Этьенн Бонно де Кондильяк

• Французский философ .

30.09.1714 г. 03.08.1780 г.

«В сущности, есть только одна наука — история природы».

(Кондильяк)

Родился: Умер:

«Хотя Бог и обрёк нас на неведение, он не обрёк нас на заблуждение».

(Кондильяк),

«Труднее всего — быть уверенным в привычной очевидности».

НІ • Его отец был сборщиком податей, затем королевским У сс

советником. Был период, когда он занимал пост секретаря парламента в Гренобле. Титул отца был — виконт Мабли.

Этьенн был младшим из четырех сыновей.

Имя «Кондильяк» мальчик получил в 1720 г., когда отец приобрел поместья Кондильяк и Баяье.

В 12 лет Этьенн осиротел.

Он окончил в Париже семинарию, получил духовное звание аббата .

Был лично знаком и дружен с Дидро и Руссо. По воспоминаниям Руссо мы знаем, в каких стеснённых материальных обстоятельствах жили они с Этьенном. Достаточно сказать, что девизом молодых людей был лозунг, высказанный приятелем Дидро Жаном Д'Аламбером: «Свобода, Истина, Бедность».

Первая книга Кондильяка была опубликована благодаря содействию Дидро, которого об этом попросил Руссо.

Дидро познакомил Кондильяка с Гельвецием, Гольбахом, Вольтером.

В 34 года Кондильяк избирается членом Берлинской академии наук.

В 1758 г. 43-летний философ был приглашен в Парму для воспитания инфанта дона Фердинанда /внука короля Людовика XV (1715 — 1774)/, наследника престола герцогства Пармского. Девять лет отдал Кондильяк своей надежде воспитать просвещенного монарха.

В 1768 г. Кондильяк возвратился в Париж. Его избирают во Французскую академию.

Умер Кондильяк на 66-м году жизни в ночь на 3-й день августа 1780 года.

Сочинения Кондильяка:

«Трактат о философских и физических системах, где вскрываются их недостатки и достоинства, написанный автором "Опыта о происхождении человеческих знаний"» (1749);

«Трактат об ощущениях» (1754): / Сочинение посвящено графине де Вассе и имеет эпиграф из «Тус- куланских бесед» Цицерона:

«Исполню твое желание и разъясню, если сумею, то, что ты хочешь, однако не так, как это делает Аполлон Пифийский, твердо и непреложно, а так, как обыкновенный смертный, который С оказался в правдонастроенном состоянии и следует за нимЭ».

Для выполнения этой задачи мы вообразили себе статую, внутренне организованную подобно нам и обладающую духом, лишённым каких бы то ни было идей. Мы предположили, далее, что, сделанная снаружи из мрамора, она не способна пользоваться ни одним из своих чувств, и мы оставили за собой право пускать их в ход по нашему выбору, открывая их для различных впечатлений, которые они способны испытывать.

Мы решили начать с обоняния, ибо из всех чувств оно, кажется, меньше всего содействует росту познания человеческого духа. Затем мы исследовали другие чувства и, рассмотрев их порознь и вместе, увидели, как статуя стала животным, способным заботиться о самосохранении.

Принцип, определяющий развитие ее способностей, очень прост; он содержится в самих ощущениях; действительно, так как все ощущения по необходимости либо приятны, либо неприятны, то статуя заинтересована в том, чтобы испытывать первые и избегать вторых. Легко убедиться, что достаточно этого интереса, чтобы дать начало операциям разума и воли. Суждение, размышление, жела-ние, страсти и т. д. представляют собой не что иное, как само ощущение в его различных превращениях. Вот почему нам каза-лось бесполезным предполагать, что душа получает непосредственно от природы все те способности, которыми она наделена. Природа дает нам органы, чтобы предупредить нас при помощи удовольствия о том, к чему мы должны стремиться, а при помощи страдания — о том, чего мы должны избегать. Но она ограничивается

этим, предоставляя опыту научить нас приобретать привычки и закончить начатую ею работу.

Наш предмет исследования нов и показывает всю простоту средств, какие использует творец природы.

А вывод, который делает Кондильяк в конце своего произведения, получается следующий: ¦ Все наши знания происходят из чувств, и в частности из осязания, ибо именно оно обучает.другие чувства. //;

«Трактат о животных» (1755);

«Курс занятий по обучению принца Пармского» (1758 — 1768): / Курс состоит из 16 томов, печатался в период с 1769 по 1775 год. Здесь были и свои перипетии, связанные с содержащимися в работе критическими оценками церкви, из-за чего против публикации решительно выступил епископ Пармский. Хорошо, что в дело вмешался друг Кондильяка, ученый-экономист, министр финансов Людовика XVI Анн-Робер-Жак Тюрго (1727 - 1781). Благодаря его заступничеству «Курс...» увидел свет. /

// Один из разделов этого большого сводного сочинения — трактат «Об искусстве рассуждения». //;

«Опыт о происхождении человеческих знаний»',

«Логика, или Начала искусства мыслить» (1779): / Работа написана по заказу правительства Польши, переданного через графа Потоцкого. Опубликована в год смерти Кондильяка. На титуле первого издания было сопровождение: «Сочинение для начинающих, которому оказал честь своим одобрением Совет, надзирающий за школами воеводств». /;

«Язык исчислений»'. / Работа писалась в последний период жизни философа. Осталась незавершённой. Опубликована через 18 лет после смерти Кондильяка. /;

«Торговля и правительство, рассмотренные относительно друг друга» (1776).

I 2 судьБА JJ С ®ыть философом — это значит быть обречённым ' ' У на вечное своенравие других людей в их оценках и отслеживании.

Смотрите сами. Вот что утверждал Кондильяк: ¦ Нужно ли, чтобы мы судили о сущности вещей? Творец нашей природы не требует этого. Он знает, что он сделал эти сущности недоступными для нас, и хочет только, чтобы мы судили об отношениях, в которых эти вещи находятся к нам, и об отношениях, в которых они находятся между собой, когда знание этих последних может принести нам какую-нибудь пользу.

А вот что «думает» по поводу этих более чем понятных (и куда уж

прозрачнее!) строк комментатор из примечаний к 3-му тому собрания сочинений Кондильяка (М.: Мысль, 1983):

«На первый'взгляд, то, что утверждает здесь Кондильяк, сходно с утверждением Мальбранша о том, что мы не познаём сущности вещей. Но, согласно Мальбраншу, «наши чувства верны и точны, когда они говорят нам об отношениях, какие имеют окружающие тела к нашему телу, но они не могут сказать нам, что такое эти тела сами по себе... наши чувства нам даны лишь для поддержания нашего существования» (Разыскания истины. Спб., 1903. Т. 1. С. 131 — 132.). Кондильяк же, признавая, что органы чувств служат нам для поддержания нашего существования, делает отсюда иной вывод: что нашему познанию доступны не только отношения познаваемых объектов к нашему телу, но и отношения, существующие между самими этими объектами».

Но разве отношение к нам не подпадает под смысл слов отношение вещей друг к другу, если только помнить и не игнорировать ту простую очевидность, что и мы, в отношении вещей к нам, есть другие, в связке такого парного соотнесения? Следовательно, любое знание о вещах есть для нас знание о них в свете нашего взаимодействия с ними. Ибо как даже отвлечься от того, что, наблюдая вещи, наблюдаем-то их мы, а не они, сами себя, для нас наблюдаются. Вещи молчаливы, а если и издают звуки, то это всегда эхо. То есть наш голос, возвращённый ими нам.

А это значит, что о вещах самих по себе мы, действительно, сказать ничего не можем. По крайней мере в рамках только что показанного концептуального облачения. А раз так, то при чём здесь Мальбранш, не говоря уже о том, в чём усмотрена правота Кондильяка, если сказанное Мальбраншем по поводу вещей самих по себе столь же общо для философии, как аксиоматично для геометров утверждение, что тела состоят из точек? Э

С Вообще, чего только не бывает. Кондильяк, критикуя Никола Мальбранша, незаметно для себя многим позаразился от него. Строгое прочтение «Трактата об ощущениях» (в 1947 г.

Кондильяк:

«Все наши знания и все наши способности происходят от органов чувств, или, что будет ближе к истине, из ощущений, ибо на самом деле органы чувств лишь окказиональная (случайная, опосредованная) причина ощущений. Они не чувствуют — чувствует только душа, повод к чему ей дают органы чувств, и из модифицирующих ее ощущений душа извлекает все свои знания и способности».

Э. Леруа отмечает, что «у Кондильяка чувства (sens) — это в действительности телесные органы, тогда как ощущения (sensations) — это мо-дификации души». (Oeuvres philosophiques de Condillac. Paris, 1947. V. I. P. 323.) По Кондильяку, органы чувств под воздействием внешних предметов претерпевают определенные изменения. Вследствие этих изменений в материальных органах чувствует, ощущает, переходит из одних со- стояний (модификаций) в другие нематериальная душа. Но первое изменение, по Кондильяку, не естественная, а «окказиональная» причина второго, т. е. только повод (как учил Мальбранш), — мысль, вовсе не следующая из рассуждений Кондильяка и нигде у него не обоснованная, но упорно им повторяемая.

В жизни Кондильяка всё было ровно — ни драмы, ни героизма, ни трагического конфликта. С Для философии случай просто исключительный! Э Но кое-что, конечно же, коснулось философа. В частности, обвинение в плагиате из «Всеобщей и частной естественной истории» Жоржа Луи Леклерка де Бюффона (1707 - 1788). Кондильяку тогда было 39 лет.

о ігтгстттт™ ІІ ¦ Я понимаю под философией знание природы в ве-

о. У ЧипШ^і J) l г-

У щах, доступных нам. А вещи доступны нам благодаря

наблюдению...

Обратите внимание на человека, который прогуливается, на все повороты, совершённые им во время прогулки в саду, и спросите его, почему он прошел по одной аллее, а не по другой. Он может с уверенностью ответить Вам: «Я чувствую, что был свободен выбрать, и если я предпочел эту аллею, то исключительно потому, что я этого хотел».

Однако возможно, что движение именно по данной аллее не было со стороны этого человека актом свободы; возможно, что он предоставил своему телу двигаться по ней, подчиняясь такой же необходимости, какой подчинился бы предмет, который толкнула бы в данном направлении внешняя сила.

При всех усилиях, на которые мы способны, нам не пролить света на предметы, которые верховная первопричина — единственная инстанция, способная их объяснить, — не позволяет нам познать.

Из всех средств, какие у нас есть для приобретения знаний, нет ни одного, которое не могло бы нас обмануть. В метафизике нас вводит в заблуждение чувство, в физике — наблюдение, в математике — исчисление.

Мы либо наблюдаем факты, либо комбинируем абстрактные идеи.

Первое свойство любой вещи, являющееся причиной всех других свойств, есть истинная сущность данной вещи.

Если я спрошу вас, почему тело протяжённо и почему душа чувствует, то чем больше вы будете над этим размышлять, тем яснее увидите, что вам нечего ответить. Следовательно, вы не знаете истинной сущности этих двух субстанций.

Когда мы исходим из идеи протяжённой субстанции, у нас нет средства, позволяющего показать, что это та же самая субстанция, которая мыслит.

Душа не может быть протяжённой. Вот доказательство этого. Сказать, что субстанция сравнивает два ощущения, — значит сказать,

что она имеет два ощущения одновременно.

Сказать, что она имеет одновременно два ощущения, — значит сказать, что два ощущения объединяются в ней. Сказать, что два ощущения объединяются в одной субстанции, — значит сказать, что либо они объединяются в одной субстанции в собствен- ном смысле этого слова, субстанции, которая не состоит из частей, либо они объединяются в субстанции не в собственном смысле слова, субстанции, которая действительно состоит из частей, каждая из коих тоже субстанция.

Сказать, что два ощущения объединяются в одной субстанции в собственном смысле слова, не состоящей из частей, — значит сказать, что они соединяются в одной простой субстанции, в непротяжённой суб-станции. В этом случае доказано тождество субстанции, которую мы сравниваем с непротяжённой субстанцией: доказано, что душа есть простая субстанция.

¦ Доказательство — это ряд предложений, в которых одни и те же идеи, переходя из одного предложения в другое, различаются лишь тем, что они по-разному выражены, а очевидность рассуждения состоит исключительно в тождественности.

¦¦ Тождественность распознаётся тем, что все выражения, объясняющие исходное предложение, сводятся к формуле то же самое есть то же самое. Так выражение Целое больше, чем одна из его частей обладает свойством очевидности, ибо оно тождественно, то есть в иновыражении, причем неизменном самому себе, оно не означает ничего, кроме того, что целое больше, чем то, что меньше его.

Тождественность — единственный способ доказательства истины, и, если оно не достижимо, значит, искомая истина или еще не найдена или полностью отсутствует там, где мы ее пытаемся найти. К примеру, высказывание: Тело есть протяжённая субстанция не может никогда, при любых его смысловых вариациях, стать тождественным себе в такой по поводу себя интерпретации: субстанция, которая ощущает. Давайте осуществим полный перебор имеющихся у нас на этот счет возможностей:

Сказать, что душа есть субстанция, которая ощущает, — значит сказать, что она есть субстанция, которая имеет ощущения.

Сказать, что она имеет ощущения, — значит сказать, что она имеет либо одно-единственное ощущение, либо два сразу, либо больше.

Сказать, что она имеет либо одно ощущение, либо два и т. д., — значит сказать или что эти ощущения производят на нее приблизительно одинаковое впечатления, или что одно или два производят на нее особенное впечатление.

Сказать, что одно или два ощущения производят на нее особенное впечатление, — значит сказать, что она особенно их замечает, что она выделяет их из всех других.

Сказать, что она особенно замечает одно или два ощущения, — значит сказать, что она обращает на них внимание.

Сказать, что она обращает внимание на два ощущения, — значит сказать, что она их сравнивает.

Сказать, что она их сравнивает, — значит сказать, что она замечает между ними некоторое отношение различия или сходства.

Сказать, что она замечает некоторое отношение различия или сходства, — значит сказать, что она судит.

Сказать, что она судит, — значит сказать, что она выносит одно суждение или последовательно выносит несколько суждений.

Сказать, что она последовательно выносит несколько суждений, — значит сказать, что она размышляет.

Сказать, что она размышляет, — значит сказать, имея в виду исчерпанным один из слоёв проявлений души, что весь ряд предыдущих действий совершался в целостном виде, не выходя за пределы одного и того же действующего начала, при совершенной ненужности каких- либо еще частей или сущностей, кроме одного этого начала.

Но сказать, что нечто, не имеющее частей, действует в самом себе, — это значит признать его, во-первых, субстанцией, а во- вторых, субстанцией простой и непротяжённой.

Мы вернулись к началу, не уйдя ни на йоту в сторону. Следовательно, доказано, что при безукоризненном рассуждении, опирающемся на метод тождественных преобразований, переход от тела к душе невозможен, поскольку тождество постоянно держит мысль, пусть и в разнообразии значений, но в рамках строгой привязки к неизменному и властно обязательному исходному смыслу. ¦

Разве не нелепость — думать, что душа родилась обладающей всеми своими идеями и всеми своими способностями? Не достаточно ли наблюдать, чтобы увидеть, что развитие ее способностей и приобретение ее идей имеют начало?

Чувство свидетельствует, что части тела кажутся чувствительными. Но когда дело касается знания того, действительно ли они чувствительны, то чувство больше ни о чем не свидетельствует, так как и в том и в другом случае признаки одинаковы. Стало быть, этот вопрос не принадлежит к числу вопросов, которые можно решить при помощи очевидности чувства.

V С Это, пожалуй, один из самых интересных вопросов. По существу, это выяснение того, насколько действительным может быть недействительное, или иначе: присутствие отсутствия является ли отсутствием присутствия? Если я отрицаю наличие округлости у треугольника, то что более реально: «треугольник», о котором я говорю, или «округлость», которую я подразумеваю?! И вообще: кажимость — это факт сомнения или сомнение факта? Я полагаю, что то, что есть, не может не быть. В этом смысле по меньшей мере странны утверждения людей, считающих, что фантазии — химеричны. Ведь строгость рассуждения должна была бы озадачить нас и в такой позиции: сидящий в комнате на 20-м этаже небоскрёба и думающий о море — где находится? Как ни крути, придётся ответить, что он находится и там, где находится, и там, где он не находится. Скажут: второе место пребывания — иллюзорно. Так ли?! А разве не иллюзорен взмах крыла ласточки (пока он есть, его уже и нету, ибо его настоящее одномоментно с его прошлым. Взмах ни во что не фиксируется, он есть в отсутствии)? Или сама наша жизнь, когда мы утверждаем, что мы живем, в то время как неопровержимо сами же знаем, что беспрерывно умираем? Падающая вода поднимает брызги. Это значит, что неимеющееся сопровождает всё таким образом, что наличествующее потому только и наличествует, что отсутствием своим может указывать на себя и тем самым быть. Э

Всякое следствие предполагает причину.

V С Правильнее было бы сказать, что следствие предполагает не причину, а следствие. Ибо логика заставляет нас признать, что все причины порождают следствия, которые, в свою очередь, выступают причинами для последующих следствий. Но это, конечно же, логика для первоклассников. Причина, понимаемая как следствие, таким пониманием опошляется как причина. Не может быть множество причин. Причина, если она есть, может быть только одна. Та самая, которая явилась для всего протекторатом его («всего») бытия. Остальное же — круги по воде. Отголоски и разлёт первоначальной уставной и установочной мощи. Именно обусловленность следствий следствиями и есть подоплёка того, что в мире царит непредсказуемость, случайность. Что правит бал некое «вдруг» и неожидаемые неожиданности. Только ниспа- дание имеет запутанность, поскольку, пока идет процесс эманации, узор начала превращается в хаос завершения.

Если бы следствие могло уповать на внимание причины! Той причины, что не причина, а ПРИЧИНА!!! Но мир занятен, и в нем наряду с протяженностью, движением и душой есть еще и такая составляющая, как невозможность: невозможно заставить стоять пустой мешок, невозможно сесть на пол свесив ноги, не полетит рождённый ползать, не может один предмет занимать два разных места, нельзя отмыть добела эфиопа, нельзя мужчине забеременеть, нельзя построить коммунизм, нельзя всем стать верующими, нельзя выдавленную пасту загнать назад в тюбик, нельзя перепрыгнуть пропасть в два прыжка, нельзя увидеть свою смерть и укусить свое ухо. Точно так же тщетны желания следствий. .

Мы живем не в мире причинно-следственных связей, а исключительно в среде только следственных последствий. Это и есть истинная основа мира. И потому он безумен, и потому он прекрасен. Прекрасен, потому что оценивается безумными. А ведь само то безумие — от восхищения красотой. Э

Но что такое время и пространство? Это две вещи, о которых философы наговорили массу нелепостей. Протяжённость, материя, тело, пространство, время, сила, движение, скорость — это такие сферы, природа которых от нас совершенно скрыта.

Мы не знаем, как действует то, что называется движущей силой. Спрашивается, является ли движущая сила мгновенной, действует ли она лишь в первый момент или ее действие продолжается и повторяется в каждое мгновение? Это вопрос, на который мы не смогли бы ответить. Если сила действует лишь в первое мгновение, то почему тело еще движется во второе мгновение, третье и т. д.? Мы совсем не понимаем, в чём заключается связь между движением во второе мгновение, в третье и т. д. и силой, которая действует лишь в первое мгновение. Напротив, кажется, что в каждое мгновение тело как бы начинает двигаться и то, куда оно приходит в какое-либо мгновение, вовсе не зависит от того, куда оно пришло в предыдущие мгновения, и совсем не влияет на то, куда оно придет в последующие мгновения.

Повторяется ли, таким образом, действие силы в каждое мгновение? Но если ей нужно повториться во второе мгновение, что же она произвела в первое? Разве в первое мгновение она не привела тело в движение? А раз так, она повторяется во второе мгновение, в третье, во все последующие мгновения — целую вечность, хотя в течение всего этого времени тело ничем новым не будет приводиться в движение. Разве первоначально сила не привела его в движение? Следовательно, она заставила его пройти пространство. Но пространство может быть пройдено лишь в несколько мгновений, а это противоположно предположению, что сила, которая двигала тело в первое мгновение, должна повторяться, чтобы двигать его в следующие мгновения. Мы не смогли бы выйти из этого затруднения. Если сила является мгновенной, нам непонятно, каким образом движение может длиться дольше одного мгновения; а если нужно, чтобы оно повторялось, мы впадаем в противоречие: мы предполагаем, что в первое мгновение тело прошло пространство, тогда как пространство может быть пройдено лишь в несколько мгновений.

Оставим же все эти вопросы и ограничимся тем, что скажем: существуют движение и сила, т. е. причина, которая его производит, но о которой у нас нет никакой идеи.

/С Согласитесь, хороший ум надо иметь, чтобы выйти на такую логику! Э /

Мы можем идти только от известного к неизвестному — это банальный принцип в теории и почти неизвестный на практике. По-видимому, его понимают только люди, которые совсем не учились. Когда они хотят объяснить вам вещь, которой вы не знаете, они сравнивают ее с другой, которую вы знаете; и если они не всегда удачно выбирают сравнения, то по крайней мере показывают, что они понимают то, что нужно сделать для того, чтобы их поняли.

Не так обстоит дело с учеными. Хотя они желают наставлять, они легко забывают о том, что идти следует от известного к неизвестному. Однако если вы хотите, чтобы я понял идеи, которых у меня нет, мне нужно придерживаться идей, которые у меня есть.

V С Идти от известного к неизвестному — это всё равно что идти от воды к суше. Увы, но на деле всё обратно. Мы не можем начинать от известного, ибо не обладаем ничем известным. И не можем идти к неизвестному, поскольку неустранимо в нем находимся. Познание потому и проблема, и явление уникальное, что оно складывает знание из незнания. Движение в незнании превращает пройденное незнание в освоенное незнание. Будучи освоенным — оно как бы знание. Но оставаясь всё-таки незнанием, оно непрерывно веками корректируется, уточняется, исправляется. И- отвергается! И отбрасывается! Таков наш земной сизифов труд. Таков удел исследователей. Э

Наблюдая чувственные предметы, естественно восходят к предметам, которые недоступны чувствам, так как по тем следствиям, которые видны, судят о причинах, которых не видят.

Движение тела — это следствие, значит, есть и причина. Несомненно, что эта причина существует, хотя ни один из моих органов чувств не позволяет мне ее заметить: я называю ее силой. Это название не позволяет мне лучше знать ее; я знаю только то, что знал до этого, — что движение имеет причину, которая мне неизвестна. Не я могу о ней говорить; я считаю ее более сильной или более слабой — в зависимости от того, сильнее или слабее само движение; и я до некоторой степени измеряю ее, измеряя движение.

Органы чувств не могут раскрыть, каковы вещи сами по себе: они показывают только некоторые из отношений между ними и некоторые из отношений, в которых они находятся к нам.

Поскольку мы даём названия вещам, идеи которых имеем, предполагается, что мы имеем идеи всех вещей, которым даём названия. Это заблуждение, от которого нужно себя уберечь. Возможно, название было дано вещи лишь потому, что мы уверены в ее существовании; слово сила — доказательство тому.

Хотя во Вселенной всё чувственно воспринимаемо, мы видим не всё, и хотя искусство приходит на помощь органам чувств, они всегда слишком слабы. Тем не менее, если мы наблюдаем хорошо, мы раскрываем явления, мы видим, что они, как ряд причин и следствий, образуют различные системы, и составляем себе точные идеи о некоторых частях великого целого.

Движение имеет причину, поскольку оно является следствием, мы будем считать, что Вселенная также представляет собой причину, потому что она сама — следствие; эту причину мы назовем Богом. С этим словом дело обстоит не так, как со словом сила, идеи которой мы совсем не имеем. Правда, Бог не доступен чувствам; но он запечатлел свои черты в чувственных вещах; мы видим в них Бога, и наши чувства поднимают нас до него.

Действительно, когда я замечаю, что явления рождаются друг из друга, как ряд следствий и причин, я непременно вижу первую причину; и именно с идеи первой причины начинается идея, которую я создаю себе о Боге.

Так как эта причина является первой, она независима, необходима, она есть всегда и охватывает в своей безграничности и в своей вечности всё, что существует.

Я вижу порядок во Вселенной; я замечаю этот пбрядок повсюду в частях, которые я знаю лучше вСего. Если я сам обладаю разумом, я приобрел его лишь постольку, поскольку идеи в моем уме соответствуют порядку вещей вне меня; а мой разум является лишь копией, и очень слабой копией, разума, устроившего вещи, которые я постигаю, и вещи, которых я не постигаю. Значит, первая причина разумна; она целиком упорядочена повсюду и всегда, и ее разумность, как ее безграничность и ее вечность, охватывает все времена и все пространства.

Так как первая причина независима, она может то, чего она желает; и так как она разумна, она желает со знанием и, следовательно, с выбором — она свободна. '

Суждение. Замечать сходство или различие — значит судить.

Размышление. Например, если я хочу знать, в чём различаются два дерева, я буду последовательно наблюдать их форму, ствол, ветви, листья, плоды и т. д. Я буду последовательно сравнивать всё это; я составлю ряд суждений; и, так как мое внимание отражается, так сказать, от одного предмета на другой, я скажу, что я размышляю. Таким образом, размышление является не чем иным, как рядом суждений, который создаётся рядом сравнений.

Рассуждение. Суждение, которое я произношу, может неявно заключать в себе другое суждение, которое я не произношу. Можно сказать, например: «Этот свод очень тяжёл; значит, если он недостаточно поддерживается, он упадёт». Вот это-то и подразумевается под словом рассуждать; это не что иное, как произносить два суждения именно такого рода.

Мышление. Оно обозначает все способности рассудка и все способности воли. Ибо мыслить — это значит ощущать, обращать внимание, срав-нивать, судить, размышлять, воображать, рассуждать, желать, иметь страсти, надеяться, бояться и т. д.

Мы испытываем ощущения почти так же, как клавесин издаёт звуки. Внешние органы человеческого тела — как клавиши; предметы, воздей-ствующие на них, подобны пальцам, ударяющим по клавиатуре; внутренние органы тела — как корпус клавесина; ощущения или идеи — как звуки; а память имеет место, когда идеи, порождённые действием предметов на органы чувств, воспроизводятся движениями, к которым мозг приобрел привычку.

Идеи, о которых совсем не думают, нигде не существуют.

Я часто слышал, как спрашивают: «Чем становятся идеи, которыми перестают заниматься? Где они хранятся? Откуда они возвращаются, когда снова предстают перед нами? В душе ли существуют они в течение тех долгих промежутков времени, когда мы совсем о них не думаем, или в теле?»

Исходя из вопросов и из ответов, которые дают метафизики, можно было бы подумать, что идеи подобны всем вещам, запасы которых мы делаем, и что память — не что иное, как огромная кладовая. Столь же резонно придать существование различным формам, какие тело последо-вательно принимало, и спросить: «Чем становится круглость тела, когда оно принимает другую форму? Где она хранится? И когда это тело вновь становится круглым, откуда к нему приходит круглость?»

Идеи, так же как и ощущения, представляют собой состояния души. Они существуют постольку, поскольку модифицируют ее; они перестают существовать, как только перестают ее модифицировать. Искать в душе идеи, о которых я совсем не думаю, — значит искать их там, где их больше нет; искать их в теле — значит искать там, где их никогда не было. Где же они находятся? Нигде.

Разве не абсурдно было бы спрашивать, где находятся звуки клавесина, когда этот инструмент перестаёт звучать. И разве не ответили бы: «Они нигде не находятся, но, если пальцы ударяют по клавишам и двигаются, как они двигались тогда, они снова производят те же самые звуки»?

Итак, я отвечу, что мои идеи нигде не находятся, когда моя душа перестаёт о них думать, но что они вспоминаются мне, как только возобновляются движения, способные производить их вновь. V с Задаться вопросом, куда девается прозвучавший гудок парохода и мелькнувшая в сознании мысль, более чем правомерно. Если есть материя, принимающая многоразличные из себя оформления, и есть формы, которые видоизменяют исходный субстрат всех тел, то, наверное, уместно будет и знать, а что же случается с потоком тех видов, которые в каждый момент времени и есть для нас то, что мы называем мир, природа, Универсум.

Согласиться с тем, что всё имеющееся исчезает, уходит навсегда, прячется в небытие, было бы не по-философски. Слишком много недоуменных следствий это порождает. А ответить пока никак (по крайней мере, вразумительно) не удаётся.

И всё же. Во-первых, то, что мы знаем (а то, чего мы не знаем, для нас нет: наличествовать, по существу, означает быть упоминаемым нами), уже никогда не может исчезнуть, ибо оно мгновенно фиксируется нашей памятью. Во-вторых, я бы предложил полагать, что природа являет собой огромный трансформатор, где все являемые формы есть преобразованное то, что было до них. Это может быть однократное или сто раз кратное преобразование. Суть от этого не меняется.

В-третьих, засохшие листья опадают, но не пропадают. Они дают 'собой возможность повторения процесса и потому через сезон или еще какое-то там время мы увидим такие же сухие листья на том же самом месте.

Здесь сразу же вопрос: «такие же» ли? Я говорю: да! Ибо вариации разнообразия есть не отличие, а способ обеспечения подобия. Мы потому узнаём, т. е. встречаем как знакомое, всё имеющееся, что оно не монотонно однообразно; из-за чего ощутимо.

И еще. Спрашивать, куда деваются узоры калейдоскопа при поворотах тубуса, неверно. И даже — несколько софистично. Задавание такого вопроса предполагает интересоваться частью, а иметь в виду целое. Узор — не результат, производимый калейдоскопом как прибором, а есть составной момент (не элемент!) существования калейдоскопа. Поэтому можно спрашивать, куда девается калейдоскоп (а это, согласитесь, уже понятнее и посильнее для нас), и должно отвергаться поинтересовывание относительно «узоров».

Куда девается жизнь живущего, двигающегося, пока он живет, к смерти? А никуда: ведь это и есть то, что мы называем жизнью. Непохожесть мгновений — это и есть образ времени, а он неустраним. И вообще, в философии перспективнее и плодотворнее было бы вести речь о вечности времени, чем раздельно о времени и о вечности. Мокрость воды есть мокрость воды, а не отдельно — вот мокрость, а вот-де вода.

Куда девается перемещение ног после того, как они остановились, куда исчезает звук, как только прекращается стрекотание кузнечика? А туда, куда же исчезает и обдув от вентилятора после того, как этот аппарат выключают, — не явления уходят, а процесс замирает. А куда «уходит» ощущаемая нами тяжесть пудовой гири после того, как мы ее поставили после гимнастических упражнений на пол? Переместилась вслед за гирей. Все процессы, протекая, складируются самими собою в самих себя. Не накапливаясь, а живя и существуя этим. О

Так же как пальцы сохраняют привычку к ряду движений и могут по малейшему поводу двигаться, как они двигались прежде, так и мозг сохраняет свои привычки; и, будучи однажды возбужден действием чувств, он самостоятельно производит привычные ему движения и вспоминает идеи.

Но как совершаются эти движения? Как они следуют различным по-буждениям? Это-то и невозможно изучить. Если бы даже этот вопрос поставили в отношении привычек, приобретаемых пальцами, я не смог бы на него ответить. Не буду же теряться в догадках по этому вопросу. Для меня достаточно судить о привычках мозга по привычкам каждого чувства; нужно удовлетвориться знанием того, что один и тот же механизм, каков бы он ни был, дает идеи, сохраняет и воспроизводит их.

Я легко могу объяснить сновидения. Ибо идеи, которые мы имеем во сне, достаточно похожи на то, что исполняет органист, когда в момент рассеянности он предоставляет своим пальцам действовать наугад. Конечно, его пальцы делают лишь то, что они научены были делать, но они не делают этого в том же самом порядке; они соединяют различные пассажи, извлеченные из различных пьес, которые они разучили.

Давайте же судить о том, что происходит в мозгу, по аналогии с тем, что мы наблюдаем в привычках руки, упражнявшейся на музыкальном инструменте, и мы придем к выводу, что сновидения являются результатом воздействия этого главного органа на чувства, когда во время отдыха всех частей тела он сохраняет достаточно активности для того, чтобы подчиняться некоторым из своих привычек. Ведь поскольку он движется так же, как он двигался, когда мы имели ощущения, он воздействует на чувства, и тотчас же мы слышим и видим; так, например, однорукий думает, что чувствует руку, которой у него больше нет. Но в подобном случае мозг обычно изображает вещи в большом беспорядке, потому что привычки, действие которых приостановлено сном, преграждают путь большому количеству идей.

Аналогия позволяет нам предположить, что в органах, которые мы не можем наблюдать, происходит нечто похожее на то, что мы наблюдаем в других органах. Я не знаю, благодаря какому механизму моя рука обладает достаточной гибкостью и подвижностью, чтобы приобретать навык к определенному порядку движений, но я знаю, что в ней есть гибкость, подвижность, упражнение, привычки, и полагаю, что всё это находится в мозгу и в органах, которые также являются местонахождением памяти.

Таким образом, у меня, несомненно, есть лишь весьма несовершенная идея физических и окказиональных причин чувствительности и памяти; я совсем не знаю их первопричины. Я знаю, что в нас есть движение, но не могу понять, какой силой оно производится. Я знаю, что это движение может быть связано с различными побуждениями, но мне не под силу раскрыть механизм, который ими управляет. Следовательно, мое преимущество в том, что я освободил от всех произвольных гипотез то скудное знание, которое мы имеем по самому неясному вопросу. Я думаю, что именно этим должны ограничиваться физики каждый раз, когда они хотят создавать системы относительно вещей, первые причины которых невозможно наблюдать.

О всех природных вещах я могу иметь лишь весьма неполные знания; собственно, я их не знаю, но опыт учит меня употреблению вещей, которые мне совершенно необходимы. Для меня было бы бесполезно знать о них больше, и природа ограничила этим свои уроки.

Мои знания невелики, но они образуют систему, соответствующую той системе, которой следовал творец моей природы, создавая меня. И это неудивительно, ибо если даны мои потребности и мои способности, то тем самым даны мои исследования и мои знания.

Чему учит нас наше устройство? Избегать вредного и отыскивать полезное. Но нужно ли для этого, чтобы мы судили о сущности вещей? Творец нашей природы не требует этого. Он сделал эти сущности недоступными для нас.

V с «Эманационная» тенденция присуща всему многовековому историческому знанию. Ладно, если бы выливалось из полного сосуда. Но всё- то как раз по-другому. Через край льётся неполное! Наверное, это оттого, что мы проецируем во внешний мир нашу собственную жизнь. Каждый из нас, говоря, к примеру, «моя жизнь», понимает, что для живого употребить фразу, имеющую оконеченный смысл, невозможно, ибо для этого надо умереть. Говоря же о жизни, как о всегдашней части целого, мы всё равно имеем в виду это целое. Так и суждения о мире. Сколько бы мы его ни знали, мы всё равно ощущаем процесси- рующее продолжение накопления сведений. И это выводит нас в сферу представлений о том, что, безусловно, есть, но в сей миг, да и в ближайший тоже, не дано. Я вижу птичку на ветке, знаю, что она полетит, если ее спугнуть, но вот куда — бог весть.

Так вот, «переполняться в пустом» означает еще и то, что в нас есть психологический механизм «защиты от неполноты». «Достраивание до целого» — есть особенность нашей психики. Вот почему мы любим всё полное — от налитых до краёв стаканов и исчерпывающих энциклопедий до, если правды, то всей, а если какого-то перечня, то исключительно в режиме полного перебора. Нам претит понятие «части»! Хотя мы сами как комок живого вещества — часть мира; наш прожитый отрезок — всего часть; то, что мы узнаём частью себя — мозгом, есть лишь часть. Да-да, именно часть, из того, что он (мозг) понимает и успевает охватить и схватить. Мы — часть, живущая по-целому. Но если это так (а почему бы этому и не быть так?), то справедливым (для баланса смысла!) должно быть и обратное: мы — целое, живущее по-части. Или отчасти. Но тогда мы получаем парадоксальную формулу противоестественности нашего естественного бытия. Неустранимость этой контраверзы в жизни преломляется такой же непонятной понятностью и в теориях. Наш мозг может породить только то, что он может — несбыточную надежду на сбываемость своих надежд. О

Если вы хотите знать дурные привычки человеческого ума, рассмотри-те различные мнения людей. Посмотрите на ложные, противоречивые, нелепые идеи, которые повсюду распространило суеверие, и вы сможете судить о значений привычек для страсти, которая заставляет уважать заблуждение гораздо больше, чем истину.

Рассмотрите нации с самого их возникновения вплоть до их распада, и вы увидите, что предрассудки множатся вместе с беспорядками; вы будете удивлены тем, как мало света вы найдете даже в те эпохи, которые называются просвещёнными. Вообще, какое законодательство! какие формы правления! какая юриспруденция! Как мало народов имели хорошие законы и как недолго держатся эти законы!

Наконец, если вы исследуете философский ум у греков, римлян и у тех народов, которые за ними следовали, то по воззрениям, передававшимся из века в век, вы увидите, насколько мало было известно во все века искусство управлять мыслью, и будете удивлены невежеством, в котором мы и поныне пребываем в этом отношении, если учтете, что мы следуем за гениальными людьми, раздвинувшими границы наших знаний. Таков в общем характер философских школ: стремящиеся к исключительному господству, они редко ищут только истину, больше всего они хотят быть оригинальными. Они рассматривают пустые вопросы, говорят на невразумительном жаргоне, наблюдают мало, выдают свои грезы за истолкования природы. Наконец, занятые тем, чтобы нанести друг другу вред, а себе создать новых приверженцев, школы используют для этого всякие средства и всё приносят в жертву взглядам, которые хотят распространить.

Очень трудно распознать истину среди стольких чудовищных систем, поддерживаемых породившими их причинами, т. е. суевериями, правительствами и плохой философией. Заблуждения, тесно связанные друг с другом, друг друга питают. Тщетно было бы бороться с некоторыми из них; следовало бы их уничтожить все сразу, т. е. внезапно изменить все привычки человеческого ума. Но эти привычки слишком укоренились, их поддерживают страсти, ослепляющие нас; и если случайно находится несколько человек, способных открыть глаза, они слишком слабы, чтобы что-нибудь исправить; власть имущие хотят, чтобы заблуждения и предрассудки сохранились.

Так как в детстве мы думаем, следуя другим, мы заимствуем все их предрассудки; достигнув возраста, когда, как нам кажется, мы думаем самостоятельно, мы продолжаем думать по примеру других, потому что думаем, следуя предрассудкам, которые мы от них усвоили. Тогда чем сильнее видимость, что ум развивается, тем больше он заблуждается, и из поколения в поколение накапливают заблуждения. Когда дело дошло до этого предела, есть только один путь восстановить порядок в способности мыслить: забыть всё, чему мы научились, снова вернуть наши идеи к их источнику, проследить их возникновение и переделать, как говорит Бэкон, человеческий разум.

Всё это тем труднее осуществить, чем более образованными люди себя считают.

В течение веков люди предпринимали тщетные усилия, чтобы открыть правила искусства рассуждать. Они не знали, откуда их взять, и искали их в механизме речи — механизме, допускающем все пороки, свойственные языкам. Чтобы найти эти правила, имелось лишь одно средство — рассмотреть, каким способом мы достигаем понимания, и исследовать этот способ в тех задатках, которыми наделила нас природа. Необходимо было заметить, что языки являются в действительности лишь аналитическими методами, методами, которые теперь стали весьма порочными, но которые были точными и могли бы вновь стать точными. Этого не видели, потому что, не заметив, насколько необходимы нам слова для образования идей всякого рода, думали, что от слов нет другой пользы, кроме того, что они служат нам средством сообщения своих мыслей.

Впрочем, так как во многих отношениях языки показались грамматикам и философам произвольными, то стали предполагать, что правила, принятые в языках, — лишь каприз употребления языков, т. е. что они часто совсем не имеют правил. Однако всякий метод всегда имеет правила и должен их иметь. Значит, не следует удивляться, если до сих пор никто не подозревал, что языки также являются аналитическими методами.

Об общих идеях. Например, идея человека составляет часть полных идей Петра и Павла, поскольку равным образом мы находим ее и в Петре, и в Павле.

Нет человека вообще. Значит, эта частная идея совсем не имеет реальности вне нас, а имеет ее только в нашем уме, где существует отдельно от полных, или индивидуальных, идей, часть которых она составляет.

«Общее» не есть синоним «обобщения», «целостности», «законченности», а есть лишь поименование одинаковой принадлежности некоторой подмеченной нами «части» (из набора признаков) к каждому элементу выделенного сознанием класса предметов или группы явлений. То, что здесь нет «общности», так же очевидно, как нет общности в том, что все колесики часов — круглые. Общим для них будет не какой бы то ни было частный признак (и вообще, не надо путать слова «общий» и «повторяющийся»!) их состава или их бытия, а их всех объединяющее функциональное назначение — уметь в спарке и в сборке с другими (колесико к колесику) показывать время. Так и понятие «человека», коль скоро оно абстрагирует признак или значение, означает, что оно не обобщает, а отделяет и выделяет, то есть выпячивает часть, а не подчеркивает целое.

Все общие идеи являются также абстрактными идеями, и мы образуем их, когда берём в каждой индивидуальной идее то, что присуще всем.

Но какова, в сущности, та реальность, которую имеет общая и абстрактная идея в нашем уме? Эта идея есть лишь имя (пот), а если она представляет собой нечто иное, она с необходимостью перестаёт быть абстрактной и общей.

Анализ и синтез. В чём же различаются эти два метода? В том," ч?сГ анализ всегда начинает хорошо, а синтез всегда начинает плохо. Первый, не нарушая порядка, обладает им естественно, так как является методом природы; второй, не знающий естественного порядка потому, что он метод философов, во многом его нарушает и утомляет ум, не просвещая его. Именно синтез стал причиной мании дефиниций, этот неясный метод, который всегда начинает с того, чем нужно кончать.

Философам свойственна системомания. В их трудах можно найти три вида систем:

Системы, опирающиеся на общие, или абстрактные, максимы.

Системы, основанные на надуманных или чрезмерно применённых предположениях (догадках).

Системы как плод наблюдения природы.

Отвлеченные понятия абсолютно необходимы для внесения порядка в наши знания, так как они указывают каждой идее ее место. Вот каково должно быть их назначение. Но воображать, что они созданы для того, чтобы получать конкретные знания, — заблуждение.

Хотя гипотезы непригодны ни для объяснения механизма Вселенной, ни для того, чтобы дать нам знание первоначал вещей, они не лишены достоинств. Физики с большой пользой применяли бы их, если бы они выяснили те случаи, где гипотезами можно пользоваться.

Силлогизм Кондильяка:

Носитель мысли должен быть один. Материальное тело не есть одно, а множество. Следовательно, тело, будучи единением и собранием, не может быть носителем мысли.

Сообразно тому, как воздействуют на нас внешние предметы, мы получаем различные идеи через наши органы чувств, а сообразно тому, как мы размышляем о действиях, которые ощущения вызывают в нашей душе, мы приобретаем все идеи, которые мы не смогли бы получить от внешних вещей.

Поднимемся ли мы, выражаясь метафорически, до небес, спустимся ли в бездну, мы нисколько не выходим за пределы самих себя; и мы замечаем всегда только свою собственную мысль.

4 МЫСЛи! Н Начало всемУ в нас положила природа.

' У и Если верно, что мы чувствуем всё, что происходит в

нас, то столь же верно, что мы замечаем не всё, что чувствуем, и Бесполезно спрашивать чувство о том, что происходило с нами в детстве, и Мы представляем собой лишь привычку, но так как мы не знаем, каким образом приобретаются привычки, то считаем, что' одна лишь природа сделала нас теми, чем мы являемся, и Ища^істину, мы блуждаем от предположений к ошибкам и от ошибок к предположениям, пока наконец не находим то, что ищем. Именно так обыкновенно и делаются открытия, и Философы всегда занимаются спорами о том, о чём у них нет никаких идей.

и Если вы желаете соблюдать предосторожность, необходимую для того,

чтобы овладеть истинными знаниями, — не доверяйте самому себе, и Помните, что наилучшим образом доказанные, самые достоверные истины подчас оказываются в противоречии с тем, что мы считаем убедительным.

и Нам удобнее рассуждать, следуя предрассудку, нежели выносить приговор самому предрассудку, и Не верьте видимости, приучитесь сомневаться даже в тех вещах, которые всегда казались вам несомненными, и Все наши потребности зависят друг от друга.

и Философы не придумали систему идей, соответствующую системе наших потребностей; они нашли ее, наблюдая природу, и, если бы они наблюдали лучше, они и объяснили бы ее гораздо лучше, чем они это сделали. Но они думали, что она принадлежит им, и обращались с ней так, как будто она на самом деле принадлежала им. Они внесли в нее произвол, абсурд и чрезвычайно злоупотребляли общими идеями.

К сожалению, мы думали, что узнали эту систему от них, тогда как мы узнали ее от лучшего учителя. Но так как природа не дала нам заметить, что именно она обучила нас этой системе, мы считали, что мы обязаны знанием ее'тем людям, которые не упускали случая показать, что нашими учителями были они. Таким образом, мы смешали уроки философов с уроками природы и плохо рассуждали, и Нередко самые простые вещи ускользают как раз потому, что они просты.

и В природе всё отчётливо; но наш ум слишком ограничен, чтобы отчётливо видеть ее в подробностях. Тщетно мы анализируем: всегда остаются вещи, которых мы не можем подвергнуть анализу и которые по этой причине представляются нам лишь неясно. Искусство классифицировать, столь необходимое для того, чтобы составлять точные идеи, освещает только основные пункты; промежутки остаются в тени, и в этих промежутках смешиваются срединные классы. Например, дерево и куст — два вполне различных вида. Но дерево может быть меньше, а куст — больше, и можно найти растение, которое не есть ни дерево, ни куст или одновременно есть и то и другое, т. е. такое растение, которое мы затрудняемся отнести к какому-либо классу, и Мы относимся с пренебрежением к наблюдению вещей, а это одна из основных причин наших неправильных рассуждений и наших заблуждений.

и Чем более невежественны люди, тем больше им не терпится судить, и Действия тела представляют действия души и порой разоблачают даже самые тайные мысли. Этот язык — язык природы; он — первый, самый выразительный, самый правдивый, и Является ли нравственность действий чем-то таким, что доступно чувствам? Почему же она им недоступна? Я утверждаю, что добродетель заключается в привычке к хорошим действиям, тогда как порок состоит в привычке к плохим. А ведь эти привычки и эти действия можно видеть, и Не в нашей власти быть неспособными делать то, к чему мы предназначены, и если мы этЬго не делаем, то бываем наказаны, и Чувств, которые мы имеем, нам достаточно для самосохранения; они даже становятся сокровищницей знаний для тех, кто умеет ими пользоваться; и если другие не черпают в них таких же богатств, они не подо-зревают о том, чего лишены. Как представят они себе, что в обычных для них ощущениях можно увидеть то, чего они сами там не видят? и Если бы Бог создал в нашем теле новый орган, способный вызвать новые побуждения, мы стали бы испытывать ощущения, отличные от тех ощущений, которые у нас были до сих пор. Этот орган раскрыл бы нам в предметах свойства, о которых сейчас мы не смогли бы составить никаких идей. Он был бы источником новых удовольствий, новых страданий и, следовательно, новых потребностей.

То же нужно сказать и о седьмом, и о восьмом, и обо всех чувствах, сколько бы мы их ни предположили. Несомненно, новый орган в на-

14 120 философов, т. 2.

шем теле произвел бы движение, которое вызывает его прозябание, способность к множеству модификаций, какие мы только могли бы вообразить.

Эти чувства возбуждались бы корпускулами определенной формы: они обучались бы так же, как и другие чувства, у осязания и научились бы у него передавать свои ощущения о предметах.

И Философы не могут еще дать хорошую дефиницию (определение) анализу. Видя усилия, которые они прилагают к тому, чтобы объяснить этот метод познания, можно сказать, что есть много таинственного в расчленении целого на части и в соединении его вновь.

и Геометры часто делают напрасные усилия и ищут дефиниции, которых не находят. Такова, например, дефиниция прямой линии, ибо сказать вместе с ними, что она есть наикратчайшее расстояние между двумя точками, — значит не показать, что она собой представляет, а только предположить, что это известно. Однако, поскольку в языке геометров дефиниция составляет принцип, она не должна предполагать, что вещь известна. Вот подводный камень, из-за которого садятся на мель все создающие основы, к великому возмущению некоторых геометров, сетующих на то, что еще не дана хорошая дефиниция прямой линии, и, по- видимому, не знающих, что не следует определять то, что неопределимо.

и Для тех, которые считают себя учеными, видеть в лучших книгах лишь то, что они знают, и, следовательно, читать их, ничему не учась, — весьма обычное явление; они не видят ничего нового в сочетании, где для них ново всё.

и Аналогия — вот к чему сводится всё искусство рассуждать, так же, как и всё искусство говорить; и в этом одном слове мы видим, как мы можем обучаться, усваивая открытия других, и как мы можем их делать сами. Дети учатся языку у своих родителей лишь потому, что с самых ранних лет чувствуют заключенную в нем аналогию; они естественно руководствуются этим методом, который доступен им гораздо больше, чем все другие. Если мы будем поступать, как они, обучаться аналогии, то все науки станут для нас настолько легкими, насколько это возможно.

и Люди лишь в редких случаях не довольствуются первым попавшимся ответом. Можно сказать, что их любознательность побуждает их не столько осведомляться о какой-либо одной вещи, сколько задавать вопросы по поводу нескольких. Самоуверенность философа импонирует им. Они опасаются показаться слишком малопонятливыми, если будут интересоваться одним и тем же вопросом. Если изречение оракула составлено из привычных им выражений, им уже стыдно сознаться в непонимании его, а если они не могут скрыть своего непонимания, то одного взгляда их учителя, кажется, довольно для устранения этого.

и Установленные факты — вот, собственно, единственные принципы наук.

и Что же до предположений, то они представляют собой такую благодать для невежд, столь удобны; воображение изобретает их с таким удовольствием, так легко; лёжа в постели, буквально не шевеля паль- цем, творишь, управляешь Вселенной! Всё это не более чем пустые грёзы, однако философ легко предаётся грёзам.

и Для того чтобы добиться репутации хорошего министра или хорошего полководца — не в пример тому, чтобы прослыть хорошим филосо- . фом, — недостаточно парить в области пустых умозрений. Но неужели у нас меньше оснований требовать от философа, чтобы он правильно рассуждал, чем от полководца или министра, чтобы они правильно действовали?

и Что может быть нелепее зрелища людей, которые, увидя себя при про-буждении от глубокого сна среди лабиринта, начали бы, с целью найти выход из него, устанавливать общие принципы? Однако так ведут себя философы. Мы рождаемся в лабиринте, в котором тысячи поворотов способны лишь ввести нас в заблуждение, и если есть путь, ведущий нас к истине, то его сначала не видно. Поэтому никакие меры предосторожности с нашей стороны не будут излишними. Будем продвигаться вперед медленно, тщательно исследуя все места, через которые мы проходим, и постараемся узнать их настолько хорошо, чтобы всегда иметь возможность вернуться по своим следам. Для нас важнее очутиться там, где мы были с самого начала, нежели слишком легкомысленно воображать, будто мы вышли из лабиринта.

V С Родившемуся в яме бессмысленно и бесполезно ощупывать ее дно с целью выбраться наверх. Хорошее же (смелое, безоглядное, даже нелепое с точки зрения стандартной здравости) предположение (скажем, такое: а что если попробовать устремиться вверх?) в такой истории куда более и перспективное, и ускоряющее отход от бесплодных поисков.

Кто только не пинал философию, кто только не глумился над ней. И унижали ее, отводя ей место безродной прислуги, и отодвигали на задворки науки, считая ее не более чем суммой досужих и бесполезных для практики взглядов. Клеймили суесловием, завиральностью, бре-дом, агонией угасающего ума и маразмом разума. А некоторые вообще двурушничали, мнимо славя ее «золотым крестом на храме познания» и называя «царицей наук», а на деле вместе с другими, полузнайками, мракобесами и волюнтаристами, топили саму идею любомудрия в скепсисе нищеты духа и бесплодности попыток вырваться из пут приземлённой обыденщины.

А философия была и есть. И не потому, что живуча, а потому, что бессмертна. Тому, кто смотрит вперед, это оттого только и удаётся делать, что он стоит на стезе философии, опирается на ее посох, маним просветляемыми ею далями. Философия — это вовсе не способ дополнять или обеспечивать разум и разумение. Философия — это они, т. е. и разум и разумение, в их непрерывном позитивном действии, когда человек тем полноценно очеловечивается, что безоговорочно осознаёт себя и венцом творения, и неограниченным волевым устремлением, и всеправным партнёром мирового «начала».

Философия неутомимо ведёт тех, кто устремлён продолжаться, и великодушно тащит того, чье хотение обретено в оптимизме и верооб- ретённой надежде. Она талисманит любого, в ком тепло желаний еще превалирует над замораживающим пессимизмом.

Любой наш порыв — это уже философия или заявка на нее. Импульсы движения, роста, подъёма — насквозь философичны. И если философов и их дело кто-то не любит, охаивает, третирует, давит, то только потому, что она мешает — не даёт, не позволяет — стоять, э а Есть один приём, часто удававшийся астрологам, именно обычай излагать свои предсказания тёмным, двусмысленным образом, предоставив заботу об их объяснении дальнейшему ходу событий. Но астроло-ги не всегда нуждаются в подобных уловках; иногда они ожидают исполнения своих пророчеств лишь в воображении лиц, заинтересованных в этом. Прорицания, угрожающие какими-либо бедствиями, сбываются чаще прочих, ибо страх более властен над нами, чем надежда. Примеры этого нередки, а Метафизика на языке философов означает науку о первых истинах, о первых принципах вещей. Но надо признать, что этой науки в их трудах нет.

а Любопытно, но большинство наших суждений испытывают на себе влияние величины и строятся по принципу: «Ведь муха должна занимать в голове натуралиста не больше места, чем она занимает в природе», а Обозрев века истории, каждый из нас утвердится в той максиме, что мнение правит миром. Но чем же является мнение, как не предрассуд-ком? Вот что руководит верховной властью, а Сильные страсти способны отнять у нас власть над собой, точно так же, как при сильной буре руль перестаёт повиноваться руке кормчего, а Суеверия проповедуются жрецами алтарей, а главы правительств используют суеверия в своих целях. Законодатели приписывают богам речи, освящающие их законы; философы приспосабливают свои воззрения к предрассудкам, которых они не отваживаются оспаривать, которых они не могут уничтожить и которые иногда они сами разделяют. Так, суеверие, законодательство и философия суть не что иное, как единый свод доктрины, в которой большое количество заблуждений, смешанных с небольшим количеством истин, погружают народы в мрак, и к тому же создаётся видимость просвещения этих народов, а Часть того, что в нас происходит, ускользает от нас. Сколько в страстях тайных побудительных причин, влияющих на наше поведение? Однако на этот счет мы не сомневаемся: в глубине души мы уверены, что они не участвуют в том, что определяет наше поведение, и принимаем иллюзии за очевидность, а Даже обладая всеми органами чувств, Вы сможете в достаточной мере постичь абстрактную идею, замечая при этом только свою мысль. Ваше тело на это мгновение ускользнуло бы от Вас, идея его совсем не предстала бы перед Вами — не потому, что оно перестало бы воздействовать на Вашу душу, а потому, что Вы сами перестали бы замечать впечатления, которые Вы от него получаете.

Вот это-то и ввело философов в заблуждение. Занятые одной идеей, они забывают то, чем их душа обязана телу; они вообразили, будто она ему ничем не обязана, и приняли за врождённые те идеи, которые происходят из чувств.

¦