Фрэнсис Герберт Брэдли

Необычно, чтобы книга, столь знаменитая и столь блистатель­ная, оставалась неопубликованной столь долго, как «Исследо­вания по этике» Брэдли1*. Единственное прижизненное изда­ние появилось в 1876 г.: Брэдли ни разу не поколебался в своем отказе ее переиздать.

Конечно же, одним из оснований того вл™н™, которое он до сих пор оказывает, а также несомненной жизненности яв­ляется его огромная стилистическая одаренность. Именно для его целей, — а его цели более разнообразны, чем обычно пола­гают, — требуется совершенство стиля. Это совершенство не допускает изъят™ ни одной великолепной фигуры в антоло­гиях прозы и учебниках литературы, ибо стиль совершенно сплавлен с материалом. Работы Рёскина2’ крайне впечатляют во фрагментах даже тех многочисленных читателей, у кого нет ни крупицы интереса к предметам, столь страстно интересовавшим Рёскина. Поэтому он жмет в антологиях, в то время как книги его, к сожалению, спросом не пользуются. Книги Брэдли не могут перестать пользоваться спросом в том же смысле, так как они никогда не достигнут такой широкой популярности; они попадают лишь в руки тех, кто способен относиться к ним с почтением. Возможно, однако, что более глубокое различие между стилем Брэдли и стилем Рёскина заключается в большей незамутненности и сфокусированности целей. Чувствуется, что эмоциональная насыщенность Рёскина частично — укло­нение от чего-то неразрешимого в жизни, в то время как Брэд­ли, подобно Ньюмену3’, целостно и непосредственно являет­ся тем, чем он является. Ведь секрет стиля Брэдли, как и стиля Бергсона4*, — которого он по меньшей мере в этом напомина­ет, — заключается во всепоглощающей приверженности ис- ключительноинтеллектуальнойстрасти.

Ближайшее соответствие в стиле, однако, мы найдем не у Рёскина, а у Мэтью Арнольда. До сих пор не бьшо отмечено, что Брэдли использует те же средства, что и Арнольд, для тех же целей. Возьмем, во-первых, наиболее образцовое соответ­ствие: мы находим у Брэдли тот'же тип юмористическогоизло- жен™, что и у Арнольда, когда он обращается к своему юному другу Арминию5’.

Маленькому ребенку или же одному из низших животных дают в понедельник круглый кусочек сахара, он его ест и находит сладким. Bo вторник он видит квадратный кусок сахара и опять его ест... Ощущение вторника и образ понедельника не просто отдельные факты, схожие между собой и поэтому не одни и те же; они ощутимо различны как по качеству, так и по окружающей обстановке. Что же заставляет сознание принять одно за другое?

Неожиданно в этой трудной ситуации, сжалившись над бедой, на быстрых крыльях спускается с небес богиня Простодушная Доверчивость. Она шепчет в ухо озадаченного младенца: «To, что случилось однажды, случится опять. Caxap бьш сладким, и сахар будет сладким». И отныне и впредь Простодушная Доверчивость воспринимается как хозяйка нашей жизни. Она шаг за шагом ве­дет нас по тропе опыта, до тех пор, пока ее погрешности, далеко не всегда приятные, не становятся наконец подозрительными. Мы просыпаемся в негодовании на тот добродушный обман, с помощью которого богиня столь долго вводила нас в заблужде­ние. И тогда она встряхивает крыльями и, улетая к звездам, где нет философов, оставляет нас здесь под руководством — не могу помыслить, чего.

Подобная серьезная насмешка — это как раз то, чем готов наслаждаться поклонник Арнольда. Однако далеко не только в юморе и не в нейтральном своем стиле Брэдли подобен Ар­нольду; они подобны в своих витиеватых пассажах. Можно сравнить два следующих. У Арнольда:

И все же, окутанный эмоциями, простирающий свои сады к лунному свету и шепчущий последние заклинания средних веков со своих башен Оксфорд — кто станет отрицать? - своим неска­занным очарованием постоянно призывает нас приблизиться к истинной нашей цели, к идеалу, к совершенству, короче, — к кра­соте, которая есть единственная правда, увиденная в иной перс­пективе, - приблизиться, возможно, ближе, чем позволят все на­уки Тюбингена.

Отрывок из «Принципов логики» известен не столь хорошо:

Возможно, это проистекает из погрешности моей метафизики или из слабости плоти, которая продолжает лишать меня зрения, однако представление о том, что бытие, быть может, — то же самое, что понимание, поражает своею холодностью и призрачностью, по­добно скучнейшему матерьялизму. To, что великолепие этого мира в конце концов - лишь видимость, делает мир лишь еще ве­ликолепнее, коль скоро мы чувствуем, что оно есть внешнее про­явление какого-то большего блеска; однако чувственная пелена — всего лишь обман и подцелка, если она скрывает какое-то бес­цветное движение атомов, какую-то призрачную ткань неосязае­мых абстракций или же неземной танец бескровных категорий. Хотя эти выводы нам навязывают, мы не можем их принять. Наши принципы могут быть верными, однако они не являются реальностью. Они не составляют то Целое, которое вызывает наше поклонение, — так же, как разорванные клочья человечес­кой одежды не заменяют той теплой и живой красоты плоти, ко­торой наслаждались наши сердца.

Кто угодно, если только у него есть чувство стиля, опознает здесь сходство тона, напряжения и ритма.Совсем неочевид­но, что отрывок из Брэдли уступает предшествующему; по крайней мере, такое выражение, как арнольдовское «несказан­ное очарование», явно не прижилось.

Однако если эти двое сражались одинаковым оружием, — и, по большому счету, вопреки выступлениям Брэдли против Арнольда, за одно дело, — оружие Брэдли опиралось на более мощную поддержку, и оно было более точным. За что в точно­сти боролся Брэдли и против чего он в точности боролся, ос­тавалось до сих пор не вполне ясным; ясность замутнена пы­лью, поднятой его логическими баталиями. Обычно считают, что Брэдли уничтожил логику Милля7* и психологию Бейна. Сделай он это, такая заслуга померкла бы в сравнении со всем, им сделанным; сделай он это, данный факг сам по себе вовсе нельзя ставить ему в заслугу, как повсеместно делают, по­скольку в логике Милля и в психологии Бейна есть много хо­рошего. Ho Брэдли не пытался разрушить логику Милля. Тот, кто читает «Принципы», поймет, что его удар направлен не против логики Милля в целом, а лишь против некоторых ог­раничений, неточностей и искажений смысла. Он не расшатал возведенной Миллем структуры и никогда к этому не стремил­ся. C другой стороны, «Исследования по этике» представляют собой не просто изничтожение утилитаристской теории пове­дения, но и сокрушение утилитаристского мышления в целом. Ведь утилитаризм, как знает каждый, кго читал Арнольда, бьш великим храмом филистерства. И в этом храме Арнольд ска­лывал украшения и свергал образа, а его лучшие фразы всегда звучат в нашей памяти насмешкой или порицанием. Брэдли, однако, в своей философской критике утилитаризма подорвал его основы. Духовные наследники Бентама8* построили впос­ледствии все заново, как будут делать всегда; но, по крайней мере, возводя другой храм для того же культа, они должны были использовать иной архитектурный стиль. Ho вот в чем состоит социальная основа заслуг Брэдли, а социальная основа вызывает даже большую нашу ему благодарность, чем основа логическая: он заменил философию неотесанную, незрелую и провинциальную философией, которая в отличие от предыду­щей есть философия кафолическая, цивилизованная и универ­сальная. Да, конечно, он находился под влиянием Канта, Ге­геля и Лотце9*.

Говоря, что эту работу придется проделать опять, мы вовсе не хотим сказать, что усилия Арнольда были тщетны; мы ведь должны знать заранее, если готовы к конфликту, что в буду­щем сражении могут быть перемирия, но мира быть не может.

Если мы примем самый широкий и мудрый взгляд на Дело, то Дела проигранного не существует, поскольку не существует Дела выигранного. Мы сражаемся за проигранные дела, пото­му что знаем, что наше поражение и смятение могут быть пре­людией к победе тех, кто придет нам на смену, пусть даже их победа не будет долговечной; мы сражаемся, скорее, ради того, чтобы поддержать жизнь в чем-то определенном, а не в надеж­де на триумф всего что угодно. Если философия Брэдли сегод­ня несколько не в моде, следует заметить: то, что вытеснило ее и что пользуется сейчас успехом, является, по большей части, сырым, необработанным ипровинциальным (при всей специ- ализированности и научности) и также обречено в свою оче­редь на гибель. Поворот Арнольда от радикализма середины века отмечен наблюдением: «Внезапно появилась какая-то новая сила». Какая-то новая сила имеется всегда; но та новая сила, которой суждено вытеснить философию, вытеснившую Брэдли, возможно, окажется чем-то одновременно более ста­рым, более терпеливым, более гибким и более мудрым. Основ­ные свойства большей части современной философии суть но­визна и непродуманность, нетерпимость, негибкость B одном отношении и текучесть в другом, а также безответственность и отсутствие мудрости. Мудростью Брэдли бьш наделен щедро; мудрость заключается по большому счету в скептицизме и не­циничной разочарованности; и этими качествами Брэдли бьш наделен щедро. A скептицизм и разочарованность — полезное оснащение для религиозного понимания; и этим Брэдли бьш также наделен.

Читавшие «Исследован™ по этике» будут готовы возразить, что именно Брэдли своей книгой в 1876 г. вышиб почву из-под «Литературы идогмы»11*. Это не означает, однако, что два авто­ра не стояли на одних и тех же позициях; это означает лишь, что «Литература и догма» не характерна для основных взглядов Арнольда, изложенных в «Кршических опытах» и в «Культуре и анархии», что главной слабостью культурного багажа Арноль­да была слабость его ф™ософской подготовки и что Брэдли в ф™ософской критике демонстрирует тот же тип культуры, ко­торый Арнольд демонстрировал в критике полтической и со­циальной. Арнольд совершил вылазку в область, для которой у него не бьшо оснащен™. Нападки Брэдли на Арнольда не занимают много места, но Брэдли бьш экономен в словах; всё сказано — в нескольких абзацах и нескольких сносках к «Зак- лючительнымзамечан™м»:

Однако тут снова «культура» приходит нам на помощь и пока­зывает, что здесь, как и везде, изучение изящной литературы, способствующее кротости, делает также ненужным всякое даль­нейшее образование; и у нас уже возникло чувство, будто облака, которыми метафизика окутала материю, начали рассеиваться в свете нового и свежего знания. И, обратившись к восходу, мы вздохнули над бедным Гегелем, не читавшим ни Гёте, ни Гомера, ни Ветхого, ни Нового Заветов, ни вообще ничего из той литера­туры, что сформировала «культуру», но при этом — не зная фак­тов, не читая книг, никогда не задаваясь «вопросом новичка, что в реальности есть бытие», - извлекающим из собственной голо­вы эти глупые противоречия, которые не обманут ни одного че- ловекасутонченнымвкусом.

A вот пример того, как оружие Арнольда, заостренное, на­подобие лезвия бритвы, обращается против самого Арнольда.

Однако «поток» и «тенденция», отслужив свое, как афиши прошлой недели, теперь отступают на задний план, и мы, нако­нец, узнаем, что «Вечное» вовсе не вечно, если мы только не на­зываем так все, что происходит на глазах у любого поколения и что, по мнению этого поколения, произошло и произойдет, - точно так же привычку мыться можно было бы назвать «Вечным “не-мы”, способствующим чистоте», а обыкновение «Рано в кро­вать — рано вставать» — «Вечным “не-мы”, способствующим дол­голетию», и так далее, — так что «Вечное», короче, есть не что иное, как трескучая литературная фраза. B результате, единствен­ное, с чем мы остаемся, это утверждение, что «праведность» есть «спасение» или благоденствие. И что есть еще некие «закон» и «Власть», имеющие к данному факту некоторое отношение; здесь опять нам надо не постыдиться сказать, что не в состоянии по­нять смысла ни одной из этих фраз и, похоже, идем по следу оче­редного дешевого эффекта.

B сноске продолжается более оживленная травля Арнольда:

«Есть ли Бог?», — спрашивает читатель. «О, да», — отвечает мистер Арнольд, — «и я могу установить Ero истинность опытным путем». «И что же Он есть?» — восклицает читатель. Ответ таков: «Будьте добродетельны и, как правило, вы будете счастливы». «Ну а Бог?» — «Это и есть Бог», — говорит мистер Арнольд, — «здесь нет обмана, а чего вам еще нужно?». Я полагаю, что нам все же нужно гораздо более. Большинству из нас — и, конечно, тем, к кому обращается мистер Арнольд, — нужно что-то, чему возмож­но поклоняться: а такой объект поклонения не найдешь в гипос­тазированной сентенции из школьной тетрадки, не предлагаю­щей ничего более восхитительного, чем высказывания типа: «Честность — лучшая политика» или «Красив тот, кто красиво по­ступает», которые пока что не канонизированы.

Подобная критика окончательна. Она со всей очевиднос­тью демонстрирует огромную победу острого ума и огромное наслаждение видеть, как чьи-то методы, почти что языковые трюки, так обращаются против своего автора. Ho если мы всмот­римся в эти слова и в ту главу, откуда они взяты, более присталь­но, то увидим, что Брэдли бьш не только блестящ в полемике, HO и прав по сути. Арнольд, при всех его великих достоинствах, не всегда бьиі достаточно терпелив и не всегда достаточно стремил­ся к чему-либо, кроме непосредственного эффекта, и поэтому не мог избежать непоследовательности, что с усердием отмечает м-рДж. М. Робертсон12*. B «Культуре и анархии», самой, вероят­но, великой книге Арнольда, мы слышим что-то по поводу «воли Божьей»; однако «волю Божью», судя по всему, по важ­ности превосходит «наше лучшее я, или верное умозрение, которые мы хотим наделить верховными полномочиями»; и это «лучшее я» уж очень напоминает самого Мэтью Арнольда, разве что слегка замаскированного. Уже в наше время один из самых замечательных критиков, в большинстве вопросов выс­казывающий фундаментальные истины и часто в полном оди­ночестве, — профессор Ирвинг Бэббит — вновь и вновь повто­ряет, что старые сдерживающие факторы классовых различий, властных полномочий правительства и религии должны в наше время возмещаться тем, что он называет «внутренним контро­лем». Внутренний контроль очень напоминает «лучшее я» Мэ­тью Арнольда; и, хотя за термином стоит более широкая эру­диция и более тщательная аргументация, он, возможно, уязвим для тех же возражений. У Брэдли в той же главе, откуда мы уже цитировали, есть слова, на первый взгляд, как будто, под­крепляющие две эти знаменитые доктрины:

Как может идеал Человеко-бОга когда-либо быть объектом мо­его воления? Ответ таков: объектом вашего воления он никогда быть не может, коль скоро речь идет о вашем частном «я», ибо ваншчастное «я» должно в таком случае стать совершенно неис­порченным. Для этого «я» вы должны умереть и через веру слить­ся в единство с идеалом. Вам надо твердо отказаться от своей воли как воли того или иного человека, и вам надо вложить всего себя, всю свою волю в волю божества. И это должно стать вашим един­ственным «я», поскольку это ваше истинное «я»; его должны вы придерживаться и вашими мыслями и вашей волей, а от всего ос­тального следует отказаться.

Существует, правда, одно направление, которое можно на­вязать этим словам и, на самом деле, всей философии Брэдли, что бьшо бы опасно; — это направление в сторону умаления ценности и достоинства личности, принесения ее в жертву Церкви или Государству. Однако в любом случае эти слова не­возможно интерпретировать в арнольдовском смысле. Разли­чие здесь проводится не между «частным я» и «публичным я» или «высшим я», оно.между индивидом как таковым и не бо­лее чем таковым, простым пронумерованным атомом, и - лич­ностью в единении с Богом. Различие ясно проводится между «Цросто волей» человека и «волей Божества». Можно также отметить, что Брэдли тщательно обозначает процесс, чтобы ни воля, ни интеллект не получили преобладания за счет друг друга. И во всяком случае это процесс, который не могли бы принять ни Арнольд, ни профессор Бэббит. Однако если суще­ствует «воля Божья», как Арнольд походя допускает в какой- то момент, тогда также необходимо допустить и какую-либо доктрину Благодати; иначе «воля Божья» — это попросту та же самая недейственная благожелательность, которую все мы вре­мя от времени испытываем — и не приемлем — со стороны на­ших собратьев. B конечном итоге это злоупотребление довери­ем и мошенничество.

Te, кто возвращаются к чтению «Исследований по этике», и те, кто сейчас, по прочтении других трудов Брэдли, читают их впервые, будут поражены единством мысли Брэдли в трех книгах и в собрании эссе. Однако это единство не есть един­ство простой фйксированности мысли. B «Исследованиях по этике», например, автор говорит об осознании своего «я», о понимании своего существования как несомненного и равно­го самому себе. B «Видимости и реальности», семнадцать лет спустя, он всмотрелся в эту проблему намного глубже и уви­дел, что ни один изолированный «факг» опыта не реален и ни о чем не свидетельствует. Единство мысли Брэдли — это не един­ство, достигнутое человеком, никогдане меняющим своего мнения. Если у него столь мало поводов его менять, TO оттого, чтоон обычно с самого начала видел свои проблемы во всей их сложности и во всех взаимосвязях — видел их, иными словами, с мудростью, — и еще оттого, что его никогда не могли ввести B заблуждение собственные метафоры, — которые, надо сказать, он использовал очень экономично, — и к тому же он никогда не соблазнялся модными универсальными лекарствами.

Если все написанное Брэдли в каком-тосмысле эссеистич- но, дело здесь не только в скромности или осторожности и, ко­нечно же, не в безразличии и даже не в плохом здоровье. Дело в том, что он постиг смежность и неразрывность различных обла­стей мысли. «Размышление о нравственности, - говорит он, — «ведет нас за ее пределы. Оно ведет нас, коротко говоря, к осознанию необходимости религиозной перспективы». Нрав­ственность и религ™ не одно и то же, но, дойдя до определен­ного пункта, их далее невозможно рассматривать в отдельно­сти. Система этики в законченном виде является эксплицитно или имплицитно системой теологии; и пытаться воздвигнуть исчерпывающую теорию этики без религии — означает все же занять какую-то особую позицию в отношении религии. B этой книге, как и в других, Брэдли последовательно эмпири­чен, в значительно большей степени эмпир™ен, чем те фило­софии, которые он оспаривал. Он хотел лишь определить, ка­кую долю нравственности можно надежно обосновать без того, чтобы вообще вдаваться в религиозные вопросы. Как в «Види­мости и реальности» он допускает, что наше обычное каждод­невное знание в целом в каких-то своих пределах истинно, хотя мы не знаем, где эти пределы, так и в «Исследованиях по этике» он всегда начинает с допущен™, что наше обычное от- ношениекдолгу, удовольствию ™и самопожертвованию явля­ется правильным в своих пределах — однако где эти пределы, мы также не знаем. И здесь он целиком следует греческой тра­диции. Это в основе своей философ™ здравого смысла.

Философия без мудрости тщетна; а у более крупных фило­софов мы обычно ощущаем такую мудрость, которая ради большей понятности и в наиболее точном и глубоком смысле могла бы быть названа даже житейской мудростью. Здравый смысл не означает, конечно, ни мнегаия большинства, ни злобод­невного мнения; это не то, чего можно дост™ь без зрелости, без ученых за™тий, без размышлен™. Ero отсутствие порож­дает те невзвешенные философии, подобные бихевиоризму13’, о которых мы столь много слышим. Чисто «научная» филосо-

J

фия приходит к отрицанию того, истинность чего нам извес­тна; с другой стороны, большая слабость прагматизма в том, что он в конце концов становится бесполезным для кого бы то ни было. Опять же, легко Гегеля недооценивать, но легко и пе­реоценить зависимость Брэдли от Гегеля; в философии, подоб­ной брэдлиевской, точки, где она останавливается, — всегда важ­ные точки. B невзвешенной или неразработанной философии слова имеют обыкновение изменять свои значения, — как иногда у Гегеля; или же их заставляют самым безжалостным и пиратским образом ходить по рее: слов, которые профессор Дж. Б. Уотсон14* выбрасывает за борт, — а ведь все они имеют зна­чение и ценность, — почти бесчисленное множество. Ho Брэдли, подобно Аристотелю, отличается своим безупречным уваже­нием к словам, так что их значение не будет ни затемненным, ни преувеличенным; и все его труды направлены на то, чтобы британская философия стала как можно ближе к великой гре­ческой традиции.

Примечания

1 Ethical Studies. By F.H. Bradley, О. М., LL. D. Second Edition (Oxford: Clarendon Press. London: Milford).

Комментарии

«Фрэнсис Герберт Брэдли» («Francis Herbert Bradley»). Впервые 29 декабря 1928 г. как рецензия в «Times Literary Supplement» (London) на вышедшую в том же году вторым изданием книгу Брэдли «Исследования по этике». Пе­ревод выполнен по изданию: T.S. Eliot. For Lancelot Andrewes. Essays on style and order. L., 1970. Публикуется впервые.

l* Брэдли, Фрэнсис Герберт (1846-1924) - глава возникшего в английской фи­лософии в 1870-е годы неогегельянского движения. Элиот написал о нем магистерскую диссертацию (см. Послесловие).

2* Рёскин — см. коммент. 12* к «Идее христианского общества».

3* Ньюмен - см. коммент. 37* к «Идее...».

4* Бергсон, Анри (1859—1941) — французский философ, представитель интуи­тивизма и «философии жизни», лауреат Нобелевской премии по литературе (1927).

5* Арминий - прусский барон фон Тандертен-Тронкх, вымышленный друг М. Арнольда, основной адресат писем, в форме которых напиеаны эссе в книге Арнольда «Венокдружбы» (1871), где высмеяны английское филистер­ство, ограниченные либеральные реформы, наивный патриотизм.

6* Бейн, Александр (1818-1903) — шотландский ученый, создатель учения об ассоциациях в психологии, ввел принцип «конструктивной имажинации».

7* Милль, Джон Стюарт (1806-1873) - английский философ-позитивист, ло­гик, строивший систему логики на основе эмпирического психологизма; экономист. Вслед за Бентамом развивал этическую систему утилитаризма (впервые ввел этот термин).

8* Бентам, Иеремия (1748—1832) — английский философ и юрист, родона­чальник утилитаризма.

9* Лотце, Рудольф Герман (1817—81) — немецкий философ, врач, естествоис­пытатель, развивал идеи, близкие монадологии Г. Лейбница, ввёл философ­ское понятие «ценности».

10* «Британское знамя» — газета патриотического толка, выходившая в Лон­доне в 1840—1850-х годах. Судья Эдмондс, Ньюмен Уикс, Дебора Батлер — аме­риканские спиритуалисты. Нойес, Джон Хамфри (1811-1886) — американский религиозный реформатор, проповедовавший перфекционизм, т.е. возмож­ность для человека вернуть себе изначальную безгрешность, стать совершен­ным путем жизни в общине. Создал в Нью-Йорке общину Онейда (1848— 1879), распавшуюся в 1879 г. под давлением извне; особой критике подверглась принятая в общине полигамия. п* «Литература и догма» (1873) — книга М. Арнольда.

12* ...Арнольд... немог избежать непоследовательности, что сусердием отмеча­ет мистерДж.М. Робертсон... — в книге «Новый взгляд на современных гума­нистов» (1927). См. коммент. 86* к «Сенеке в елизаветинском переложении».

13* Бихевиоризм (от англ. behaviour — поведение) — ведущее направление аме­риканской психологии 1-й половины XX в., сформировавшееся на базе зоопсихологии и ориентированное на превращение психологии в естествен­ную науку; при этом предметом психологии считалось не сознание, а пове­дение как совокупность двигательных и сводимых к ним словесных и эмо­циональных ответов (реакций) на воздействия (стимулы) внешней среды, проблема связи психических процессов с деятельностью мозга исключается. B 1920-е годы идеи и методы бихевиоризма перенесены в антропологию, со­циологию, педагогику, объединенные в США как «бихевиоральные науки». 14* Уотсон, Джон Бродес (1878-1958) - американский психолог, основопо­ложник бихевиоризма, предложивший термин и программу.