ИСПАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА ПЕРЕД ЛИЦОМ КУБИНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 1873

Слава и победа — только стимулы для выполнения долга. В практической жизни идей власть есть лишь уважение ко всем проявлениям справедливости, твердая воля перед лицом гордого и жестокого суда.

Я, как человек доброй воли, приветствую побеждающую республику; я ее приветствую сегодня, но стану проклинать ее завтра, если одна республика будет душить другую республику, если один народ, добившийся наконец свободы, будет подавлять свободу другого народа, если одна нация, утверждающая свое существование, будет угнетать и порабощать другую нацию, которой приходится доказывать ей, что она хочет быть нацией. Если свобода тирании ужасна, то тирания свободы внушает отвращение, потрясает, страшит.

Свобода не может быть плодотворной для народов, лицо которых обагрено кровью. Испанская республика открывает счастливую эру для своей родины: она должна очистить свое лицо от всех пятен, покрывающих его, — ведь нельзя спокойно и уверенно идти по дорогам угрызения совести и притеснения, по дорогам, которые ведут хотя бы к малейшему нарушению желания народа и мешают нониманию этого желания.

Нельзя уважать волю, подавляющую другую волю. На свободном, глубоко сознательном волеизъявлении, на осознании священнейших прав человека, на идее, пронизывающей все гражданские свободы, высится сегодня Испанская республика. Сможет ли ина когда-либо навязать свою волю тому, кто выразит свою собственную волю путем всеобщего голосования? Сможет ли она когда-либо отвергнуть единодушную волю народа, если сама она поднимается по воле народа, воле, свободной и единодушной?

Я не сужу заранее о действиях Испанской республики и не считаю, что она должна быть робкой или трусливой республикой.

Кубинский народ, сформировавшийся иод воздействием республиканских идей, понимал, что при правительстве, которое отрицало за ним право иметь свою честь, дело с его честью обстояло плохо. А поскольку у кубинского народа ее не было и поскольку он испытывал настоятельную потребность в ней, он стал искать ее в самопожертвовании и мученичестве, там, куда обычно отправлялись за пей испанские республиканцы. Я гневно отвел бы свой взор от тех жалких испанцев-самоубийц, которые стали бы отрицать за этим притесняемым, угнетенным, разоренным, преданным народом право на восстание, санкционированное столькими восстаниями Испанской республики. Куба была отдана во власть честолюбивым ее поработителям; она была предана и отдана произволу ее тиранов-эксплуататоров. Так неоднократно заявляла провозглашенная республика. Победившая республика неоднократно называла их тиранами. Она меня слышит — пусть она меня защитит.

Для Кубы борьба означала смерть ее самых любимых сынов, утрату ее процветания, которое она проклинала,

Хосе Марти

потому что это процветание было рабским и бесчестным, потому что правительство позволяло ей иметь богатство ценой бесчестья, а Куба предпочитала нищету этой проклятой уступке правительства. Эта твердая воля Кубы крайне неприятна тем, кто осуждает борьбу рабов за свою честь.

Куба просила, умоляла, жаловалась, надеялась. Какое право осуждать ее имеет тот, кто отвечал на ее просьбы насмешкой, новыми издевательствами над ее надеждой?

Пусть в добрый час заговорит гордость поруганной чести — несчастные, кто не понимает, что честь — только в удовлетворении требований справедливости; пусть в добрый час торговец защищает источник богатства, ускользающий от его вожделения; пусть в добрый час кое- кто утверждает, что Испании не нужно отделение Антильских островов.

Богачи Кубы благословили ее нищету, поле боя обагрилось кровью мучеников, но Испания знает, что живые не испугались мертвых, что вооруженное восстание было следствием революционного процесса, что свобода нашла еще одну родину, которая была бы испанской, если бы Испания хотела, но которая стала свободной вопреки воле Испании.

Повстанцы не прекращают борьбу. Как Испания сожгла Сагунт, так Куба сожгла Баямо1; борьба, которую Куба хотела гуманизировать, по-прежнему жестока по воле Испании, которая отвергла гуманизацию; вот уже четыре года, как Куба, без передышки, не подавая и признака ослабления своего упорства, требует свободы, требует ее, умирая, столько же раз, сколько требовали своей свободы, независимости, свободы чести и освобождения от гнета испанские республиканцы. Не может быть такого честного республиканца, который осмелился бы отрицать за народом право, использованное им самим во имя своего освобождения.

Моя родина кровью пишет свое непреложное решение. Над трупами своих сынов поднимается она, чтобы заявить, что твердо желает своей независимости. И люди борются и умирают. Умирают и сыны Испании, и сыны моей родины. Но придет ли Испанская республика в ужас, узнав, что испанцы умирают, сражаясь с другими республиканцами?

Моя родина хотела, чтобы Испания уважала ее волю, являющуюся волей честных людей; Испания должна уважать волю Кубы, которая хочет того же, чего хочет Испания, но Куба хочет этого одна, потому что она одна этого требовала, потому что она одна потеряла своих дорогих сынов, потому что ни у кого не было мужества защитить ее, потому что опа понимает, как велика ее жизнеспособность, потому что она зпает, что война, полная ужасов, всегда должна быть кровавым бедствием, потому что она не может любить тех, кто обращался с ней безжалостно, потому что на фундаменте из свежих трупов и дымящихся развалин не воздвигается здание согласия и мира.

Республика отрицает право завоевания. Но ведь именно право завоевания сделало Кубу испанской.

Республика осуждает тех, кто угнетает. Но ведь именно право угнетения и позорной эксплуатации, право ожесточенного преследования Испания постоянно использовала по отношению к Кубе.

Следовательно, республика не может удерживать то, что было приобретено на основапии права, которое она отрицает, и что было сохранено путем ряда нарушений права, которое она проклинает.

Республика поднимается на основе всеобщего избирательного права, на основе единодушной воли народа.

И Куба поднимается таким же образом. Ее плебисцит — это ее мартиролог. Ее волеизъявление — это ее революция. Когда же народ наиболее решительно выражает свои желания, если не тогда, когда он поднимается с оружием в руках для борьбы за них?

А если Куба провозглашает свою независимость по тому же праву, по какому провозглашается республика, то как может республика отрицать за Кубой ее право быть свободной — то же самое право, которым воспользовалась Испания, чтобы стать свободной? Как может республика отрекаться от самой себя? Как может она вершить судьбу какого-либо народа, навязывая ему такую жизнь, к которой он не проявляет своей полной, свободной и очевиднейшей воли?

Председатель республиканского правительства заявил, что если бы Учредительные кортесы не проголосовали за республику, то республиканцы отказались бы от власти и вновь перешли бы в оппозицию, почитали бы волю народа.

Как же может тот, кто таким образом предоставляет всеобъемлющую власть воле одного народа, не слушать, не уважать и не почитать волю другого народа? При республике быть кубинцем перестало уже считаться преступлением, тем страшным первородным грехом моей горячо любимой родины, который можно было смыть, только приняв крещение в купели бесчестья и унижения.

Да здравствует испанская Куба! — воскликнул тот, кто должен был быть президентом Ассамблеи, и Ассамблея воскликнула это вместе с ним. ГІрийдя к власти путем голосования, они отказывают в праве на голосование тотчас же после прихода к власти; те, кто сказал так, как сказал сеньор Мартос 2, расправились с разумом и справедливостью, расправились с благодарностью. Нет! Во имя свободы, во имя уважения воли других, во имя суверенной воли народов, во имя права, во имя совести, во имя республики — нет! Да здравствует испанская Куба, если она этого хочет, а если она хочет, то да здравствует свободная Куба!

Если Куба решила достичь своего освобождения; если она всегда хотела своего освобождения, чтобы стать республикой; если она стала добиваться своих прав раньше, чем их добилась Испания; если она сумела жертвовать собой во имя свободы, то захочет ли Испанская республика силой подчинять себе ту страну, которую мученичество учредило как Кубинскую республику? За- хочет ли Испанская республика господствовать на Кубе против ее воли?

Могут сказать, что поскольку Испания предоставляет Кубе права, которые она требовала, то ее восстание не имеет сейчас никакого смысла. Я не могу без горечи думать об этом жалком аргументе, и, по правде говоря, в жестокости моих доводов нужно будет винить тех, кто их вызывает. Испания уже хочет делать добро Кубе. Какое право имеет Испания быть благодетельной, после того как она была столь жестокой? А если это делается для того, чтобы восстановить свою честь, то какое она имеет право требовать оплаты свободой народа чести, которой у нее не было вовремя, и благодеяний, которых народ у нее но просит, ибо он уже сумел их завоевать? Как смеет она желать, чтобы сейчас было принято то, чего она столько раз не хотела дать? Как может кубинская революция согласиться с тем, чтобы Испания как хозяйка предоставляла права, защита которых стоила Кубе столько крови и траура? Испания изо всех сил замаливает свои колониальные грехи, которые довели ее до такой крайности, что она сама уже пе имеет права устранить их.

Я сейчас забываю о том, что Куба выразила твердую решимость не принадлежать Испании; я думаю лишь о том, что Куба уже не может принадлежать ей. Пропасть, отделяющая Кубу от Испании, но воле Испании заполнилась трупами. Л на трупах не живут ни любовь, пи согласие; не заслуживает прощения тот, кто не умел прощать. Куба знает, что республика не приходит, сея только смерть, но Куба не может забыть долгие дни казней и страданий. Испания пришла слишком поздно; закон времени осуждает ее.

Республика знает, насколько отделяет ее от несчастного острова широкое пространство, заполненное мертвецами; республика, как и я, слышит их страшные голоса. Республика знает: для того чтобы удержать за собой

Кубу, нужно нагромоздить новые трупы, пролить реки крови; она знает: для того чтобы порабощать, подчинять, нарушать волю другого народа, нужна гибель ее собственных сынов. И согласится ли она на их гибель ради того, что было бы равносильно если не гибели ее, то самоубийству ее чести.

Ужасно, если она пойдет на это! Презренны те, кто осмеливается проливать кровь людей, требующих тех же свобод, которых требовали они сами! Презренны те, кто таким образом вероломно отрекается от своего права на счастье, на честь, на уважение людей!

Говорят о целостности территории. Атлантический океан опровергает этот смехотворный довод. Тем, кто так злоупотребляет патриотизмом народа, тем, кто так убеждает и обманывает его, рука врага могла бы указать один пункт: суровая рука — Флориду, невежественная рука — обширную Луизиану.

И не земля составляет то, что называют целостностью родины. Родина — это нечто большее, чем угнетение, нечто большее, чем участки земли, где нет ни свободы, ни жизни, нечто большее, чем право обладания силой. Родина — это общность интересов, общность традиций, общность целей, самое сладостное и утешительное слияние любви и надежды.

Да и живут кубинцы не так, как живут испанцы; история испанцев — это не история кубинцев; то, что для Испании было неувядаемой славой, для кубинцев было по воле Испании глубочайшим несчастьем. Куба торгует и поддерживает связи с одними странами, а Испания — с другими. У них нет ни общих стремлений, ни одинаковых целей, ни дорогих воспоминаний, которые могли бы объединить их.

Кубинская душа с горечью думает о печали, которую принесла ей испанская душа; она ведет отчаянную борьбу против господства Испании; а поскольку нет, следовательно, никакой общности, никакого сходства, которые делают родину целостной, то взывают к призраку, который не может откликаться; когда ссылаются на целостность родины, то ссылаются на обманчивый вымысел. Объединить народы могут только узы братства и любви.

Если Испания никогда не хотела быть сестрой Кубы, то на каком основании она претендует сейчас на то, чтобы Куба была ее сестрой? Подчинить Кубу испанской нации означало бы применить к ней право завоевания, которое сегодня больше, чем когда-либо, унизительно и омерзительно. Республика не может его осуществить, не навлекая на свою голову проклятия честных народов.

Куба неоднократно требовала у Испании права, которые Испания сегодня намеревается предоставить ей. И если Испания неоднократно отказывалась предоставить ей эти права, предоставить ей то, что было у нее самой, то как смеет она удивляться тому, что Куба в свою очередь отказывается принять как запоздалый дар честь, которую она доказала благороднейшей кровыо своих сынов, честь, которой она и сегодня добивается, проявляя при этом такую непреклонную волю и стойкость, которые никто не может сломить?

Не безумие ли претендовать на то, чтобы слились воедино два народа, побуждаемые различными потребностями, обладающие самыми противоположными характерами, окруженные различными странами, глубоко разделяемые прошлыми жестокостями, — при условии, что у кубинского народа нет никаких оснований любить Испанию и никакого желания принадлежать ей, при условии, что кубинский народ помнит о всех страданиях, которые ему причинила Испания, — чтобы объединились эти два народа, разделенные характером, обычаями, потребностями, традициями, отсутствием любви и объединенные только воспоминаниями о трауре и страданиях?

Говорят, что отделение Кубы означало бы дробление родины. Это было бы так, если бы этот эгоистичный и гнусный образ господства и корысти был родиной. Но если бы это даже и было так, сохранение за Испанией Кубы против ее явно выраженной и сильной воли — ибо всегда сильна воля народа, который борется за свою независимость,— именно это и было бы тем дроблением чести родины, о котором говорят. Навязывать свою волю свойственно тиранам. Угнетать свойственно подлецам. Испанская республика никогда не захочет быть тиранической и подлой. Она не должна приносить таким образом в жертву благо родины, к которому она, преодолев столько трудностей, благородпо пришла. Она йе должна запятнать таким образом честь, которая так дорого ей стоила.

Если единодушная и упорная борьба Кубы говорит о ее самом твердом желании добиться своей свободы; если воспоминания, объединяющие ее с Испанией, полны горечи и страдания; если Куба считает, что за звучность испанского языка она дорого платит жизнью славных сынов своих, загубленных Испанией, то захочет ли зта новая Испания, возрожденная Испания, называющаяся Испанской республикой, покрыть себя позором самого несправедливого, жестокого, неразумного угнетения? Это было бы ужасной ошибкой, но я надеюсь, что столь низкое дело никогда не будет иметь места.

На Кубе 400 ООО негров-рабов, свободу которых провозгласили революционеры раньше, чем это сделала Испания; а в правительственных политических тюрьмах содержатся глупые десятилетние негры, одиннадцатилет- иие дети, почтенные восьмидесятилетние старики и выжившие из ума столетние негры. Их избивают на улицах, их калечат побоями; так и живут они униженными, так и умирают. На Кубе расстреливают и подозрительных, и уполномоченных правительства, и женщин, насилуемых и унижаемых. Мгновенной смертью умирают те, кто сражается за родину, а медленной, мрачной смертью —- те, мгновенную смерть которых нельзя было оправдать. Здесь есть командиры, приговоренные к тюремному заключению за издевательства над трупами повстанцев, — были и такие, которых прощали за то, что они клали на стол части тела изувеченного повстанца,— здесь столько ужасов, что я не хочу ни напоминать о них республике, ни говорить ей, чтобы она не допускала их, так как они настолько чудовищны, что указывать ей на то, что их нужно прекратить,— зпачит посягать на ее честь.

Но это доказывает, насколько уже невозможно объединение Кубы с Испанией, если это объединение мыслится как плодотворное, честное и полюбовное; насколько необходимо справедливое и патриотическое решение. Это доказывает, что судьбу народов можно решать, только действуя совершенно справедливо, и что уважать

родину, которая обезображепа надменными людьми, унижена честолюбивыми, опозорена невежественными и которая за свои действия на Кубе так мало заслуживает счастья, можно, только строго соблюдая справедливость.

Куба требует независимости, на которую ей дает право ее собственная жизнь, и она знает, что у нее есть эта собственная жизнь: твердая настойчивость ее сынов, богатство ее земли, подлинная независимость ее территории, а главное — и эта причина важнее всех других, — потому что такова твердая и единодушная воля кубинского народа.

Если Куба должна сохраниться для Испании и если она может сохраниться только при условии, что это сохранение будет означать забвение справедливости, нарушение права, навязывание воли, лишение чести, то презрения достоин будет тот, кто захочет сохранить богатство Кубы такой ценой; презрения достоин будет тот, кто позволит народам думать, что Куба ради богатства принесет в жертву свою честь.

Сегодня, когда добродетель есть только выполнение долга, а не его героическое преувеличение, республика, которая, как таковая, должна всякую власть выводить из волн парода, не допустит унижения Кубы; пусть сумеет она создать свое правительство на основе мудрой и благородной справедливости, пусть не правит она пародом против его воли, пусть не ведет борьбу против самой себя, пусть не позорит себя, пусть не боится, пусть не подчиняется требованиям ни смехотворного тщеславия, ни чрезмерной гордости, ни скрытого честолюбия; пусть она признает независимость Кубы, поскольку и право, и необходимость, и все республики, и величие республиканских идей признают эту независимость; пусть она таким образом покончит со своим господством над Кубой, что покроет Испанию неувядаемой славой, хотя это явится всего лишь результатом воплощения ее принципов, строгим осуществлением справедливости. Достаточно времени Испания находилась под гнетом нерешительности п страха; пусть же Испания обретет наконец мужество добиваться своей славы.

209

8 Заказ № 182

Быть может правительство республики опасается, что испанский народ не оценит это возвышенное решение?

Это означало бы признание того, что испанский народ не является приверженцем республики.

Быть может, правительство республики не решается убедить народ, что именно этого требует его подлинная честь? Это означало бы, что правительство предпочитает власть удовлетворению совести.

Быть может, республиканское правительство не думает так, как думаю я? Это означало бы, что Испапская республика не считается с волей суверенного народа и что она не поняла идеала республики.

Я не думаю, что она отступит перед страхом. Но если она отступит, то это отчуждение ее права послужило бы первым сигналом к утрате остальных прав.

Если Испанская республика не будет поступать так, как она, по моему разумению, должна поступать, потому что она не разумеет, как я, то это значит, что она ставит пережитки своих прошлых ошибок выше, чем распространение новых идей, величественное благодаря их безграничности и чистоте; что ее разум все еще смущает неразумная гордость за весьма печальную славу, желание сохранить то, чем она никогда не должна была владеть, ибо она никогда не умела этим владеть.

Л если она думает, как я, если она натолкнется па сопротивление и попытается преодолеть его, даже втом случае, если ее усилия и не увенчались бы победой, если она признает независимость Кубы, потому что сыны Кубы заявляют, что заставить их принадлежать Испании можно только силой, а республика не может использовать право силы, чтобы угнетать другую республику, — она ничего не потеряет, потому что Куба уже потеряна для Испании; она не оторвет ничего от своей территории, потому что Куба уже оторвалась; она осуществит республиканский идеал в его подлинной чистоте; она провозгласит себе жизнь, точно так же как провозгласит г.вое самоубийство, если ие согласится на независимость Кубы; она подтвердит свои свободы, ибо тот, кто отказывает в свободе управлять самим собой народу, который сумел быть свободным, не заслуживает того, чтобы пользоваться этими свободами; она избежит пролития крови республики, а если не избежит его, то будет угнетателем и братоубийцей; она признает, что теряет — а потеря уже произошла — владение народом, который не желает принадлежать ей, который доказал, что, для того чтобы жить спокойно и во славе, он не нуждается ни в ее покровительстве, ни в ее правительстве; и, наконец, поступая справедливо и избежав пролития чистой и драгоценной крови, она обменяет территорию, которую она и так потеряла, на уважение со стороны людей, на восхищение народов, на несказанную и вечную славу в грядущие времена.

Если республиканский идеал состоит в том, чтобы республиканский строй был установлен во всем мире, если согласно этому идеалу люди должны жить как один народ, как провинция бога, то какое право имеет Испап- ская республика мешать тем, кто идет туда, куда он желает идти? Испания будет более чем несправедливой, более чем жестокой и подлой, если она напесет ущерб себе и тем самым делу всемирного гражданства. По сравнению с правом всего мира чего стоит право Испании? По сравнению с грядущей божественной природой чего стоит неудержимое желание господствовать, чего стоят права, приобретенные завоеванием и обагренные кровыо вследствие никогда пе прекращавшегося, но всегда освящавшегося угнетения?

Куба хочет быть свободной. Испытывая неисчислимые лишения, она пишет это своей кровью, драгоценной для республики, ибо это молодая, героическая и американская кровь. Трус тот, кто под влияпием страха не сделает того, чего требует его совесть. Братоубийственной будет республика, которая будет душить другую республику.

Куба хочет быть свободной. И так же как народы Южной Америки добились независимости от реакционных правительств, так же как Испания добилась независимости от французов, Италия — от Австрии, Мексика — от наполеоновского честолюбия, а Соединенные Штаты — от Англии, так же как все народы добились независимости от своих угнетателей, Куба в силу закона своей непреклонной воли, в силу закона исторической необходимости должна добиться своей независимости.

Могут сказать, что республика больше не будет угнетателем Кубы, и я знаю, что она, возможпо, и не будет им, но ведь Куба раньше Испании стала республи-

8* 211

кой. Разве может она согласиться с тем, чтобы кто-то как хозяин пожаловал бы ей республиканское правление, которое она сама себе нашла среди свободных и мучеников?

Пусть же Испанская республика не покрывает себя позором, пусть не сковывает развития своего торжествующего идеала, пусть не убивает своих братьев, не обагряет кровью одних своих сынов других своих сынов, пусть не противится независимости Кубы. Ибо в противном случае Испанская республика была бы республикой несправедливой и бесчестной, а правительство свободы — правительством, удушающим свободу.