«ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ТЕОРИИ XVI ВЕКА» И «ПРУДОН И ЛУИ БЛАН» Соч Ю. Жуковского, 1866 г. і

Выше я показал, в чем заключается разнпца между методом экономистов вроде Маклеода и методом естествоиспытателей 2. Я сказал, что метод естествоиспытателей неприменим к изучению явлений социальной жизни.

Автор, очертив в немногих словах состояние схоластики в начале XVI в. и ее отпошение к жизпи тогдашнего общества, показав, как одновременно с возникновением третьего сословия явился первый протест против пее в лице французских легистов 6, представляет пам довольно подробпую характеристику учения Макиавелли и описание утопии Томаса Мора, которых он считает истип- ными реалистами XVI в., усмотревшими будто бы и фальшивость и шарлатанство всех юридических толков, и зависимость их от господствующей силы, отрицающими одинаково всякие юридические толки, уничтожающими всякий безусловный дуализм и обличающими всеобщее ли-цемерие. Все это, может быть, и справедливо относительно Макиавелли; Макиавелли действительно вполне отрешился от средневекового мистицизма; он видел добро и справедливость не в отвлеченном принципе, а в том, что выгодно, зло же и несправедливость в том, что невыгодно. Раз поставив себе известную цель — именно достижение такого порядка вещей, при котором получило бы себе полное признание и применение старое правило: volus populi suprema lex est7,— Макиавелли не пренебрегал никакими уже средствами, ведущими прямо или косвенно к этой цели. Понятие об истине и справедливости сводится у него к простому расчету о полезном и целесооб- разном; он отрицает естественное право схоластиков, он отрицает их мистическую нравственность, он без дальних околичностей возводит силу в право, и потому вся его деятельность направлена к тому только, чтобы сделать из Италии прежде всего сильное единое королевство. Таким образом Макиавелли понимал сущность права, и в этом отношении его можно назвать истинным реалистом. Но совсем другое дело Томас Мор. Во взгляде на этого писателя я совершенно не согласен с г. Жуковским; Мор решительно нигде не высказывает на право реального взгляда Макиавелли, да он и не мог этого сделать.

От характеристики Макиавелли и Мора г. Жуковский переходит к реформации, анабаптистам 8 и крестьянским войнам,— обо всем этом говорится очень поверхностно и неполно, на каких-нибудь двадцати семи страничках. Той же отрывочностью и неполнотой отличаются и две последние главы, в которых идет речь о Кальвине и его последователях в Англии и Франции, о публицистах времен лиги 9, о Монтене и Бодене.

О сущности же этих воззрепий у «Современника» с «Русским словом», как мне кажется, пе может быть спору. Эти воззрения составляют достояние каждой порядочной литературы и, как видно, не были новостью для мыслящих людей даже XVI в. И только у нас, в таких критических кварталах и полемических съезжих, как в «Отечественных Записках» и в «Русском Вестнике», могут появляться противники этих воззрений. Но что это за противники и что за возражения — всякий видит, кто не лишен способности что-нибудь видеть 10. Для этих-то умственных миопов г. Жуковский сделал едва ли не первую (в нашей литературе) попытку яспо сформулировать и показать теоретическую верность этих воззрений на нескольких, довольно удачно выбранпых, исторических примерах.

Вот к какому окончательному выводу приходит он в заключении своей книги: «Мы видим,— говорит оп,— совершенное пренебрежение к нравственным основаниям там, где действует экономический расчет. Люди пишут и выдают сегодня за абсолютный нравственный догма-тизм то, от чего завтра отрекутся печатно, во имя новых абсолютных нравственных положений, и из всего этого в науке остается только ряд тяжелых усилий доказать вещи, никак не подчиняющиеся доказательству, несмотря па все старания; в совестях совершенное недоверие ко всякому научному догматизму и глубокое убеждение во всеобщем шарлатанстве научных догматиков и полная уверенность, что всем, что ни творится на деле и пишется, руководит один преднамеренный обман» (стр. 160). И действительно, такое убеждение вполне справедливо относительно большинства общественных деятелей и писателей, действующих и пишущих не во имя интересов народа, а во имя интересов той или другой партии. Эти писатели «выражают обыкновенно полное равнодушие к практическим и теоретическим средствам, лишь бы эти средства помогали торжеству того интереса партий, который в конце концов всегда представляет собой борьбу за большую власть пад чужим трудом и вещами, т. е. борьбу экономическую. Побеждающая партия сейчас слагает свой собствепный диалектический толк, свой юридический догматизм для защиты похищенной власти, как абсолютного права. И сколько борется партий, столько в сумме является юридических толков. Отсюда попятие о том, что должпо быть призиапо добром п злом, правом или неправом, сводится каждым из них к оправданию того, что есть или к чему стремится эта партия. Три главных политических интереса, друг другу противоположных, стоят, однако, на главном плане: интерес феодальный, среднего сословия и большинства, и все три пред-ставляют не что ипое, как три отдельпых экономических интереса поземельного собственника, капиталиста и труда, лишенного земли и капитала, и у каждого свое право, свои юридические толки. У одних — схоластики, у других — легисты, у третьих...» (стр. 158), у третьих —те здравомыслящие реалисты, которые с одинаковым презрением относятся и к метафизике схоластиков, и к праву легистов. Пусть метафизики и моралисты толкуют нам об отвлеченной справедливости, пусть юристы утешают нас нескончаемым перечислением тех призрачных прав, которыми мы будто бы пользуемся! Реалист не поддается на эту удочку. Он знает, что отвлеченная идея справедливости сама по себе еще ничего пе значит и что все ее значение, весь ее смысл зависит от влагаемого в нее содержания. По понятиям схоластиков этим содержанием было возмездие (воздай каждому по делам его), по понятиям реалистов — польза. Далее реалист понимает, что всеобщая польза требует устранения анархии, господствующей в современном обществе, прекращения той вечной, пи на минуту не прерывающейся борьбы, которая делает 113 людей поочередно то рабов, то тиранов. А это возможно только при полном равновесии сил. В настоящее время все люди равноправны, но не все равносильны, т. е. не все одарены одинаковой возможностью приводить свои интересы в равновесие,— отсюда борьба и анархия. Устраните этот вредный дуализм между правом фиктивным и правом активным, осуществляемым, т. е. смотрите на право не как на какую-то идеальную потенцию, а как на реальную, действительную возможность удовлетворять своим потребностям, и тогда равноправность сделается синонимом равносилия. Возможность удовлетворять своим по-требностям определяется силой человека. Под силой же здесь подразумевается, конечно, не одно только развитие его мышечной системы, не одна только крепость его мускулов, а вообще такое развитие его организма и такие экономические условия для жизни этого организма, при которых организм имел бы реальную возможность (силу) удовлетворять своим потребностям.

Таким образом, реалисты, сводя вопрос о праве к вопросу о реальной возможности, ставят все дело па почву чисто экономическую. Они ясно видят, что право только тогда и имеет для человека какое-нибудь зпачение, когда оно осуществимо. По закону, например, все имеют право кататься в роскошных каретах, упиваться каждый день шампанским, читать Куно Фишера и наслаждаться опе-рами Серова. Но в действительности право это реально осуществимо только очень для немногих. Поставьте всех в одинаковые условия по отношению к развитию и материальному обеспечению и вы дадите всем действительную, фактическую равноправность, а не ту мнимую, фиктивную, которую изобрели схоластики-юристы с нарочитой целью морочить невежд и обманывать простаков. Фактическая же равноправность есть равновесие сил, а равновесие сил устранит и уничтожит анархию в современной жизни и водворит в современном обществе царство мира, порядка и всеобщего благоденствия. Но если вопрос о праве сводится к вопросу о тех экономических условиях, которые определяют степень развития человеческого организма и его средства существования, то не ясно ли теперь, что роль юриста вполне отожествляется с ролью экономиста. Изучение прав человека и общества обращается в изучение их экономического быта, а исследование вопроса о равноправности инди- видуумов и народов разрешается в вопрос о их материальном благосостоянии и о средстве к более равномерному распределению богатств. Усилия юриста и экономиста сливаются, таким образом, в одной деятельности: в изыскании средств к умножению материального богатства людей (т. е. их прав) и его равномерному распределению (т. е. равноправию). Такова должна быть цель истинного юриста и экономиста. Впрочем, извините, читатель, за не совсем удачный выбор последнего термина. Собственно, здесь я имею в виду не экономиста в обы-денном смысле этого слова,— мы видели выше, чем занимаются экономисты,— вопрос о народном богатстве, а еще более вопрос о его распределении так же мало интересует их, как мало он интересует и современных юристов. Но, видите ли, я остановился именно па этом термипе за неимением всякого другого. А чтобы у вас, читатель, не могло возникнуть на этот счет никаких сомнений, то я попрошу вас обратиться к другой брошюре г. Жуковского, в которой он знакомит нас с характером деятельности двух лучших представителей экономической теории и практики нашего века, Прудона и Луи Блаиа. В этой брошюре автор ясно и толково излагает главные основания экономической теории Прудона, описывает практи-ческие попытки осуществить эту теорию при помощи народного быта и печальную судьбу этих попыток; далее рассказывает, с меньшей только подробностью и обстоятельностью, сущность системы Луи Блапа. И Прудон, и Луи Блап имели перед собой одну и ту же цель, только шли они к этой цели различными путями, и различие это вполне объясняется их взглядами на основную причину неправд современной экономической жизни. Луи Блан видел эту причину в неправильной организации труда, Прудон — в неправильной организации обмена. Отсюда первый признает за радикальное лекарство против эконо-мического недуга ассоциацию, такую ассоциацию, которая обеспечивала бы за каждым рабочим равное право па труд (реальное, а не фиктивное право) и сделала бы рабочих собственниками производства. Для осуществления этой цели он указывает три пути: 1) прямое правительственное вмешательство, т. е. устройство ассоциации помимо спроса, воли и самодеятельности рабочих; 2) посредственное правительственное вмешательство, т. е. помощь правительства к выкупу рабочими существующих заведений и основанию новых; и, наконец, 3) личная самодеятельность рабочих. Третий путь, разумеется, самый далекий и тернистый, два других более прямы и гладки, и за это-то против них более всего и восстают экономисты. Для пущей убедительности они прикидываются в этом случае даже крайними либералами и, вооружившись историческими фактами, стараются доказать полную несостоятельность правительственного вмешательства в экономические отношения народа. Факты, приводимые ими, доподлинно верны, но они доказывают совсем не то, что хотят доказать экономисты. Они доказывают только, что правительственная власть, руководимая людьми партии, для которых было выгодно невмешательство, никогда серьезно не вмешивалась в экономическую жизнь народа, а если и вмешивалась, то исключительно в интересах той партии, которой эта власть служила. И партия, разумеется, всегда оставалась в выигрыше. В тех же случаях, когда от этих людей требовали вмешательства в интересы всего парода, они надевали на себя маску и действительно вмешивались, но вмешивались таким образом, что лучше было бы, если бы они совсем не вмешивались. Самым убедительным примером в этом отношении служит 1848 год. Временное правительство, состоявшее из людей партии, всей душой и всеми помышлениями преданное интересам буржуазии и капиталу,— но тем пе менее обязанное действовать, по своему положению, в интересах рабочих и труда, — выдумало свои национальные мастерские, которые должны были представлять собой якобы практическое осуществление реформаторских планов Луи Влана. В сущности же это был, как известно, только ловкий фокус. И так как фокусники были великие шарлатаны, то фокус удался наилучшим образом. Как дважды два четыре, было доказано, что правительственное вмешательство в интересы рабочих и труда вредно и бесполезно, что система Луи Блана никуда не годится и что сам Луи Блан просто-напросто мошенник, опасный политический агитатор или же фантазерствующий глу-пец. И этот приговор скрепили своей подписью почти все французские экономисты, даже и Прудон вполне разделял взгляды буржуазных экономистов относительно вмешательства правительства в экономическую жизнь народа. Впрочем, и не на одном только этом пункте он сходился с ними; скажу более, он признавал все основные начала их лицемерной, продажной науки; подобно им он смотрел на обмен как на краеугольный камень челове- чесного общежития, как на верховный принцип политической экономии. Вся разница только в том, что экономисты вполне одобряют обмен в том виде, как он практикуется при современных экономических условиях; Прудон, напротив, находил его несостоятельным и нера-циональным. По его мнению, обмен должен быть устроен таким образом, чтобы меновая ценность вещи равнялась ее стоимости в производстве, и это может быть достигнуто, как он думает, при посредстве кредита, который дает работнику в руки все средства и орудия труда. Но о кредитных планах Прудона и об его теории обмена я буду говорить в другой раз. В самом непродолжительном времени должно выйти в русском переводе повое, посмертное сочинение Прудона «О политической способности рабочих классов». Тогда мы и потолкуем, насколько практически осуществимы теории этого мыслителя и пасколько возможно установить при обмене безусловную соразмерность между двумя разнокачественными величинами. Вопрос этот в высшей степени важен и серьезен, потому я и намерен поговорить о нем особо п.