Гельвеци

КЛОД Адриан Гельвеций

• Французский философ

Родился: Умер:

31.01.1715 г. 26.12.1771 г.

Прожил — 56 лет

«Чтобы любить людей, надо от

(Гельвеций)

них мало ожидать».

и «С заблуждением будет покончено лишь тогда, когда обломки мира будут блуждать в пространстве». (Гельвеций)

¦ «Каждая общественная эпоха нужда- L ' •

ется в своих великих людях, и, если их нет, она их изобретает».

(Гельвеций)

и «Философия, как это доказывает этимология самого слова, состоит в любви к мудрости и в поисках истины.

I 1 ЖИЗНЬ JJ Родился в Париже, в семье придворного врача.

В 1738 г. королева Мария Лещинская, желая облагодетельствовать своего личного врача, предоставила его сыну, молодому Гельвецию, должность генерального откупщика с годовой рентой 300 тысяч ливров. Будущий философ неожиданно стал богатейшим человеком.

Гельвеций был знаком со знаменитым Жоржем Луи Бюффоном (1707 — 1788), автором известной работы «Естественная история». Он дружил и переписывался с Вольтером. Во время своих служебных поездок Гельвеций гостил у Монтескьё в Ла Бреде.

В 50-е гг. Гельвеций оставляет службу, женится и переезжает жить в свое поместье Ворс. Здесь, в деревенской тиши, за рабочим столом, он формируется как пишущий мыслитель. Правда, есть сведения, что так же сильно, как книжные занятия, Гельвеция влекла охота...

В 1764 г. Гельвеций посетил Англию, был представлен королевской семье, установил личные связи со многими видными деятелями науки и культуры, в частности с Давидом Юмом.

Гельвеций был справедливым, снисходительным человеком. Современники отмечали его беззлобливость и очень ровный тон в общении. Создавалось впечатление, что для него сердиться на другого человека, встретившегося на его пути, не более разумно, чем сердиться на камень, не убранный с дороги.

Гельвеций умел не только подмечать необычное и схватывать его в оригинальности сущности.

¦ Из того, что человек общителен, сделали вывод, что он добр. Это — заблуждение. Волки живут обществом и не добры. Я прибавлю к этому даже, что если человек создал, как выражается Фонте- нель, Бога по своему образу и подобию, то нарисованный им ужасающий портрет божества должен вызвать сильные сомнения относительно доброты человека. Гоббса упрекают за следующий афоризм: «Сильный ребенок есть злой ребенок». Между тем он повторил лишь в других словах следующие прославленные стихи Корнеля: Кто может сделать всё, чего желает, — Желает большего, чем должен...

и следующий стих Лафонтена:

Довод более сильного — всегда лучший довод. Люди, рассматривающие человека как материал для романа, порицают этот афоризм Гоббса, но люди, пишущие историю человека, восхищаются этим афоризмом, и необходимость законов доказывает всю его истинность.

С Многие высказанные Гельвецием мысли могут нас озадачить. Но что в них проблёмит больше — их высказанная мысль или высказанная мысль, я, помня тютчевское: «Мысль изреченная есть ложь», признаться, не знаю. Для примера — два положения э:

f ¦ Отвлечённые системы, касающиеся мира, следует строить толь- ко на опыте. Философ должен остановиться там, где ему недостает наблюдения.

С В том-то и дело, что именно здесь и отсюда философ начинает, а не останавливается! Философия всегда шла после физики . И если физика есть наука об известном, то философия, по определению, — наука о неизвестном . Какой же «опыт» может быть ей поводырём?! э

f ¦ Лишь переходя от фактов к фактам, можно прийти к великим открытиям. Надо двигаться вперед, следуя за опытом и никогда не предваряя его.

С Вряд ли! Это всё равно что пытаться войти в комнату, предварительно не открыв дверь. Шишка на лбу — вот награда.

В каждую эпоху философы исторически правы: ибо если бы естественники (те самые творцы «опыта»!) могли бы опровергнуть философов, системы которых потом будут объявлены ложными (а философия всегда не права правотой; поистине, ею не умели толком пользоваться и часто — если взять уподоблением бинокль — смотрели не туда, путая местоположение окуляра, обвиняя — надменно и незаслуженно! — создателей теорий в том, что близкое и отчётливое у них-де представлено мелким и отдалённым), то фи-лософии, как таковой, никогда бы и не было, ибо зачем бы она была нужна?! э

В 1765 г.

В 1769 г. Гельвеций закончил работу над своей новой книгой «О челове-ке...». Однако с публикацией ее он спешить не стал:

/ В письме к Юму, датированном 1770 г., есть объяснение самим Гельвецием его позиции, обусловленной, как можно видеть из содержания послания, набирающими обороты гонениями на передовых мыслителей: «Влияние священников возрастает. И хотя они являются врагами парламентов, последние охотно готовы доставить им

удовольствие пролитием крови нескольких философов, не дожидаясь даже каких-нибудь доказательств». /

В последние годы жизни Гельвеций сильно страдал от подагры. Она же и окончательно подточила его силы. 26 декабря 1771 г. Гельвеция не стало. Оставаясь верным своим философским убеждениям, он и перед смертью отказался от примирения с церковью.

Сочинения Гельвеция:

«Послание о любви к знанию» (1738); «Послание об удовольствии» (1738): / Здесь Гельвеций очень отчетливо и даже непримиримо воинственно формулирует свои социальные ориентации:

Нет собственности, которая не была бы результатом кровавого насилия.

Если сила есть право деспота, то бессилие есть его вина. /; «Послание о надменности и лени ума» (1740);

«Счастье» (1741 — 1751): / Эта поэма, признанно считающаяся одним из основных произведений Гельвеция, увидела светлишь в 1772 г., т. е. после смерти автора. /; «Об уме» (1758):

/ Сразу же после выхода в свет этого произведения начались самые злобные нападки защитников явно отживающего свой век режима на Гельвеция и его мятежную книгу. Гельвеций был просто ошеломлён угрожающим тоном направленных против него статей. Он был охвачен мыслью поскорее бежать из Франции, следуя примеру Вольтера и Ламетри. Но под давлением близких он отказался от задуманного намерения и стал подписывать одно отречение от своей книги за другим.

1 сентября 1758 г. книга была осуждена Сорбонной27, которая выдвинула против работы Гельвеция свыше ста обвинений.

Неприязненный настрой к сочинению «Об уме» вряд ли может вызывать недоумение. А на какой еще, скажите, приём должен был рассчитывать писатель, дерзающий ставить вопрос о вооружённом восстании как средстве уничтожения деспотизма?! Ведь это же очевидная смелость — безоглядная, броская, открытая:

Если какое-нибудь правительство становится чрезмерно жестоким, беспорядки носят тогда благотворный характер. Освобождение народа от рабства стоит иногда государству меньше людей, чем их погибает на каком-нибудь плохо организованном публичном празднестве.

Деспоты сами над собственной головой вешают меч, который должен их поразить. /;

«О человеке, его умственных способностях и его воспитании» (1769): / В этой работе Гельвеций предельно откровенен в своих философских взглядах. Свои позиция он обозначает выпукло, уверенно, безапелляционно:

Люди не рождаются, а становятся теми, кто они есть.

У человека всё сводится к ощущению... следовательно, физическая чувствительность есть первоисточник его потребностей, его страстей, его общительности, его идей, его суждений, его же-ланий, его поступков... наконец, если всё можно объяснить фи-зической чувствительностью, то бесполезно допускать наличие у нас еще других способностей.

Схоласты уверяют, будто они могут без помощи чувств проникнуть в царство разума. Но эти горделивые Сизифы катят в гору камень, который непрерывно скатывается на них обратно. Каковы плоды их пустых словоизвержений и вечных споров? Что можно найти в их огромных фолиантах? Поток слов и пустых идей.

Человек рождается невежественным, но он не рождается глупым.

Одно достоверно, что в настоящее время мы не знаем истинных принципов воспитания.

> Сен-Ламбер, первый биограф Гельвеция, передаёт интересный эпизод из жизни Гельвеция — генерального от — купщика:

Находясь как-то в Бордо, он узнал о новом налоге на вино, грозившем разорить провинцию и город. Гельвеций попытался добиться отмены этого налога, но тщетно. С юношеской горячностью он обратился к гражданам Бордо со следующими словами: «До тех пор, пока вы ограни-чиваетесь жалобами, никто не удовлетворит ваши просьбы. Вы можете собраться в количестве свыше десяти тысяч человек. Нападите на наших виновников. Их не более 200. Я встану во главе их, и мы будем защищаться, но в конце концов вы нас одолеете, и вам будет воздана справедливость». По возвращении в Париж Гельвеций добился отмены налога. > С Кажется, никто не выпустил в Гельвеция столько критических стрел, сколько его же друзья — Вольтер, Руссо, Д'Аламбер, Тюрго, Мармон- тель, Морелли, Дидро. К примеру, Дидро. Я привожу здесь два его отзыва (в последовательности) на книгу «Об уме» и «О человеке». Оба наотмашь категоричны и заносчиво бестактны. Видимо, в любом человеке его «человечность», как и следует из самого состава слова, рассчитана на вечность, а потому в единицу текущего времени ее будет 55 (одна бесконечная) часть Э: Денн Дидро:

«Книга «Об уме» — произведение, в котором много ложных общих принципов. Доказательства автора часто слишком слабы. Оно не отличается гениальностью».

«Никогда еще ни один мыслитель не высказал столько верных положений и вместе с тем не сделал столько ложных выводов, не обна-

ружил так много ума и так мало логики. Автор до смешного зачарован собственным мнением...»

Среди добрых жестов по отношению к гонимому всеми философу была и «рука России». В письме к Гельвецию президент Петербургской академии художеств И. И. Шувалов отнёс книгу «Об уме» к выдающимся произведениям человеческой мысли.

С Высказывания Гельвеция по большей части просто великолепны. Они насыщенно-упруги, ёмки, афористичны. Порой кажется, что даже одной любой отдельно взятой мысли его достаточно, чтобы войти в плеяду великих мыслителей.

¦ У каждого народа бывают такие моменты, когда граждане, не зная, чью сторону принять, и колеблясь между хорошим и дурным правительствами, испытывают жажду просвещения, когда умы, так сказать разрыхленные и подготовленные, представляют почву, легко впитывающую в себя росу истины. Пусть в такой момент появится хорошее произведение — оно сможет произвести благодатные реформы. Но достаточно упустить этот момент, как граждане, сделавшись уже нечувствительными к зову славы, непреодолимо будут увлечены формой своего правления на путь невежества и отупения. Тогда умы представляют собой как бы затвердевшую почву. Вода истины падает на нее, течет по ней, но не оплодотворяет ее.

Один из князей Волконских однажды сказал отцу Алексея Михайловича Пушкина:

Не понимаю, почему так много говорят о книге Гельвеция? Я про-чёл её от доски до доски и ничего особенного не нашёл.

На что тот ответил:

Верю, но здесь, может быть, не только Гельвеций виноват. з. учение]!

¦ Философы имеют лишь искажённые сведения о системе мира. При всём своём остроумии и даре комбиниро- ¦ вания они могут рассказывать лишь сказки.

Имя Бога написано на каждой звезде.

Если бы Бог не управлял Вселенной, она заблудилась бы в пространстве, как судно в море без мачт, без паруса и без лоцмана.

.Человек находится посредине между животным и ангелом.

Из лона Бога проливаются в пространство сущности вещей, которые наполняют его часть.

Бог хочет, чтобы мы находились в заблуждении и неведении относительно некоторых вещей, так как мы их не понимаем. Ибо что касается всех вещей, необходимых нам для жизни, то Бог запечатлел их как в самых низменных, так и в самых благородных умах.

Интерес управляет всеми нашими суждениями. Эта точка зрения, с которой я исследую ум, есть, я думаю, единственная, с которой его следует рассматривать. Если физический мир подчиняется закону движения, то мир духовный не менее подчинён закону интереса. На земле интерес есть всесильный волшебник.

Гуманный человек — это человек, для которого вид чужого несчастья невыносим и который, чтобы избавить себя от этого зрелища, так сказать, вынужден помочь ближнему.

Никто не знает, родилась душа до или после тела.

Разум и душа следуют за развитием тела. Слабее всего разум в детстве и в старости, так же как и тело. Вполне возможно, что он является материей.

В наших чувствах находятся матрицы наших идей.

Существуют истины, которые представляются пределами ума и за которые мысль якобы не может выйти. Так, в море две горы кажутся слившимися и замыкающими морское пространство. Но те, кто осмеливаются подойти к ним вплотную, часто обнаруживают пролив, ведущий в новые необъятные моря.

Метафизика, которая могла бы руководить мной там, где ощущения не могут вести меня, — это разум, это точное исследование развития идей и наблюдения, сделанные душой над самой собой.

Правильное исследование нашей природы должно исходить из той непреложной позиции, что всё проходит через чувства.

Две способности присущи человеку. Одна — способность получать различные впечатления, производимые на нас внешними предметами; она называется физической чувствительностью. Другая — способность сохранять впечатление, произведённое на нас внешними предметами. Она на-зывается памятью, которая есть не что иное, как длящееся, но ослабленное ощущение.

Род наших идей и наших картин не зависит вовсе от природы ума — одинакового у всех людей, а от того вида предметов, который случай запечатлевает в нашей памяти.

Если бы наш сосед видел квадрат там, где мы видим круг; если бы молоко казалось белым одному и красным другому; и, наконец, если бы некоторые люди видели вместо розы репейник, а вместо красавицы уродину, то люди не могли бы понимать друг друга и взаимно сообщать друг другу свои мысли. Но фактически они понимают друг друга и взаимно сообщают свои идеи. Следова-тельно, одни и те же предметы вызывают в них приблизительно одни и те же впечатления.

Все люди наделены, в сущности, правильным умом. Так что ложные суждения являются следствием случайных причин.

Ум является сыном нужды и интереса.

Если мы во сне переживаем те же ощущения, какие мы испытывали бы в присутствии предметов, то как доказать, что наша жизнь не есть лишь длительный сон?

Движение есть причина всего существующего.

В животном царстве организация может произвести то особенное качество, которое называют способностью ощущать. Эта способность является у животных результатом строения их тела. Она возникает вместе с образованием их органов, сохраняется, пока они существуют, и, наконец, утрачивается вследствие разложения этих органов.

Что означает слово «Бог»? — Неизвестную еще причину порядка и движения. Если же словом «Бог» связывают некоторые другие идеи, то, как доказывает Робинэ, мы становимся жертвой тысячи противоречий.

Создание Бога является лишь обожествлением человеческого невежества.

Любовь к счастью, вызвав жадное любопытство и любовь к чудесному, породила у различных народов сверхъестественные существа.

Нравственность большинства народов является в настоящее время лишь собранием способов, которые употребляют власть имущие, и правил, которые они диктуют для того, чтобы укрепить свой авторитет и иметь возможность безнаказанно быть несправедливыми.

Я доказал, что одни и те же поступки, то полезные, то вредные, в зависимости от времени и страны, были то почитаемы, то презираемы. То же самое относится и к идеям. Различие в интересах народов и изменения, вносимые в эти интересы временем, вызывают перемены во вкусах, внезапное появление и внезапное же исчезновение некоторых проявлений ума и обусловливают то незаслуженное, то справедливое презрение, которое взаимно питают друг к другу в вопросах ума различные эпохи и народы.

Спрашивается, почему романы, особенно ценимые 300 лет тому назад, теперь кажутся скучными и смешными? Потому что достоинство большинства этих произведений зависит главным образом от точности, с которой в них изображены пороки, добродетели, страсти, нравы и смешные стороны какого-либо народа.

Но нравы этого народа обычно в другом веке уже не те, что были в предшествовавшем; это изменение вызывает изменение в жанре романов данного народа и в его вкусах; поэтому народ в интересах своего развлечения почти всегда принужден презирать в данном веке то, чем он восхищался в предшествовавшем.

Мы видим, что в разные времена известные проявления ума производят весьма различное впечатление, однако всегда пропорциональное выгоде, связанной с их признанием. Эта общественная выгода весьма различна в различные эпохи и поэтому вызывает, как я это докажу, внезапное появление и исчезновение некоторых родов идей и произведений; таковы все религиозно-полемические произведения, пользовавшиеся в своё время известностью и успехом, а в настоящее время позабытые.

В самом деле, в эпоху, когда люди, разделённые различием верований, были проникнуты фанатическим духом, когда каждое вероисповедание, пылая желанием поддержать свои догматы, стремилось, при помощи оружия и доказательств, их распространить и заставить весь мир принять их, тогда полемические сочинения представляли общий интерес уже одним своим содержанием и потому были всеми ценимы; к тому же некоторые из них были написаны еретиками с чрезвычайным искусством и умом.

Причины нравственного порядка объясняют нам все различные, относящиеся к уму явления и показывают, что, подобно частичкам огня, скрытым в порохе и бездеятельным, пока искра не оживит их, ум остаётся бездействующим, пока страсти не приведут его в движение. Страсти способны превратить глупца в умного человека, и всем, что мы имеем, мы обязаны воспитанию.

Гениальные люди являются продуктом условий, в которых они находились. Если бы гениальность была, как утверждают, даром природы, то почему же среди людей, исполняющих какую-либо должность, или среди людей, родившихся либо долго живших в провинции, нет ни одного прославившегося в искусствах — в поэзии, в музыке или живописи? Почему гениальность не могла бы заменить у должностных лиц потерю некоторого времени, требуемого для выполнения служебных обязанностей, а у провинциалов — беседы с образованными людьми, которых встречаешь только в столице? Почему великий человек обладает гениальностью лишь в той отрасли, которую он долгое время изучал? Разве не видно из этого, что если он не обладает превосходством в других отраслях, то, значит, он и не имеет другого преимущества над остальными людьми, кроме привычки к прилежанию и научных методов? Почему, наконец, среди великих людей реже встречаются великие министры? Потому что ко множеству обстоятельств, необходимых для создания гения, нужно еще присоединить такие обстоятельства, которые помогли бы этому гениальному человеку подняться до должности министра. Но комбинация стечения обстоятельств обоего рода, весьма редкая у всех народов, является почти невозможной в странах, где заслуги сами по себе не приводят к высоким местам. Поэтому если исключить таких людей, как Ксенофонт, Сципион, Конфуций, Цезарь, Ганнибал, Ликург и, может быть, еще каких-нибудь пятьдесят государственных мужей, чей ум мог бы вы- держать строгий экзамен, то все остальные — и среди них даже несколько весьма известных в истории и ознаменовавших себя громкими деяниями лиц — всё же были, как бы ни восхваляли их ум, людьми весьма обыкновенными. Своей известностью они больше обязаны силе своего характера, чем силе ума.

Пять чувств — это пять ворот, через которые к душе приходят идеи. Знания человека никогда не достигают большего, чем дают его чувства.

Ум есть продукт души или способности ощущать.

Ум никогда не может отгадать языка чувства. Благодаря размышлениям и припоминанию умный человек может более или менее угадать, что должен делать или говорить любовник в данном положении; он может, если я осмелюсь так выразиться, подменить чувство прочувствованное чувством продуманным; он подобен живописцу, который хотел бы написать портрет прекрасной женщины, руководствуясь лишь описанием и составленным им себе образом; возможно, что эта картина будет хороша, но в ней никогда не будет сходства с оригиналом.

Что может быть более скучным для старика, чем разговор двух влюб-ленных? Человек умный, но лишенный чувства, находится в положении такого старца: простой язык чувства кажется ему плоским; он невольно постарается возвысить его каким-нибудь остроумным оборотом, который всегда обнаружит в нем недостаток чувства.

Представление о страхе всегда ассоциируется в памяти с представлением о силе и могуществе. Оно соединяется с последним подобно тому, как мысль о следствии соединяется с мыслью о причине.

Если я любимец какого-нибудь короля или феи, то к моей нежной, почтительной дружбе всегда примешивается некоторая боязнь, и в добре, которое они мне оказывают, я предвижу всегда зло, которое они могут мне сделать. Таким образом, чувство страдания, как мной уже не раз говорилось, наиболее сильное чувство; а мы называем возвышенным самое сильное впечатление, когда оно не слишком тягостно. Поэтому ощущение возвышенного, как доказывает опыт, должно всегда заключать в, себе ощущение начинающегося страха.

Это обстоятельство отличает самым ясным образом возвышенное от прекрасного.

Те, кто управляют людьми, часто не знают их. Между тем, чтобы управлять движениями человеческой куклы, надо знать нити, приводящие ее в движение. Поскольку этого не знают, неудивительно, что ее движения часто противоречат тому, чего ждет законодатель.

Я говорю, что каждое частное лицо называет честностью в другом лице лишь привычку к полезным для него поступкам.

Поступок почти никогда не бывает следствием одного чувства; часто мы сами не знаем мотивов, которые нами движут. Вот состоятельный человек, снабдивший крупной суммой достойного уважения, но бедного человека; он, конечно, поступил хорошо, но продиктован ли этот поступок одним желанием осчастливить человека? Разве жалость, надежда на признательность, даже тщеславие — все эти разнообразные мотивы, взятые отдельно или вместе, не могли бы бессознательно побудить его к этому похвальному поступку? И если по большей части сам человек не знает мотивов своего благодеяния, как может их заметить общество? Следовательно, лишь по поступкам людей общество может судить об их добродетели.

Самый многочисленный род людей, составляющий сам по себе почти всё человечество, — это люди, занятые исключительно своими интересами и никогда не думавшие об общем интересе. Сосредоточенные, так сказать, на собственном благополучии, эти люди называют честными лишь те поступки, которые лично им полезны. Судья оправдывает пре-ступника, министр осыпает почестями недостойного подданного: и тот, и другой неизменно справедливы в глазах покровительствуемых ими лиц; но пусть судья осудит, а министр откажет: они всегда окажутся несправедливыми в глазах преступника и человека, лишенного милостей.

При дворе совсем не любят умных людей. Кардинал Ришелье назначал на должность лишь людей услужливых и расположенных довольствоваться славой подчинения. Он назначил министром юстиции президента Сегье, который стал впоследствии канцлером лишь благодаря характеристике, которую дал ему настоятель де Роша, его секретарь, сказавший ему, что Сегье — человек уступчивый и рождённый для рабства.

/ Эта тема, видимо, всерьёз волновала Гельвеция. Потому что однажды в нем созрело разъяснение этой «придворовой» тенденции: ¦¦ Для великих мира сего все предметы — это зеркала, в которых отражается их величие. Вот почему они нередко любят тех, кто им подчинён. ¦/

Коль скоро материя огня не может существовать без движения, то из этого следует, что движение присуще материи. Следовательно, нет никакой необходимости в действующей силе, которая сообщила бы ей движение.

В природе всё подготавливается и приходит само собой. Возможно, что совершенство искусств и наук является делом не столько гения, сколько времени и необходимости. Единообразный прогресс наук во всех странах подтверждает эту точку зрения. В столь постоянном продвижении человеческого разума мне представлялось бы возможным видеть результат некоторой общей и скрытой причины.

Вспомнить — значит ощущать. Любое суждение также есть не более чем ощущение. Всякое суждение может быть лишь выражением испытанных ощущений.

/С Эта логика побуждает к раздумьям. Причем многое отвращает от согласия. Ну, действительно: если, сочиняя что-либо, я всегда пишу (записываю), то это не значит вовсе, что сочинение есть писание. <Э /

Но скажут мне, предположим, мы хотим узнать, что предпочтительнее — сила или величина тела; можно ли утверждать при этом, что судить — то же самое, что ощущать? Да, отвечу я: действительно, чтобы судить об этом предмете, моя память должна нарисовать мне в последовательном порядке картины различных положений, в которых я могу находиться чаще всего в течение своей жизни. И судить — означает узреть в этих различных картинах, что мне чаще более полезна сила, чем величина тела. Но, возразят мне, если дело идет о решении вопроса: что предпочтительнее в короле — справедливость или доброта, то можно ли утверждать и в этом случае, что суждение есть только ощущение? Такое утверждение должно, несомненно, сперва показаться парадок- сом. Однако, чтобы доказать его истинность, предположим, что у человека есть знание того, что называется добром и злом, и что человек, кроме того, знает, что поступок более или менее дурен в зависимости от того, насколько он вреден для счастья общества. Предположив это, спросим: к какому искусству должен прибегнуть поэт или оратор, чтобы заставить наиболее живо почувствовать, что справедливость предпочтительнее в короле, чем доброта, справедливость сохраняет государству большее число граждан?

Оратор представит воображению предполагаемого нами человека три картины: в одной он нарисует справедливого короля, который произносит приговор и велит казнить преступника; во второй — доброго короля, освобождающего из тюрьмы того же преступника и снимаю-щего с него кандалы; в третьей картине он покажет этого же преступника, вооружившегося по выходе из тюрьмы кинжалом и убивающего пятьдесят граждан; кто же при созерцании этих трёх картин не почувствует, что смертью одного справедливость предупреждает смерть пятидесяти и что в короле она предпочтительнее, чем доброта. Между тем это суждение есть в действительности только ощущение. В самом деле, если благодаря привычке связывать определённые идеи с опре-делёнными словами можно, как показывает опыт, поражая слух опре-делёнными звуками, возбудить в нас приблизительно те же ощущения, которые мы испытывали бы в присутствии самих предметов, то ясно, что при представлении этих трёх картин судить о том, что в короле справедливость предпочтительнее доброты, — значит чувствовать и видеть, что в первой картине приносится в жертву один гражданин, а в третьей гибнут пятьдесят, — откуда я заключаю, что всякое суждение есть ощущение.

V С Я бы здесь так возразил Гельвецию: чтобы крутилась мельница, нужен ветер, но мельница не есть ветер. Э

В нашей способности замечать сходства и различия, соответствия и несоответствия различных предметов и заключаются все операции4 нашего ума.

Истина есть нечто неделимое, и нельзя сказать о какой-нибудь истине, что она более или менее истинна.

Случай есть сцепление следствий, причин которых мы не знаем.

Я придаю большое значение случаю.

Невозможно, чтобы появление великого человека не предвозвещалось всегда другим великим человеком.

Природа есть та вечная и всеобщая связь, которая соединяет все мировые события и в которую входит и сама идея случая.

Единственно в свойствах нравственного порядка нужно искать истинную причину умственного неравенства. И чтобы понять недостаток или обилие великих людей в разные века и в разных странах, не нужно более искать причин этого во влиянии воздуха, в различных климатических условиях и тому подобных объяснениях, которые всегда приводились и всегда опровергались опытом и историей.

Если температура различных климатов имеет такое влияние на души и на умы, то почему же римляне, столь великодушные, столь мужественные при республиканском правлении, стали теперь такими слабыми и изнеженными? Почему греки и египтяне, некогда славные своим умом и доблестью и возбуждавшие восхищение всего мира, теперь вызывают его презрение? Почему азиаты, бывшие мужественными, когда они назывались элеамитами, трусливыми и ничтожными при Александре, когда они назывались персами, стали под именем парфян наводить ужас на Рим в тот век, когда римляне еще ничего не потеряли из своей прежней храбрости и дисциплины? Почему лакедемоняне, бывшие наиболее храбрыми и добродетельными из греков, до тех пор пока они были ревностными последователями законов Ликурга, потеряли эти оба качества, когда после Пелопоннесской войны допустили у себя золото и роскошь? Почему древние катты, столь страшные галлам, не сохранили прежнего мужества? Почему евреи, так часто терпевшие поражение, выказали под предводительством Маккавеев храбрость, достойную самых воинственных народов? Почему науки и искусства, то культивируемые, то презираемые у различных народов, постепенно обошли почти все страны?

В одном диалоге Лукиана философия говорит: «Не в Греции была моя первая обитель. Прежде всего я направила свои шаги к Инду, и индус покорно сошел со своего слона, чтобы внимать мне. Из Индии я направилась в Эфиопию; затем я перешла в Египет; из Египта я перешла в Вавилон; я остановилась в Скифии; я вернулась через Фракию. Я беседовала с Орфеем, и Орфей перенёс меня в Грецию».

Почему из Греции философия перешла на Запад, с Запада в Констан-тинополь и в Аравию? И почему, снова переходя из Аравии в Италию, она нашла приют во Франции, в Англии и даже в северной Европе? Почему в Афинах мы не встречаем больше Фокиона, в Фивах — Пелопида и в Риме — Деция? Температура в этих странах не изменилась; чему же приписать переселение искусств и наук, мужества и добродетели, если не причинам духовного порядка?

Этими причинами мы можем объяснить множество тех политических явлений, которые тщетно пытаются объяснить причинами физическими. Таковы завоевания, осуществлённые северными народами, рабство народов восточных, склонность этих же народов к аллегориям, превосходство некоторых народов в известных отраслях науки, превосходство, которое перестанут, наконец, приписывать различию климатических условий.

Подобно фейерверку, который, быстро взлетая в воздух, на мгновение озаряет горизонт и затем снова гаснет, погружая природу в еще большую тьму, искусства и науки во множестве различных стран лишь вспыхивают и исчезают, оставляя затем эти страны во мраке невежества.

Ученые слишком часто бывают вынуждены отрываться от своих заня-тий и вращаться в свете. Они распространяют в нем просвещение, создают в нем умственные интересы, но неизбежно теряют то время, которое в уединениях и размышлениях они могли бы употребить на развитие своего таланта. Человек науки подобен телу, брошенному в середину других тел; оно утрачивает, сталкиваясь с ними, силу, которую оно отдаёт им.

Под страстью мы понимаем непрерывное течение однородных чувств.

Воображение, старающееся всегда облечь в конкретные образы отвле- ченные идеи и научные принципы, бесконечно способствует ясности и изяществу философии.

Если поручить десяти умным людям, каждому независимо, отметить в произведении, еще не напечатанном и, следовательно, относительно которого еще не составлено никаких предубеждений, те места, которые произвели на них самое сильное впечатление, то я убежден, что каждый из них укажет на различные места и что затем, если сравнить одобренные места с умом и характером одобрившего их, увидим, что каждый похвалил то, что сходно с его способом видеть и понимать вещи, и что ум, если можно так выразиться, есть струна, звучащая только в унисон.

Разница между учеными, или умными, людьми и людьми обыкновенными состоит в том, что для первых сфера аналогий обширнее вследствие того, что они обладают большим числом идей.

Всё искусство воспитания состоит в том, чтобы ставить молодых людей в условия, способные развить в них зачатки ума и добродетели. Я понял, насколько хорошее воспитание может распространить просвещение, добродетели и, следовательно, счастье в обществе и насколько уверенность в том, что талант и добродетель суть простые дары природы, мешает успехам науки о воспитании и поощряет леность и небрежность. Исследуя с этой точки зрения власть природы и воспитания над нами, я заметил, что тем, чем мы являемся, мы обязаны воспитанию.

Если бы мы добрались до общих и простых принципов, то наука о фактах, приведших нас к ним, сделалась бы ненужной.

V € По-моему, это очень глубокое заблуждение. Гельвеций не видит, что «общее» заключено в самих «фактах».

Простое замечание. Человеческий мозг — это всего лишь зеркало, некий безразличный оценщик-измеритель (к примеру, линейка) или изобразитель-партнер? Он пассивный восприниматель или самообучающийся прибор?? Он знание без знания, знание до знания или знание в процессе получения знания???

Мне думается, что наш мозг может быть уподоблён пишущей машинке, в литерах которой (а они и есть она!) заключены все возможные написания. Да, буквы и цифры еще не текст, но текст-то всегда — буквы и цифры. В этом их единство, при очевидной разнице и даже противоположности. Э

Я охотно признаю, что мы не слишком скоро будем приведены к пе-чальной необходимости быть только учеными и что вследствие людского невежества надолго будет позволено обладать умом.

/с Здесь вместо «не слишком скоро» и «надолго» правильнее и точнее было бы употребить — никогда. <Э /

Фонтенель однажды заметил: «Когда я писал, я всегда старался понимать самого себя». Не многие, действительно, понимают это изречение. Лишь единицы сознают, подобно ему, всю важность правила, которому так трудно следовать. Не говоря уже об умах обыкновенных, как много даже среди мыслителей такого уровня, как Мальбранш и Лейбниц, людей, которые, не применив к себе изречение Фонтенеля, не стремились к пониманию себя самих, к разложению своих принципов на составные части, к сведению их к простым и всегда ясным положениям, чего нельзя достигнуть, не зная хорошенько, понимаешь ли самого себя. Они опирались нате принципы, неясность которых всегда подозрительна тому, кто помнит вышеприведённую мысль Фонтенеля. Так как они не докопались до, если можно так выразиться, твердого грунта, то всё громадное здание их системы оседало по мере того, как они его воздвигали.

V С Гельвеций, конечно же, красиво полемизирует, не без изыска аргументируя свою критическую устремленность. Но здесь, как раз-то здесь, стоило бы иметь в виду ему и всем, кто находился и находится в той же, что и он, позиции: понимание себя, о котором так настойчиво ведется речь, абсолютно излишне. Скажу сильнее — оно неосуществимо!

Разве ветер спрашивает себя, куда ему дуть, разве волны морские советуются со своей силой, прежде чем обрушиться на берега и корабли?

Так и мыслители. Они и не должны понимать себя. Потому что говорят, понятно, их голоса, а глаголет в них — Универсум.

Следствие зависит от причины, но оно ей не указ и не ровня. Между ними всегда подчинение, а не диалог или доверительная беседа. Это не зеркало светит отраженным лучом солнца. Это солнце через предметы (следовательно, и через зеркало) продолжает свое свечение.

Такова, увы, раскладка смысла по этому вопросу; ее и надо придерживаться. <Э

Когда Аристотель сказал: «Nihil est in intellects, quod non prius fuerit in sensu» («Нет в уме ничего, чего не было бы раньше в чувстве»), то, конечно, он не связывал с этой аксиомой тех же идей, что и Локк. У греческого философа эта идея была в лучшем случае лишь предчувствием грядущего открытия, честь которого всецело принадлежит философу английскому. Одна лишь зависть заставляет нас находить у древних все современные открытия. Достаточно фразы, лишённой смысла или по меньшей мере непонятной до данного открытия, чтобы заставить кричать о плагиате. Эти люди не понимают, что заметить в произведении принцип, никем доныне не замеченный, и является, собственно говоря, открытием; что такое открытие предполагает у сделавшего его множество наблюдений, ведущих к этому принципу, и что, наконец, человек, объединяющий большое число идей в одном фокусе, — это человек гениальный и изобретательный.

Различие между умом и здравым смыслом заключается в различии причин, их порождающих. Первый является следствием сильных страстей, второй — следствием отсутствия их. Человек, обладающий здравым смыслом, обыкновенно не впадает ни в одно из тех заблуждений, в которые нас вовлекают страсти, но зато он лишён и тех просветлений ума, кото-рыми мы обязаны лишь сильным страстям. В обычном течении жизни и в тех вещах, для которых достаточно равнодушного созерцания, чтобы хорошо рассмотреть их, человек здравомыслящий никогда не ошибает-ся. Но если дело идет о вопросах несколько более сложных, для рас-смотрения которых нужно некоторое усилие и напряжение внимания, то здесь здравомыслящий человек является слепцом; лишённый страстей, он оказывается лишённым и того мужества, той деятельности души и того непрерывного внимания, которые единственно могли бы просветить его. Словом, здравый смысл не предполагает никакой изобретатель-ности и, следовательно, никакого ума; ум, если можно так выразиться, начинается там, где кончается здравый смысл.

Причины, определяющие, к примеру, решение султана, почти всегда скрыты: историки приводят лишь видимые мотивы, истинные же мотивы остаются им неизвестными; по этому поводу мы можем сказать вместе с Фонтенелем, что «история есть лишь принятая всеми басня».

Страсти не только заставляют нас видеть лишь известные стороны предмета, но они еще и обманывают нас, часто показывая нам эти самые предметы там, где их нет. Рассказывают историю про одного священника и даму легкого поведения: они слышали, что Луна населена, и верили в это; при помощи телескопа оба старались разглядеть обитателей Луны. «Если я не ошибаюсь, — сказала сперва дама, — я вижу две тени; они склоняются одна к другой: нет никакого сомнения — это два счастливых любовника...» — «О, что вы, сударыня, — возражает священник, — две тени, которые вы видите, — это две соборные колокольни». Так и в нашем случае: мы замечаем в вещах чаще всего то, что желаем в них найти; на Земле так же, как и на Луне, наши страсти заставляют нас видеть или любовников, или колокольни.

С Люди обычно видят только то, что хотят. А потому любое высказывание, по сути дела, есть не фактологическое свидетельство, а лишь наше собственное самоописание или самопересказ. <Э

Иллюзия — непременное следствие страстей, глубина которых измеряется степенью ослепления, в которое они нас погружают. Это прекрасно почувствовала одна женщина: застигнутая своим возлюбленным в объятиях его соперника, она смело отрицала факт, свидетелем которого он был. «Как, — сказал он ей, — ваше бесстыдство заходит так далеко?.. » — «О, коварный, — воскликнула она, — ты разлюбил меня: ты веришь больше своим глазам, чем моим словам!» Эти слова можно применить не к одной лишь любовной страсти, но и ко всем страстям. Все они разят нас полным ослеплением.

С Доводы возражения всегда сильнее... на величину страсти! <Э

Из всего исследованного мной об уме я делаю следующее заключение: ум есть собрание идей, интересных для отдельного лица или потому, что они поучительны, или потому, что они приятны; откуда следует, что личный интерес есть в этом случае единственный критерий достоинств человека.

Нельзя внимательно изучать религии, не испытывая крайнего презрения к человеческому роду вообще и к самому себе, в частности. Неужели, говоришь себе, нужны были тысячи лет, чтобы раскрыть таким умным людям, как я, глаза ныа нелепости языческих сказок? Неужели евреи пребывают еще в своих заблуждениях? Неужели мусульмане верят еще в Магомета и, может быть, тысячи лет будут признавать истинность Корана? Человек, очевидно, очень неразумное и легковерное живот- ное, а наша планета, как выразился один философ, — это бедлам, су-масшедший дом мира.

¦ К стыду для Франции, Жан-Жака Руссо преследовали в Париже не меньше, чем в Невшателе. Ученые мужи Сорбонны не могли простить ему его диалога о философе и энтузиасте. Этот диалог, говорили они, слишком сильно написан. Что ответить на это? Рассуждения Руссо были либо истинными, либо ложными. Опровергать правильные рассуждения ука- заниєм на их силу несправедливо; опровергать ложные рассуждения на-силием бессмысленно — это значит признаваться в собственном неве-жестве, что значит умалять свое собственное дело. Софизмы опроверга-ются сами собою. Истину не трудно защитить.

V С Гельвеций не учитывает, а скорее всего еще не знал, что ложь — это не неправда и антипод истины, а просто и коротко — другая правда.

Но двум правдам, тем более встречным, в одном месте никогда не ужиться. Так что Руссо старадал не по злобе или глупости отдельных лиц, а исключительно из-за невписываемости своих взглядов в кон-текст (интеллектуальный, правовой, ситуационный, бытийный контекст) того отрезка времени, когда торжествовали взгляды, отличные от взглядов, исповедуемых им. Что такое тепло и холод? — Родные дети одной матери — температуры! И правда тепла может, разумеется, в момент почувствования избытка сил оспорить правду холода. Но кто не знает, что без потерь это не обходится?! Э

I 4 МЫСЛИ JJ Н Истину можно найти только в запрещённых книгах, в 1 ' у остальных — лгут.

а В философских сочинениях на первом месте должно стоять содержание. Чтобы поучать людей, нужно или предложить им новую истину, или показать им соотношение, связующее истины, которые казались им разъединёнными, а Степень ума, необходимая, чтобы нам понравиться, является точной

мерой степени нашего собственного ума. а Заблуждения порой таковы, что их построение требует больше сооб-ражения и ума, чем открытие истины, а В мире совсем нет доказательства, ибо то, что называют доказательством, имеет место только при вычислении, а ведь вычисление — это не что иное, как изложенная истина. Ибо, когда я говорю, что 2x2 = 4, я не говорю ничего, кроме того, что 4 = 4, а вся геометрия и учение об отношениях заключены в этом. У нас всегда есть только неправдоподобие, чтобы им руководствоваться и т. д. Этот аргумент может служить религии.

а Впечатления ненависти. Мальбранш говорит, что они не могут быть сообщены при помощи чувств, из чего он выводит доказательство существования души. Это ошибочно, ибо при виде врага или мерзавца... случается, что память о голосе этого человека и о его разговоре представляет нам то зло и то горе, которое этот человек мог бы нам причинить, и отсюда — ненависть. А ведь эта картина пришла к нам через чувства.

/С Ошибается не Мальбранш, а Гельвеций. Да и как иначе! Если вода налилась в сосуд, а от мороза его разорвало на куски, то «раз- рывательность» очевидно не вошла в сосуд вместе с водой, а заключена в свойствах этого сдвоенного соединения, соприкоснувшегося с холодом. Ненависть — это не силы внешнего мира во мне, а моя установка по отношению к внешнему миру. Моя! И в этом всё дело. Не случайно же то, что не нравитоя мне, другими людьми и любится, и принимается. Хотя входит оно в них, как и в меня, через такие же, как у меня, чувства. Э/ а Говорят, что всякий удар злобен и плох. Но почему тогда, скажите, мы

смеёмся над гневом и ударами ребенка? а Иногда из двух людей более честен в своих поступках тот, кто охвачен

меньшей страстью к добродетели, а Нет ни скупца, который бы раз в жизни не оказался щедрым, ни человека щедрого, который раз в жизни не поступил бы как скупец, ни негодяя, не совершившего хоть одно доброе дело, ни дурака, не обмолвившегося остроумным словом, и, наконец, нет человека, который, если объединить некоторые из совершённых им в жизни поступков, не оказался бы полным самых противоречивых добродетелей и пороков, а Почти все философские точки зрения ни к чему не приводят, как бы

они ни были превосходны, а Самые великие умы делают самые большие ошибки. Так тучи переходят в бурю.

а Те, кто хотят знать и слушать все различные мнения, гораздо более способны к познанию истины: подобно тому как лошадь, которая про-шла страну во всех направлениях, знает ее лучше, чем лошадь, привязанная к колесу и всегда идущая лишь по небольшому кругу, а Окруженный карликами более высокий карлик считает себя гигантом, которого видно отовсюду, а Я бы советовал занимать место в центре колеса фортуны: если вы и не сможете подняться достаточно высоко, то по крайней мере не сможете опуститься слишком низко, а Прекрасное в мысли лишь редкое, а Сильная мысль выражается сильно.

а Когда глупец занимает должность, с ним обращаются как с гением. Когда стволу дерева придана форма бога и оно поставлено на алтарь, забывают, что из того же дерева делают поленья, и Ваала на алтаре принимают за бога, а Если хочешь поступать честно, принимай в расчет и верь только об-щественному интересу, а Надо брать людей такими, как они есть; раздражаться следствиями их себялюбия — значит жаловаться на весенние бури, летнюю жару, осенние дожди и зимние стужи, а Кто доступен сильным страстям, способен на самые великие поступки, а Не подлежит сомнению, что каждый человек имеет необходимым образом самое высокое мнение о себе, и поэтому в других мы уважаем только наш образ и сходство с нами.

а Привычка к какому-нибудь впечатлению притупляет его яркость. Я холодно смотрю на то, что я всегда вижу, и одна и та же красота в конце концов для меня перестаёт быть красотой, а Идеи, которые мы с трудом схватываем, никогда не ощущаются нами сильно. Картина, перегруженная фигурами, слишком сложное построе-ние, например, книги вызывают в нас, если можно так выразиться, притуплённое и слабое впечатление. Таково ощущение, испытываемое при виде тех готических храмов, которые архитектор перегрузил скульптурными изображениями. Рассеянный взор, утомлённый множеством орнаментов, не может ни на чём остановиться, и это оставляет тягостное впечатление, а Слишком много ощущений сразу воспринимается как хаос; их обилие уничтожает их действие. При равной величине меня особенно поражает то здание, которое мой глаз легко охватывает в его целом, каждая часть которого производит на меня наиболее ясное и отчётливое впечатление. Поэтому благородная, простая и величественная архитектура греков всегда будет пользоваться предпочтением перед легкой, хаотической и непропорциональной готической архитектурой.

а Тот, кто изобразил бы на сцене трагическое действие так, как оно действительно происходило, сильно рисковал бы нагнать скуку на зрителей. Что же должен сделать поэт? Устранить из этого действия всё то, что не может произвести яркого и сильного впечатления, а Ты хочешь нравиться людям? Цени их ум.

а Будь гражданином, ибо родина нужна для твоей безопасности, для

твоих удовольствий, для твоего благополучия, а Человек является воспитанником всех окружающих его предметов, всех

тех положений, в которые его ставит случай, а Очень трудно хвалить того, кто столь заслуживает похвалы, а Любовь к славе есть лишь желание нравиться себе подобным, а Удовольствие должно быть наградой за труд.

а Если хочешь быть богатым, не помышляй увеличить свое имущество,

а только уменьши свою жадность, а Слово добродетель, одинаково применимое к благоразумию, к мужеству, к милосердию, имеет неопределённое, расплывчатое значение. Однако оно всегда вызывает в уме смутную идею о некоем качестве, полезном для общества, а Если добродетель не становится страстью, мы ее не соблюдаем. Мы

всегда лишь пытаемся ее соблюдать, поддаваясь порыву, а После храбрости нет ничего более прекрасного, чем признание в трусости.

а Часто жертвуют величайшими радостями жизни, чтобы гордиться тем,

что они принесены в жертву, а Только тот может считать себя свободным от зависти, кто никогда не изучал себя.

а Знание некоторых принципов легко возмещает незнание некоторых фактов.

а Дорога к гуманизму — отождествление себя с несчастными, а Что такое нравственность? Наука о соглашениях, придуманных людьми для того, чтобы совместно жить наиболее счастливым образом. Подлинная цель этой науки — счастье наибольшего числа людей, а Искусство политики — это искусство делать так, чтобы каждому было

выгодно быть добродетельным, а Какой результат имели до сих пор самые прекрасные предписания этики? Они исправили несколько отдельных лиц от недостатков, в которых они, может быть, себя упрекали, но в нравах наций они не произвели никакого изменения, а Если посмотреть на человеческую натуру изнутри, то схема становления нашего естества будет такой: сначала физическая чувствительность вызвала у нас любовь к удовольствию и отвращение к страданию, затем чувства удовольствия и страдания посеяли и взрастили во всех сердцах семена себялюбия, которые, развиваясь, породили страсти, из коих проистекли все наши пороки и добродетели, а Счастье людей заключается в том, чтобы любить делать то, что они должны делать.

а Одинаковое счастье — быть победителем или побежденным в битвах любви.

а Счастье заключается не столько в обладании, сколько в процессе овладения предметом наших желаний, а Охотно назову четыре причины несчастья людей:

а незнание того, как мало им нужно, чтобы быть счастливыми; В мнимые потребности и безграничные желания; и самовосприятие себя несчастными, хотя на самом деле этого нет; и постоянное сдерживание себя всегда из страха быть несчастным иногда, а Справедливость наших суждений и поступков есть всегда только счаст-ливое совпадение наших интересов с интересами общественными, а Море не выходит из предписанных границ. На это отваживается только человек.

а Разум дан нам, чтобы служить страстям, а не бороться с ними. Это их

советник, а не тиран, а Увы, для знания предел положен вечно; Конечен разум наш, но гордость — бесконечна, а Успех шуток зависит не столько от тонкости ума их автора, сколько от того, что его внимание направлено на то, чтобы поднимать на смех идеи, неприятные его обществу. О шутках можно сказать то же, что о литературных произведениях какой-нибудь партии: они всегда вызыва-ют восторг своей клики, а Гений похож на те обширные земли, где встречаются места малоухоженные и плохо обработанные: на столь обширном пространстве нельзя всё тщательно обработать. Только люди небольшого ума при-сматривают за всем: маленький садик легко держать в порядке, а Требуется гораздо больше ума, чтобы передать свои идеи, чём чтобы иметь их. Это доказано тем, что существует много людей, которые считаются умными, но пишут очень плохие сочинения, а Нередко человек бывает слишком благоразумным, чтобы быть вели- ким. Надо немного фанатизма, чтобы добиться славы и в литературе, и в государственных делах, н Истина рождается из различных споров. Следовательно, напрасно не

осмеливаются спорить и говорить обо всём. а Даже самые малые предметы имеют бесчисленное множество отношений. Ограниченный человеческий ум их не может понять, так как охотно полагает, будто отношения, которых он не замечает, вовсе не существуют. Н Так гордые умы, что якобы всё знают, В самовлюбленности системы порождают. Так нации ведут бессмысленнейший спор Под смех обменщиков, — какой им выбрать вздор, И часто отдают глупейшим предпочтенье, и Предрассудки для ума то же, что министры для королей. Министры лишают соперников доступа к королям, предрассудки таким же образом лишают добродетели доступа к уму, боясь потерять власть, которую они у них узурпировали, н Наслаждение — это единственное применение жизни, н Великие люди — это те, кто изобретают и делают то, что кажется другим невозможным. Но для этого нужно, чтобы счастливый случай ставил людей на такое место, где они могли бы осуществлять то, что ими задумано; в противном случае их обычно считают мечтателями, и В мире нет ничего абсолютного, кроме существования и несуществования. Всё остальное поддается вычислению и является относительным.

Н Воспитанник среды, которой окружён, С рожденья человек невежеством пленён, Коль подрастеет он, не упражняя разум, И коль, на мудрецов смотря враждебным глазом, Созреет, гордостью ревнивою блестя, То телом он — старик, а разумом — дитя.

и Человеческий ум настолько ограничен, что ему нужна привычка даже для того, чтобы приучить себя воспринимать доказанные истины и верить в них. Что касается истин новых, то нужно, чтобы ум был не-которым образом приучен внимательно рассматривать их в течение какого-то времени, чтобы поверить в них. н Опасно давать советы глупым королям. Они всегда приносят в жертву

советчика льстецам, н Большие заслуги и большой ум — опасное оружие. Лучше быть изворотливым и низким. Испанский кардинал Диего Эспиноза (1502 —1572), попавший в немилость при Филиппе II, отличался от кардинала Хи- менеса и потому умер в опале, а принц Рии Гомез де Сильва Эболи (умер в 1573 г.) — испанский политик, советник Филиппа II, точно был посредственным человеком, но умер фаворитом.

/С Есть мир общения — среда необходимых контактов людей друг с другом живущих рядом, соседствующих, состыкующихся ло работе, делам, заботам. А есть мир коммуникалистики. Здесь общение ведётся не вслепую, на авось или как лридётся. напротив, включаются опыт, знание, разумение. Даже исследование и экспериментирование. Коммуникалистика запрещает бездумное вбрасывание нас в сообщество. Она говорит: «прикинь что и как», «подготовь себя», «настрой других»;

«если знаешь свои недостатки и острые углы — сгладь их, отполируй, смягчи», «выпяченность чуть-чуть сожми», «старайся идти в ногу», «не грохочи своим "я" — чтобы слушающие тебя не оглохли, не утомились, не отвратились», э/

а Земля не даёт фруктов деревьям, пока они не отдадут ей свои цветы. Бог не давал миру Ньютона, пока не были отброшены химеры древних философов.

н Истинность вещей зависит от точки зрения, с которой их рассматривают. Так, небесные светила нам кажутся точками огня, когда рассматриваются в выпуклое зеркало. Звезды кажутся гораздо более уда-лёнными друг от друга, чем они есть на самом деле, и, кто знает, не видим ли мы всё при помоши этого зеркала, н Люди недалекие называют людей большого ума безумными. Так человек с прекрасным зрением, находящийся на марсе корабля, кричит своим товарищам: «Я вижу землю!» Все взбираются на марс, но никто ее не видит, и все называют его безумным, подобно тому как он их — близорукими. Нужно, чтобы опыт убедил его товарищей, и если бы судно попало в штиль, то они продолжали бы обращаться с ним таким же образом, и Мои ассоциации по поводу мудрецов:

¦¦ Буря испытывает свою неистовую силу против дуба. Она срывает его убор, его ветви, и дуб лишается этой шевелюры, которая задерживала ветры, делая его более сильным и устойчивым. Подобным образом несчастье, свалившееся на мудреца, — потеря того, за что ему часто воздавались почести, или потеря богатств, — заставляет его собраться с силами против этого несчастья и делает его непоколебимым: ¦ н Локк не произвёл такого шума, как древние философы, которые имели учеников, отражавших их взгляды, и были подобны светильникам, находящимся в середине зеркального кабинета, свет которых многократно отражается вдали и кажется очень ярким; стоит убрать зерка-ла, как становится видно, что всё это было делом не столько светильников, сколько зеркал, и Если, читая мои книги, вы почувствуете, что я брался за предметы, превышающие мои силы, то в свое оправдание я замечу следующее: но кто же знает себя настолько, чтобы верно их (эти силы) оценить! н Я продолжаю еще учиться, мое воспитание еще не закончено. Когда же оно закончится? Когда я не буду способен к нему: после моей смерти. Вся моя жизнь есть, собственно говоря, лишь одно длинное воспитание.

н Общество признаёт и уважает только те достоинства, которые доказаны на деле... Кто хочет точно знать, чего он стоит, может узнать это только от народа и, следовательно, должен отдать себя на его суд. и Всякий повторяет за Аристотелем, что друзей вообще нет, и каждый, в частности, уверяет, что он «хороший друг». В действительности же главное очарование дружеского обиіения состоит в удовольствии го-ворить о себе.

/С Если успех разговора зависит от полноты знания, то как достичь высот в любом разговоре иначе, чем говоря о себе? И с чего бы дружбе быть при этом исключением? Э /

[.06]

Вовенарг