СТАТЬЯ ПЕРВАЯ I

В 1849 г., когда Тэну было всего 21 год, ему пришлось выбирать депутатов... «По обычаю, господствующему во Франции,— говорит Тэн,— нужно было выбирать не столько между людьми, сколько между принципами, теориями.

История наделала в течение длинного ряда веков множество величайших глупостей и возмутительнейших нелепостей; эклектик-фаталист подобострастно преклоняется перед ними, с благоговением заносит их в свою записную книжечку и охраняет и защищает их, как какую-то святыню. А так как эти глупости и нелепости бесконечны по своему разнообразию, то эклектик, проштудировав историю, еще менее, чем прежде, чувствует себя способным примкнуть к какой-либо из современных партий. Он убеждается, что ни одна из них не обнимает всех исторических факторов, что бонапартизм, например, принимая в расчет такие-то и такие-то исторические нелепости, оставляет без внимания другие, не менее существенные; роялизм, удовлетворяя последним, игнорирует первые; притом же и бонапартисты, и роялисты упускают из виду массу тех несомненно выработанных историей факторов, на почве которых республиканцы, демократы и т. п. строят свои теории, свои системы. Точно так же республиканцы и де-мократы насилуют историю, вычеркивая из своего миро-созерцания все то, перед чем преклоняются приверженцы Лулу, сторонники Орлеанов и верноподданные слуги Генриха V.

Постоянно путаясь, таким образом, в исторических тенетах, эклектик поневоле должен устраниться от всякого участия в делах мира сего. Он от всех отворачивается, и все отворачиваются от него. Да это и хорошо. Представьте себе, что бы вышло, если бы ему была предоставлена возможность влиять на ход общественной жизни! Вместо того чтобы ставить ей какие-нибудь идеалы и во имя этих идеалов двигать ее вперед, он будет вечно тянуть ее назад, приковывая настоящее железными цепями к прошедшему. Вместо того чтобы бороться с рутиной, чтобы расчищать оесто новым идеям, загроможденным историческим хламом, мн, уткнув нос в свою «записную книжку», будет стараться только о том, чтобы не оставить без должного удовлетворения ни одной исторической ошибки, ни одной пелепости.

Самое лучшее, что могут сделать люди, одаренные подобного рода умом,— это никогда не мешаться в политику, устраниться от всякой практической деятельности и удалиться в беспечальные области философии, эстетики и абстрактной науки.

К числу этих трудолюбивых пчелок принадлежит, бесспорно, и Тэн. Как сборщик материала, как компилятор, как рассказчик он неоценим. Его компиляции производят подчас иллюзию оригинальных творений; его рассказы и описания отличаются в большинстве случаев необык-новенной яркостью красок, живостью и увлекательностью. Зато его философские умствования и обобщения (до которых он, на беду свою, большой охотник) из рук вон как плохи. Хотя они и претендуют на оригинальность и самостоятельность, но эти претензии решительно ни на чем не основаны. В сфере идей, как и в сфере фактов, он не более как простой компилятор, и притом компилятор не особенно разборчивый. Его философия представляет ка- кой-то калейдоскоп самых разнообразных и нередко совершенно противоречивых понятий. Он ничем не брезгует и никому не плюет в колодец; напротив, он старается от каждого чем-нибудь позаимствоваться, каждого подоить в свою пользу.

Что же касается его исторических воззрений, то они вполне естественно и, если хотите, совершенно логически вытекают из его общего миросозерцания. Эклектик-компилятор в области критики, в области эстетики, философии и психологии, он является таким же эклектиком-компилятором и в области истории. Как там, так и здесь, стоя, по- видимому, на реальной почве опыта и наблюдения, он все-таки остается метафизиком. Разъясняя логическую последовательность событий, он доходит до исторического фатализма. Каждый совершившийся факт получает в его глазах значение неизбежно-необходимого, фатально-рокового. Поэтому современная Франция со всеми ее безобразиями и противоречиями кажется ему вполне логическим продуктом всей ее прошедшей истории. Он оправдывает и Великую революцию с ее мельчайшими деталями, и Ро-беспьера, и термидорианцев, и Наполеона, и реставрацию,, и Луи Филиппа, и ламартиновскую республику2,— все, что случилось, то и должно было случиться, а чего не случилось, тому и не следовало быть.

Эта фаталистическая точка зрения обусловливается, конечно, чересчур абстрактным отношением к историческому процессу. Процесс этот рассматривается им как что-то замкнутое, совершенно отрезанное и уединенное от влияния причин более или менее ему посторонних.

Из этих примеров (число которых может быть увеличено до бесконечности) читатель, надеюсь, поймет, что я называю элементом необходимого и элементом случайного в истории. Он поймет, что под случайным я не подразумеваю беспричинного. Нет, случайно в истории лишь то, что зависит от условий, стоящих вне круга исторических (т.

Следовательно, отвергать в истории случайное — зна- ЧИТ отделять исторический процесс общественной ЖИ8НИ от всех других тесно связанных с ним процессов и изолировать историческую последовательность явлений от всяких посторонних им влияний. Естественно, что подобная абстракция необходимо должна привести к коленопреклонению перед всяким совершившимся фактом, к историческому фатализму, а следовательно, к полнейшему общест-венному и политическому индифферентизму. История, таким образом, дала Тэну именно то, что он и надеялся получить от нее: она оправдала его неспособность и не-умение примкнуть к одной какой-либо из существующих партий, она возвела эту неспособность и неумение в философский принцип, в научную систему. Однако та же история, те же самые факты, на которые ссылается автор «Les origines de la France contemporaine»3, могут привести к совершенно обратному выводу; нужно только несколько иначе отнестись к ним, нужно только отрешиться от метафизической доктрины исторического фатализма. Вместо того чтобы приступать к изучению истории с предвзятой мыслью, будто все, что случается, необходимо должно было случиться, следует, напротив, тщательно разграничить элемент случайного от элемента необходимого и, исследуя законы последнего, никогда не терять из виду первого. Поступая таким образом, мы не впадем в нелепые крайности ни фаталистов, все оправдывающих, все защищающих, все подводящих под какие-то непреложные, от людей не зависящие «исторические законы», ни окказионалистов, видящих в истории не более как игру капризного случая, беспорядочную агломерацию событий, не имеющих ни связи, ни последовательности.

II

Что же было «необходимого» и что было «случайного» в том знаменательном событии или, говоря точнее, в целом ряде тех знаменательных событий, которыми закончилось прошлое столетие, для исторических судеб Франции? Бесспорно, события эти имели мировое значение; их влияние чувствуется еще и до сих пор. Что же касается Франции, то для нее, как справедливо замечает Тэн, они послужили началом новой эры; выработанные ими общественные и политические формы легли в основу ее современных учреждений. «В самом начале нынешнего века,— говорит Тэн,— структура Франции уже представляет нам наиболее общие, наиболее характеристические черты ее новейшей истории; мы заранее можем предвидеть последующие политические перевороты, социальные утопии, разделение классов, роль церкви, взаимные отношения дворянства, буржуазии и народа, развитие ее философии, литературы, искусств и тот прямой путь, по которому пойдет это развитие, и те уклонения, которым оно будет подвержено». «Вот почему,— продолжает автор,— если мы (т. е. французы) хотим знать и понимать свое настоящее положение, мы постоянно должны обращать свои взоры к тому страш-ному и в то же время плодотворному кризису, благодаря которому старый порядок породил революцию, а револю-ция — новый порядок».

Исходя из этой мысли, Тэн и принялся изучать старый порядок, революцию и новый порядок. Результаты этого многолетнего изучения он представляет теперь на суд публики. Все сочинение будет состоять из трех томов. Вышел только первый том: «L'ancien regime»4. Факты, собранные в этом томе, и послужат нам материалом для решения поставленного нами вопроса: об отношении случайного и необходимого в истории французской революции.

Факты эти, заметим между прочим, не представляют ничего существенно оригинального. Правда, сам автор думает иначе; он убежден, что его труд откроет перед нами совершенно новые перспективы, бросит новый свет на со-бытия этого времени. В его руках, уверяет он, находилось множество неизданных и никому еще неизвестных офи-циальных отчетов, частных мемуаров, писем и т. п. Про-сматривая эти документы, говорит наш историк-компиля-тор, можно подумать, что история революции еще не издана (см. Preface6, VII).

Может быть, в последующих томах мы и действительно найдем нечто новое, неожиданное, никому неизвестное, но пока этого еще нет, в чем читатель и сам будет иметь возможность скоро убедиться. Однако если тэновский «L'ancien regime» и не открывает Америки, то, надо отдать автору справедливость, он очень хорошо знакомит с Америкой уже открытой. Он не ограничивается сухим описанием экономического и политического состояния дореволюционной Франции; он вводит нас в интимную жизнь тогдашнего общества, он старается воспроизвести эту жизнь со всеми ее характеристическими деталями, во всех сферах ее проявления. И для этого он пользуется массой самых разнообразных материалов: и литературой, и философией, и наукой, и искусством, и газетами, и частной перепиской, мемуарами, рассказами путешественников, отчетами, бюджетами, реестрами офи-циальных лиц ит. д. ит. д. При помощи всех этих данных ему удалось набросать яркими красками картину положе-ния Франции накануне революции. Если эта картина и не говорит нам ничего нового, то во всяком случае она произ-водит целостное впечатление, она оставляет в уме ясные и отчетливые представления .

Вглядимся же поближе в эту картину«

Прежде всего бросается в глаза блестящая, веселая, праздная жизнь феодальной, жившей вполне средневековой жизнью аристократии с ее роскошными салонами, с ее нескончаемыми пирами, с ее легкомысленными наслаждениями, с ее остроумной литературой и вольнодумной философией, со всеми ее сумасбродствами и детски наивной беспечностью. Какие яркие краски! Какие довольные, добродушно-праздничные физиономии! Какое движение, сколько гама и шума! Здесь жизнь бьет, по-видимому, полным ключом. Не мудрено, что эта часть картины и обращает на себя более всего внимание историка- художника. Од отделывает ее с особенным тщанием, он непропорционально увеличивает ее размеры, он выдвигает ее на первый план.

Но, разумеется, в глазах серьезного исследователя значение ее должно умалиться. Это для него не более как искрящаяся, шипящая пена, на мгновение выброшенная на поверхность. Какая сила ее выбросила, какое брожение ее создало? И серьезный человек отвернется от этой вечной праздничной оргии, от этих напудренных, надушенных и расфранченных виконтов, баронов, дюков, маркизов, мар-киз, дюшесс, баронесс; он все свое внимание прежде всего и более всего сосредоточит на том темном уголке картины, где жмутся люди без пудры и париков, не в раззолоченных кафтанах, а в простых оборванных блузах и старомодных потасканных фраках. Эти люди не веселятся, их лица озабочены и сумрачны; они почти не отрываются от работы; в философии они ничего не смыслят; изящное остроумие великосветского beau-monde'a6 им совершенно непонятно; мало того — они даже совсем читать не умеют; все их мысли заняты вопросом о куске насущного хлеба; все их время проходит в обделывании самых мизерных делишек: они сеют, пашут, жнут, продают, торгуют и... больше ничего не делают.

Благородное дворянство относится к ним с презрением, и, конечно, со своей точки зрения оно право. Но пусть оно презирает их и смеется над ними; в глубине души они точ-но так же его презирают и смеются над ним. Беда только в том, что дворянство топит свой смех и свое презрение в безумных оргиях, а они, эти темные и молчаливые люди, тихо и незаметно создают новую жизнь; сами того не подозревая, они подготовляют великую катастрофу... Оче-видно, они — главные действующие фигуры в картине, в них весь ее смысл. Поэтому с них-то мы и должны начать.