ГЛАВА 56

Четыре месяца, проведенных в Аравии, я находился в

постоянном движении и за последний из них проехал тысячу

четыреста миль верхом на верблюде, не щадя себя в интересах

войны, но на этот раз твердо решил, что не проведу ни одной

лишней ночи в компании ставших для нас, впрочем, такими

привычными паразитов.

чего-нибудь крепкого со льдом, сменить одежду, прилипавшую

к грязному седлу, поесть пищи, более приемлемой, чем

зеленые финики и жилистое верблюжье мясо. Я еще раз

позвонил в "Инленд Уотер Транспорт" стараясь в разговоре

использовать все свое красноречие. достойное Иоанна

Златоуста. Это, однако, не произвело на моего

собеседника-оператора никакого впечатления, и он лишь

переадресовал меня в Грузовую службу порта.

Здесь работал Литлтон, всегда чрезвычайно занятый майор,

тот самый, что однажды вдобавок к своим бесчисленным делам

стал останавливать один за другим военные корабли с

Красного моря, заходившие на суэцкий рейд, убеждая их

принять на борт грузы для Веджа или Янбо. Таким образом он

переправил к нам тысячи тюков и даже солдат, причем

бесплатно, как попутный груз, находя при этом время

улыбаться двусмысленным шуткам наших разбитных парней.

Он никогда нас не подводил, и сейчас, едва услышав, кто я,

где я нахожусь и что мне ответил "Инленд Уотер

Транспорт", постарался преодолеть все трудности. Через

полчаса его катер был в Шатте. Я должен был явиться прямо в

его офис, не вступая ни с кем в объяснения по поводу захода

обычного портового катера в священные воды без разрешения

дирекции Канала. Все прошло так, как он сказал. Я отправил

своих людей и верблюдов на север, в Кубри, где их по моему

звонку из Суэца должны были накормить и разместить в лагере

на азиатском берегу.

вознаграждены за все неудобства несколькими днями приятного

пребывания в Каире.

Литлтон понимал, насколько я устал, и сразу же отправил

меня в гостиницу. В далеком прошлом она показалась бы мне

весьма посредственной, теперь же я чувствовал себя как в

блестящем первоклассном отеле, и персонал, поборов

наилучшее впечатление обо мне и моей одежде, приготовил мне

горячую ванную, холодные напитки (числом шесть), обед и

постель, которые так долго были предметами моих мечтаний.

Чрезвычайно доброжелательный офицер разведки, уведомленный

своими агентами о том, что в отеле "Синай" объявился

переодетый европеец, взял на себя заботу о моих людях в

Кубри и снабдил меня билетами и пропусками в Каир, куда мы

должны были отправиться на следующий день.

Тщательный "контроль" за перемещением гражданских лиц в

зоне Канала отравлял часы этого путешествия. Поезд обходила

смешанная команда египетско-британской военной полиции,

допрашивая нас и тщательнейшим образом изучая наши

пропуска. Я счел, что с этими контролерами нужно вести себя

порешительнее, и на вопрос по-арабски о месте службы, к

большому удивлению полицейских, твердо ответил: "Штаб

шерифа Мекки". Сержант попросил у меня извинения за

беспокойство: он не ожидал такого поворота дела. Я пояснил,

что на мне форма офицера тамошнего штаба. Они посмотрели на

мои босые ноги, плохо сочетавшиеся, по их мнению, с

шелковым плащом, золотым шнуром на головном платке и

кинжалом. Для них это было просто немыслимо!

-- Какой армии, сэр?

-- Армии Мекки.

-- Никогда о такой не слышал, и мундира такого не встречал.

-- Зато, верно, черногорского драгуна вы узнали бы сразу?

Это было язвительное замечание. Все офицеры в форме союзных

войск могли путешествовать без пропусков. Полиция не знала

всех союзников, тем более их формы. Моя армия действительно

могла быть им мало известна.

вагона и не спускали с меня глаз, пока связывались с кем-то

по телеграфу. Перед самой Исмаилией в поезд сел покрывшийся

испариной офицер разведки в промокшей насквозь форме хаки,

чтобы удостовериться в правильности моих ответов полиции.

Когда мы уже почти подъезжали, я предъявил ему особый

пропуск, предусмотрительно выданный мне в Суэце для

подтверждения моей благонадежности. Офицер был очень

недоволен.

В Исмаилии пассажирам, следовавшим в Каир, предстояла

пересадка, и пришлось ожидать экспресс из Порт-Саида. В

этом новом поезде сверкал лаком салон-вагон, из которого

вышли адмирал Уэмисс, Барместер и Невил с неким очень

крупным генералом. На перроне воцарилась жуткая

напряженность, когда по нему, о чем-то серьезно

разговаривая, прогуливалась взад и вперед эта группа.

Офицеры отдали им честь, потом еще раз и так каждый раз,

когда они проходили мимо -- из одного конца перрона в

другой и обратно. Даже трех раз было слишком много.

Некоторые выходили к парапету и стояли все время чуть ли не

по стойке "смирно", другие, повернувшись спиной,

внимательнейшим образом изучали корешки книг на полках

книжного киоска -- это были наиболее застенчивые.

На мне остановился любопытный взгляд Барместера. Он

поинтересовался, кто я такой, потому что лицо мое покрывал

темный загар и выглядел я как человек, изможденный тяжелой

дорогой. (Позднее выяснилось, что я весил меньше девяноста

восьми фунтов.) Однако вопрос был задан, и я рассказал о

нашем неафишировавшемся рейде на Акабу. Это вызвало в нем

живейший интерес. Я попросил, чтобы адмирал немедленно

направил туда транспорт снабжения. Барместер ответил, что

"Даффрин", прибывший в этот самый день, должен встать под

погрузку в Суэце, после чего пойдет прямо в Акабу и заберет

оттуда пленных. (Прекрасно!) И что этот приказ он отдаст

сам, не отрывая для этого от дел адмирала и Алленби.

-- Алленби! -- вскричал я. -- Что он здесь делает?

-- Он теперь командующий.

-- А Мюррей?

-- Уехал в Англию.

Это была новость чрезвычайной важности, непосредственно

касавшаяся меня.

задавшись единственным вопросом: не таков ли этот человек с

румяным лицом, как наши обычные генералы, и не достанется

ли нам горькая доля учить его с полгода. Ведь Мюррей и

"Белинда" поначалу довели нас до того, что мы думали

больше не о том, как разбить врага, а как бы сделать так,

чтобы наши начальники оставили нас в покое. Порядочно воды

утекло, прежде чем мы обратили в свою веру сэра Арчибальда

и начальника его штаба, которые только совсем недавно

написали-таки в военное министерство о том, что одобряют

смелое арабское предприятие, и особенно роль в нем Фейсала.

Это было благородным жестом с их стороны, а также нашим

тайным триумфом. Они были странной парой в одной упряжке:

Мюррей -- ум и когти -- нервный, гибкий, непостоянный;

Линден Белл -- крепко сложенный из нескольких слоев

профессиональной убежденности, склеенных вместе после

испытания и одобрения правительством, отделанных и

отполированных до принятого стандарта.

В Каире я прошлепал сандалиями, прикрывавшими мои босые

ноги, по тихим коридорам "Савоя" к Клей-тону, который

обычно сокращал время ленча, чтобы быстрее вернуться к

заваливавшим его делам. Когда я вошел в кабинет, он

сверкнул на меня глазами из-за письменного стола и

пробормотал: "Муш фади", что в переводе с

англо-египетского языка означало "я занят", но я

заговорил и был удостоен удивленного гостеприимства.

Прошлой ночью в Суэце я написал короткий рапорт, и, таким

образом, нам предстояло обсудить только то, что

планировалось сделать дальше. Не прошло и часа, как по

телефону позвонил адмирал, сообщивший, что "Даффрин"

грузит муку, готовясь в срочный рейс.

Клейтон вынул из сейфа шестнадцать тысяч фунтов золотом и

назначил эскорт для доставки их в Суэц с трехчасовым

поездом. Срочность объяснялась тем, что этими деньгами

Насир должен был оплатить солдатам долги.

выпущенные нами в Баире, Джефере и Гувейре, представляли

собою написанные карандашом, в армейском телеграфном стиле

обещания выплатить их предъявителям соответствующие суммы в

Акабе. Это было прекрасное изобретение, но раньше никто в

Аравии не осмеливался выпускать банкноты, потому что в

рубахах бедуинов не было карманов, а в их палатках --

стальных сейфов, да и закапывать банкноты для безопасности

в землю тоже было невозможно. Таким образом, отрицательное

отношение к ним определялось неодолимым предрассудком, и

для сохранения нашего доброго имени было важно, чтобы они

были немедленно оплачены.

Вернувшись в отель, я пытался переодеться в менее

привлекающий публику костюм, но моль изъела весь мой

прежний гардероб, и прошло целых три дня, прежде чем мне

удалось более или менее прилично одеться.

Тем временем я узнал о выдающихся качествах Алленби, о

последней трагедии Мюррея -- втором наступлении на Газу,

на которое его вынудил Лондон, полагая, что Газа не то

слишком слаба, не то слишком политизирована, чтобы оказать

сопротивление, и о том, что с самого начала этого

наступления решительно все -- генералы, штабные офицеры и

даже солдаты -- были убеждены в том, что мы потерпим

поражение. Потери составили пять тысяч восемьсот человек.

Говорили, что Алленби получал целые армии свежих солдат и

сотни артиллерийских орудий, но все оказалось иначе.

Еще до того как я уладил вопрос со своей одеждой, за мной,

как ни странно, прислал главнокомандующий. В моем рапорте,

где были высказаны соображения о Саладине и Абу Обейде, я

подчеркнул стратегическое значение восточных сирийских

племен и важность правильного их использования для создания

угрозы коммуникациям Иерусалима. Это затронуло его амбиции,

и он пожелал оценить мои способности.

Это была довольно комичная беседа. Алленби был физически

крупным и уверенным в себе человеком, столь значительным,

что с трудом мог представить наши куда более скромные

масштабы и потребности.

кресла, -- не прямо, по его обыкновению, а как-то искоса и

несколько озадаченно, он только что вернулся из Франции,

где годами был одной из шестерен гигантской машины,

перемалывавшей врага. Сейчас он был полон западных идей о

мощности и калибре орудия -- худшей подготовки для

руководства нашей войной трудно было себе представить, --

но как кавалериста его уже почти убедили открыть новую

школу в этом совсем ином азиатском мире и сопровождать

Доуни и Четвуда. Он был хорошо подготовлен к встрече с

любой странностью, например вроде меня, -- маленького

босоногого человечка в шелковой хламиде, предлагавшего

остановить противника проповедью, если ему предоставят

провиантские склады и оружие, а также двести тысяч

соверенов для убеждения новообращенных.

Алленби не мог уразуметь, как много значит настоящий

исполнитель и как мало -- шарлатан. Проблема была в том,

чтобы действовать за его спиной, и я не смог помочь ему в

решении этой проблемы. Он не задавал мне лишних вопросов и

сам много не говорил, а рассматривал карту, слушая мои

соображения по поводу восточной Сирии и ее населения. Под

конец он поднял подбородок и сказал: "Ну что ж, я сделаю

для вас все, что смогу", закончив на этом разговор. Я не

был уверен в том, насколько мне удалось его заинтересовать,

но постепенно мы поняли, что он говорил в точности то, что

думал, и что того, что генерал Алленби мог сделать, было

достаточно для самого требовательного подчиненного.