в единое, последова­тельное целое дневника, насыщенного переживаниями днев­ника, в котором человек исповедуется. B этом дневнике нуж­но читать каждое слово.

Очевидно, современники Теннисона, коль скоро они при­няли «In Memoriam», рассматривали поэму как послание на­дежды и подтверждения евоей несколько угасающей христиан­ской веры. Время от времени случается так, что поэт по воле странной случайности выражает настроение своей эпохи и од­новременно свои собственные настроения, весьма далекие от настроений эпохи. Дело не в неискренности: просто на под­сознательном уровне существует сплав, возникающий из усвоен­ных общепринятых ценностей и взглядов и того, что им сопро­тивляется. Сам Теннисон, на сознательном уровне дающий интервью и позирующий перед фотокамерой, если судить по замечаниям, высказанным им в разговорах и зафиксирован­ным в мемуарах его сына7*, последовательно, твердо, хотя не­сколько поверхностно и хаотично, придерживался христианской веры. И бьш другом Фредерика Денисона Мориса8’, — а в ту эпо­ху особенно странно уважение, испытываемое друг к другу зна­менитостями. Тем не менее, мое впечатление от «In Memoriam», кажется, сильно отличается от впечатления современников Тен- нисона. Мне видится намного более интересный и трагичный Теннисон. Авторы его имевших успех биографий не упускали случая отметить, что у него во многом бьш темперамент мис­тика, но склад ума отнюдь не богослова. Он отчаянно старал­ся сохранять веру истинно верующего человека, не очень чет­ко сознавая, во что ему хочется верить: он был способен к озарениям, не будучи способен понять их. «Сильный Сыне Бо­жий, бессмертная Любовь», воззванием к которому начинает­ся «In Memoriam», имеет лишь смутное отношение к Логосу или Богу Воплощенному. Идея вселенной без Бога, механис­тической вселенной, причиняет Теннисону страдание; он, оп­лакивающий друга, естественно, лелеет надежду на бессмертие и воссоединение в иной жизни. Однако возобновление дружбы, о котором он мечтает, производит впечатление в лучшем слу­чае лишь ее продолжения или заменителя ее земных радостей. Ero стремление к бессмертию всегда не совсем стремление к Веч­ной Жизни; он, скорее, думает об утрате человека, а не об об­ретении Бога:

...Будетлион,

Человек, ее последнее произведение, —

■ который казался столь прекрасным,

Co столь великолепным предназначением в глазах,

Чей псалом возносился в зимние небеса,

Kmo строил себе храмы из бесплодной молитвы,

Kmo верил, что Бог, действительно, есть любовь,

A любовь — конечный закон Творения,

Хотя Природа, с добычей в окровавленных зубах и когтях, Вопияла против его верования,

Кто любил, кто страдал от бесчисленных тягот,

Kmo сражался за Истинное, за Справедливое, —

Будет ли он развеян по пьиіи пустынь Или запечатан внутри железных гор9'?

Эта странная абстракция, «Природа», становится настоя­щим богом или богиней, возможно, подчас более реальной для Теннисона, чем Бог с большой буквы («Значит, Бог и Природа враждуют?»). Надежда на бессмертие смешивается (что типич­но для эпохи) с надеждой на постоянное и последовательное улучшение этого мира. Много сказано об интересе Теннисона к современной ему науке и о впечатлении, произведенном на него Дарвином. Как бы то ни было, поэма «In Метогіат» на­писана за несколько лет до «Происхождения видов», а вера в социальный прогресс на основе демократии существовала на­много ранее; и я допускаю, что вера теннисоновской эпохи в человеческий прогресс была бы столь же сильной, даже если бы открытия Дарвина задержались лет на пятьдесят. И в кон­це концов, тут нет логической связи: поскольку вера в про­гресс уже распространилась, открытия Дарвина оказались с ней в одной упряжке:

Больше уже нисколько не подобный зверю,

Поскольку все, что мы думали, любили, делали,

Ha что надеялись и от чего страдали, — всего лишь семя Того, что в них цветет и плодоносит;

Следовательно, человек, который вместе со мной ходил По этой планете, был благородным видом,

Появившимся до времени,

Этот мой друг, который живет в Боге,

B том Боге, который всегда живет и любит,

B одном Боге, одном законе, одной стихии Иодном далеком чудесном событии,

K которому движется все творение10*.

B этих строках выявляется интересный компромисс между религиозной позицией и совершенно иным явлением — верой в человеческое совершенство; однако для современников Тен­нисона это различие не было столь явным. Они могли впасть в заблуждение, но я не думаю, что Теннисон мог ему поддать­ся, во всяком случае не полностью: его чувства были честнее его ума. Существуют и другие свидетельства — например, даже в раннем стихотворении «Локсли Холл» — свидетельства того, что Теннисон вовсе не с благодушием смотрел на все происхо­дящие вокруг него перемены — развитие промышленности, возникновение класса торговцев, предпринимателей, банки­ров; и возможно, с годами, он все более мрачно представлял себе будущее Англии. По натуре он бьиі чужд доктрине, кото­рую что-то побудило его принять и восхвалять.

Я сказал, что чувства Теннисона были честны; но они обычно таились в глубинах его души. Думаю, «In Метогіаш»

может по праву считаться религиозной поэмой, но не по той причине, по которой она казалась религиозной его современ­никам. Она религиозна не из-за его веры, а из-за его сомнения. Ero вера бедна, а его сомнение — очень сильное переживание. «In Мешогіаш» — это поэма отчаяния, но отчаяния на религи­озном уровне. A определить ее отчаяние прилагательным «ре­лигиозное» означает возвысить эту поэму над большинством произведений той же темы, наследовавших ей. Потому что «Город страшной ночи» и «Парень из Шропдшра»11* и стихот­ворения Томаса Гарди по сравнению с «In Метогіат» — про­изведения малые: «In Метогіат» более великое произведение и охватывает собой их все2. .

Приближаясь к концу, оглянемся на начало и вспомним, что «In Memoriam» не было бы великой поэмой, а Теннисон — великим поэтом, не обладай он совершенством поэтической техники. Теннисон — великий мастер стихосложения и вели­кий мастер меланхолии; не думаю, что какой-либо другой поэт, писавший по-английски, имел более тонкий слух к глас­ным или тоньше чувствовал некоторые состояния боли, то­нальности страдания:

Дорогие, как незабвенные поцелуи после смерти,

Исладкие, как поцелуи, воображенные безнадежной фантазией Ha губах, предназначенных другим; глубокие, как любовь,

Как первая любовь, и безутешные полной мерой сожаления12\

И этот дар поэтической техники, свойственный Теннисону, — отнюдь не мелочь. Теннисон жил в эпоху, когда время уже ост­ро осознавалось: казалось, происходило очень многое, строи­лись железные дороги, совершались открытия, менялось лицо мира. Это были времена, старавшиеся поспеть за переменами, бьггь современными. Им по большей части не удавалось сохра­нить непреходящее — вечные истины о человеке и Боге, жиз­ни и смерти. Ha поверхности поэзии Теннисона — рябь и вол­нение времени; и ему не за что крепко держаться, кроме уникального и непогрешимого чувства звучания слов. Ho в этом он преуспел, как никто иной. Поверхность поэзии Теннисона, его техническое мастерство сообщается с ее глубинами: пер­вое, что мы сразу видим у Теннисона, — это то, что движется между поверхностью и глубинами, — то, что маловажно. Про­стодушный взгляд на поверхность, скорее, приведет нас к его глубинам, к пучине печали. Теннисон — не только малый Вер­гилий, он также, — вместе с Вергилием, увиденным Данте, Вергилием среди Теней, — печальнейший из всех английских поэтов, среди Великих, находящихся в Лимбе, преддверии ада, самый инстинктивный бунтарь против тогообщества, в кото­ром он бьш самым безупречным конформистом.

Похоже, что с «In Memoriam» Теннисон достиг пределов своей духовной эволюции; ни примирения, ни разрешения не последовало.

И теперь ничто священное не расцветет,

Никакой приветственный хорал не привлечет к свету Дух, больной ароматом и сладостью ночи13*,

— или, скорее, сумерек, поскольку Теннисон на склоне лет не видел ни тьмы, ни света. Ero гений, его поэтическое мастерство не угасали до конца, однако дух сдался. Ero конец мрачнее, чем у Бодлера: у Теннисона не было singuUer avertissement (един­ственного, странного предзнаменования)14*. И, отказавшись от путешествия сквозь ночной мрак, чтобы стать поверхностным льстецом своего времени, он бьш вознагражден презрением пос­ледующей эпохи, превзошедшей своей поверхностностью его собственную.

Примечания

1 Для раскрьггия викторианского отношения к этим предметам и мнений, с которыми Теннисон, вероятно,бы согласился, см. «Предисловие» сэра Эд­варда Стрейчи, баронета, к его урезанному изданию «Morte d’Arthur» Мэло- ри, до сих пор не вышедшему из употребления15*. Сэр Эдвард высоко оцени­вал «Королевские идиллии».

2 Существуют иные виды отчаяния. Великое произведение Дэвидсона «Трид­цать шиллингов в неделю» не подражательно по отношению кТеннисону. C другой стороны, существуют иные подражания Теннисону, кроме «Аталанты в Калидоне»16*. Ср. стихотворения Уильяма Морриса с «Путешествием Мэлдуна» и «Баллады казармы»17* с некоторыми из поздних произведений Теннисона.

Комментарии

«In Метогіат». Впервые - как предисловие к «Poems ofTennyson» [Стихот­ворениям Тенниеона]. London, Edinburgh а. o.,1936. Под настоящим назва­нием вошло в сб.: T.S. Eliot. Essays Ancient and Modem. L.: Faber and Faber Limited, 1936. Перевод выполнен по изданию: T.S. Eliot. Selected Essays. London, New York: Faber and Faber, 1963. Публикуется впервые.

B названии эссе об английском поэте Альфреде Теннисоне (1809—1892) обыграно название поэмы «Іп Метогіат» (1850), написанной им в память о своём близком друге — поэта Артура Хэллеме (1811—1833). B эссе упомина­ются поэмы Теннисона «Леди Шалотт» (1832, новая редакция 1842), «Лок- сли Холл» (1842), «Принцессса» (1847), «Мод: монодрама» (1855), «Королевские идиллии» (см. коммент. 9 * к «Эзре Паунду...»); «Локсли Холл шестьдесят лет спустя» (1886); ранние юношеские стихи «Марианна» (1830) и «Морские феи»; а также «Марианна на Юге» (1832) и «Лотофаги (Вкушающие лотос)» (1833), вошедшие в сборник «Леди Шалотт и другие стихотворения», 1842); «Дора», «Улисс» (1833) и «Смерть Артура» (1833-1834), включенные в сбор­ник «Английские идиллии и другие стихотворения» (1842).

1* ...Весь день в сонном доме... — А. Теннисон. «Марианна» VI, 1.

2* «Свет Азии» — см. коммент. 3* к эссе «Что такое “малыепоэты”?».

3* «Сорделло» (1840), «Кольцо и книга» (т. 1 —4,1868—1869) — поэмы Р. Брау­нинга (см. коммент. 24* к тому же эссе). Первая — о поэте-трубадуре Сордел­ло (ок. 1200—1269), действие происходит в Италии в период войны гвельфов и гиббелинов, в сюжете много элементов сказки (потерянный наследник, злая мачеха, недоступная принцесса); вторая - 10 драматических монологов о трагедии в семье XVI в.

4* «Улисс» Теннисона — см. коммент. 22* к «Данте».

5* ...сердце бедное мое... — начальные строки стихотворения Теннисона «Лю­бовь и долг» («Английские идиллии и другие стихотворения»).

6* ...Темный дом, рядом с которым я опять стою... — «In Memoriam», VII, 1.

7* ...в мемуарах его сына... — Hallam Tennyson. Alfred Lord Tennyson. A memoir by his son, v. 1-2. L., 1897.

8* Морис, ФредерикДенисон (1805—1872) — англиканский священник, лидер христианского социалистического движения, автор книги «Царство Христа» (1838), призывавшей христиан к объединению, «Теологических эссе» (1835)идр. 9* ...Будетли он, Человек... — «In Memoriam», LVI, 3.

10* ...Больше уже нисколько не подобный зверю... — Там же, концовка поэмы. и* «Город страшнойночи» (1874) — поэмаДжеймса Томсона (1834—1882). «Па­рень из Шропшира» — см. коммент. 28* к «Эзре Паунду...».

12* ...Дорогие, как незабвенные поцелуи после смерти... — А. Теннисон. «Прин­цесса», IV, 10, 71 и след.

13* ...Итеперь ничто священное не расцветет... — А.Ч. Суинберн. «Аѵе atque vale: Памяти Шарля Бодлера».

14*... Его [Теннисона] конец мрачнее, чем у Бодлера: у Теннисона не было singulier avertissement(eduHcmeemoeo, странного предзнаменования, фр.) — Ш. Бодлер в «Дневниках» («Мое обнаженное сердце») написал: «...сегодня 23 января 1862 г. у меня было странное предупреждение, предзнаменование, я почувствовал дуновение ветерка безумия».

15* ...урезанному изданию «Morte dArthur» [«Смерти Артура»] Мэлори, до сих пор не вышедшему изупотребления. — Издание 1868 г.

16*Дэвидсон — см. коммент. 11* к эссе «Что такое “малые поэты”?». «Аталан- ma в Калидоне» — см. коммент. 1* к «Суинберну...». Уильям Moppuc — см. ком­мент. 20* к эссе «Сэмюел Джонсон...»

17* «Путешествие Мэлдуна» — баллада А. Теннисона, основанная на древней ирландской легенде; «Баллады казармы» (1892) — поэтический сборник Р. Кип­линга.