ВВЕДЕНИЕ

Законодательство в обширном смысле этого слова, включая сюда и судоустройство и судопроизводство, составляет одну из важнейших и существеннейших сторон общественного быта. И хотя я далек от того, чтобы уподоблять его одной из частей тела, как это делают некоторые многодумные юристы (см.

Блюнчли, который скоро появится в русском переводе1), смелая фаптазия которых не останавливается пи перед какой самой чудовищной метафорой, но тем пе менее нельзя отрицать нераз-рывной связи, соединяющей его с определенными частями общественного организма. Все, что влияет на общественный организм вообще, то влияет и на его законодательство; законы, управляющие и регулирующие развитием первого, управляют и регулируют развитием второго. Но что же это за законы? Решение этого вопроса составляет конечную цель не только одной истории, но и всех социальных, общественных наук, вместе взятых. И если бы он был действительно решен, то я и не имел бы решительно никакого повода писать эту статью. Но, к несчастью, мы еще очень далеки от этого решения. Общественные науки стремятся к своей цели, но стремятся к ней ощупью, как в былое время метафизика. Трезвый метод, возвеличивший и вознесший науки естественные, им не по нутру; фразерство и пустое гипотезирование гораздо больше соответствуют их вкусу. И, боже мой, как богаты мы гипотезами, претендующими объяснить законы общественного развития. Начиная с метафизика Вико, которому человечество представлялось в виде бессмысленной марионетки, выделывающей такое удивительное па (три шага назад, три шага вперед, три шага вперед, три назад и т. д. до бесконечности) по команде какого-то невидимого режиссера, начиная с метафизика Вико, говорю я, до физиолога Дрэпера (только что вышедшая в прошлом году книга его «Цивилизация в Европе» должна появиться в начале нынешнего в русском переводе2) и статистика Кетле, из которых первый сравнивает развитие общества с ростом индивидуальности и законы социальные уподобляет законам органическим, а второй постарался даже вычислить среднюю жизнь государства (см.

его «System social»3),— всякий со смыслом занимающийся общественными науками старается принести свою посильную лепту на позлащенный алтарь гипотез. В по-следнее время наибольшей популярностью и наибольшим успехом пользуется элегаптная гипотеза Бокля. Кому не известна эта многоцитируемая и многокомментируемая гипотеза? Умственные законы управляют развитием европейского общества. Накопление и распространение знаний подготовляют и обусловливают обществеипый прогресс. Все великие исторические события, все великое историческое движение суть не что иное, как результат спекулятивного мышления нескольких умпых голов. Умные головы откроют какую-нибудь истипу, истина начинает мало-помалу распространяться, от умных переходит к глупым, от меньшинства к большинству, и переворот совершен, так сказать, сам по себе. Так, меркантильная политика обязана своим уничтожением не чему иному, как трактату Адама Смита, устройство регулярных армий —- изобретению пороха, французская революция — развитию скептического духа во французской литературе. Мыслители и ученые делают наш прогресс. Учитесь и учитесь,— все же остальное приложится вам само собой. Таков вывод этой теории. Теория эта твердо верует в прогресс. По ее мнению, европейское общество стоит теперь па весьма хорошей дороге, и если оно неуклонно будет продолжать путь по ней, то в непродолжительном времени оно перейдет по мосту знания из вони и гнили окружающей действительности в цветущий и благоухающий эдем всеобщего счастья и благоденствия. Разумеется, все это льстит нашим оптимистическим наклонностям. Мы любим убаюкивать себя мыслью о прогрессе. Потому мы любим слушать тех мыслителей, которые обращают наше внимание исключительно на ту сферу человеческой деятельности, в которой прогресс действительно несомненен.

В самом деле, кто же осмелится усомниться в прогрессе наших знаний? Этот прогресс осязаем для всякого, даже самого грубого человека, его видят даже слепцы. Сравните в этом отношении век Фомы Аквината с веком Дарвина, Ляйэлля, Фохта и Молешотта,— дистанция огромнейших размеров! Как же нам не радоваться! Как же нам не любить тех мыслителей, которые нам указывают на это — выражаясь словами Устрялова — торжественное шествие человеческого духа по великому поприщу истории.

Созерцая это торжественное шествие, мы довольны собой, и только ио временам некоторые соображения мрачного свойства смущают наше довольство. Прогресс интеллигенции, соображаем мы, несомненен, то так же ли несомненен прогресс социальный, т. е. действительно ли из века в век, из года в год улучшается экономическое положение работающих масс, тех неумытых и необтесанных масс, которые с чисто христианским добродушием вот уже столько веков почти совершенно бескорыстно работают в ноте лица своего единственно для того только, чтобы доставить комфорт и утешение нам, «делающим прогресс»? Решать этот вопрос не совсем-то легко и во всяком случае нисколько не приятно. Ответ критического исследования всегда получится не такой, какого бы мы желали. Это нагоняет на нас тоску. Но вот являются мыслители-оптимисты, они заверяют неверующих, что прогресс интеллигенции тесно, неразрывно связан с прогрессом социальным, что последний есть не что иное, как результат первого, они могут успокоиться и, отженив от себя нечестивые мысли, мирно продолжать свои занятия в лабора-ториях, в библиотеках, в академиях, университетах, писать ученые трактаты и статьи, говорить красноречивые речи, выражать благородные чувствования в ученых собраниях. «Браво» и громкие оглушительные аплодисменты встречают этих мыслителей. Мы успокаиваемся, возвращаемся к очередным занятиям, и резкие стоны, нарушающие по временам царящую вокруг пас тишину, не производят более магического действия па наш ушной барабан!.. Есть другая теория: не так она оптимистична, не так она элегантна, как вышеуказанная, зато и не в большой она чести. 97

4 II. Ы. Ткачев, т. 1.Почти сто лет тому назад вышел знаменитый трактат Смита «Wealth of nations»4. Много он шуму наделал, целые школы породил, и даже, если верить Боклю, его влиянием меркантильная политика со света согнана. Но,

однако, несмотря на всю ту жадность, с которой Европа набросилась на смитовский трактат, она насыщалась им с большим разбором; из всего трактата она выбирала только то, что ей было по вкусу, да п то она не глотала сырьем, а предварительно переделав и исказив сообразно со своими потребностями неудобоваримые для ее желудка кусочки, облив их соусом с различными приправами, приготовленными на кухне...5 французских экономистов, и, удостоверившись от Бастиа, что ядовитого в этих кусочках решительно ничего нет, она осторожно проглатывала их. Таким образом, многое в смитовском трактате осталось нетронутым и непопробованным.

Между прочим, эту участь испытала гипотеза Смита о законах общественного развития. Правда, Смит нигде не высказывал ее ярко и категорически; по-видимому, оп даже пе думает, что его исследование о городской и сельской промышленности в Европе открывает великие законы социальной жизни народов. Но всякий, кто со вниманием прочтет третью книгу смитовского трактата, согласится со мной, что в этой книге заключены все данные для построения гипотезы экономического объяснения социальных явлений. Здесь не место распространяться об этом предмете. Одпа- ко я думаю, что будет далеко не лишним познакомить читателя с этой...6 гипотезой и с теми естественными выводами, к которым приводят высказанные в ней принципы. Потому я намерен посвятить этому предмету особен-ную статью 7. Дело теперь не в том. Кто бы ни был основатель гипотезы экономического объяснения социальных явлений, неоспоримо только одно: что гипотеза эта существует. С ее точки зрения вся общественная жизнь во всех своих проявлениях, со своей литературой, наукой, религией, политическим и юридическим бытом есть не что иное, как продукт известных экономических принципов, лежащих в основе всех этих социальных явлений. Данные экономические принципы, последовательно развиваясь, комбинируют известным образом человеческие отношения, порождают промышленность и торговлю, пауку и философию, соответствующие политические формы, существующий юридический быт, порождают, одним словом, всю нашу цивилизацию, делают весь наш прогресс. Если эти принципы сами по себе несправедливы и неразумны, то и последствия их пе будут отличаться лучшими качествами; если они в основе своей заключают зерно рабства и деспотизма, то и древо цивилизации, выросшее

из них, едва ли принесет лучшие плоды. Следовательно, эта теория верует в социальный прогресс только при одном условии, если принципы, порождающие беспрестанное движение и метаморфозы в социальном мире, разумны и справедливы; если же нет,— говорит эта теория,— то и прогресса не может никакого быть.

Есть движение, есть видоизменение, есть развитие, но пет прогресса в смысле улучшения. Напротив, чем дальше и дальше развивается худой принцип, тем все к худшим и худшим последствиям приводит он нас. Прогресс же, т. е. совершенствование в хорошую сторону, явится только тогда, когда вместо худого и неразумного принципа в основу всего ляжет принцип хороший и разумный. Развитием этого принципа будет прогресс. Итак, прежде чем петь гимны прогрессу, пе следует ли удостовериться, существует ли и возможен ли ои при дапных основах. Вот эта грубая скептическая теория, осмелившаяся сомневаться в существовании прогресса, осмеливающаяся с такой смелостью уверять, будто та теория...8, по которой нам, «делающим прогресс», так весело и легко идти,— будто она никогда не приведет нас к желаемому эдему. Такая теория не могла, разумеется, встретить благосклонного приема в мещанском обществе, в мещанской литературе. Она уж слишком смело подступала к предмету, опа была уж слишком откровенна. И мпогие окрестили эту смелость именем безумия, эту откровенность вандальским циниз-мом, и людей, осмеливавшихся в былое (да, читатель, это давно уже, очень давно былое!) время проповедовать ее, они прозвали безумствующими фанатиками и, как и следовало ожидать, применили к ним великий принцип спасительного устрашения. Так дело и остановилось па этой точке. Теперь она делает очень мало успехов, и в этом уже отчасти виноваты ее сторонники: ни один из них еще не сделал ни одной серьезпой попытки применить ее к объяснению фактов всемирной истории и посредством этих фактов доказать и утвердить ее с той научной обстоятельностью и с той осторожной добросовестностью, с какой, например, это сделал хотя тот же Бокль для своей теории. Конечно, по правде говоря, подобные попытки, если только честно вести дело, превышают силы одного человека; масса знаний, потребных для этого, едва ли может совмещаться в одном человеке, и при этом так сов-меститься, чтобы в уме не произошла каша, чтобы все было ярко, определенно и занимало отдельные соответст-

вующие места.

В противном же случае явятся натяжки и недомолвки, и кредит теории будет подорван. Гораздо спокойнее и рациональнее поэтому исследовать законы развития общественного организма в каждой из отдельных частей этого организма. Если экономический метод удовлетворительно может быть применен к изучению развития общества, проявляющегося в той или другой сфере практической или теоретической деятельности, в таком случае этот метод будет годиться и для изучения законов общественного развития вообще. Если экономическая гипотеза подтверждается при исследовании всех частей, составляющих в совокупности одно целое, то она, разумеется, будет справедлива и для этого целого. И тогда она уже перестанет быть гипотезой, более или менее удачной догадкой, а сделается достоверной истиной, законом. И она предстанет тогда перед глазами мещанского мира с такой же торжествующей и победоносной улыбкой, с какой явилась перед глазами ученого мира великая теория Дарвина 9. В юридических науках в последнее время можно уже заметить некоторое движение в сторону вышеизложенной теории. Немец Данкварт сделал уже попытку применить экономический метод к граждапскому праву 10; в нашей литературе раздаются голоса в пользу применения этого метода в науке права вообще (отсылаем читателя к прекрасным статьям Жуковского о Блюнч- ли, учебнике Спасовича, книге Стоянова «О методах' разработки уголовного права», помещенным в «Современнике» п).

В предлагаемой статье я попытаюсь приложить этот метод к объяснению истории развития и образования уголовного процесса в Западной Европе. Читатель увидит ниже, что исследование это имеет в настоящее время для нас, русских, весьма живой современный интерес. В сле-дующей статье я сделаю попытку применить этот метод к объяснению истории уголовного законодательства За-падной Европы и истории философии уголовного права. Таким образом, составятся три статьи, из которых первую я назову «Историческое развитие уголовного процесса в Западной Европе», вторую — «Историческое развитие системы...» 12 и третью — «Метафизика уголовного права» 13.

<< | >>

↑

Источник: ПЕТР НИКИТИЧ ТКАЧЕВ. Философское НАСЛЕДИЕ. 1975

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

- Античная философия - Восточная философия - История философии Возрождения - История философских учений - Логика - Немецкая классическая философия - Основы философии - Политическая философия - Русская философия - Современные философские исследования - Философия культуры - Философия образования - Философия религии - Философская антропология - Философы - Экзистенциализм - Этика -

- Антропология - Астрономия - Безопасность жизнедеятельности - Библиотечное дело - Биология - Военное дело - География - Зоология - История - Культурология - Литература - Математика - Медицина - Педагогика - Политология - Право России - Право України - Психология - Религоведение - СМИ и журналистика - Социология - Технические науки - Транспорт - Физика - Философия - Финансы - Экология - Экономика - Этнография и демография - Юриспруденция - Языкознание -