Статья первая I

Мы позволили себе привести здесь эти выписки, разумеется, совсем не для того, чтобы защищать Спенсера, так как в подобной защите он едва ли может нуждаться. К тому же ни нас, ни, ве-роятно, наших читателей нимало не интересует вопрос: материа-лист Спенсер или нет.

II

Но если мы и пе намерены говорить здесь о философии Сиен сера вообще, то все-таки мы должны сказать несколько слов о том понятии, которое он придает термину прогресс, играющему такую важную и решительную роль в его общем миросозерцании. Понятие прогресс, выросшее на почве телеологического миро-созерцания, в умах большинства почти всегда соединяется с глав-нейшими атрибутами этого миросозерцания: с представлениями о конечной цели и о конечном начале 5. Нам трудно себе представить понятие прогресса без понятия цели; мы но называем всякого развития вообще, всякого изменения, всякого движения прогрес-сом, хотя очень часто мы смешиваем эти понятия в разговорном языке. Но чуть только мы начинаем определять себе смысл про-грессивного движения, прогрессивного изменения, прогрессивного развития, мы сейчас же замечаем, что это движение, изменепие, развитие понимаются нами как движение, изменение, развитие, во-первых, последовательные, во-вторых, более или менее прямо-линейные, в-третьих, направляющиеся к известной цели, которую мы представляем себе в уме. Когда же мы переносим понятие про-гресса в область общественных и нравственных паук, то ко всем этим сопутствующим представлениям (о последовательности, це-лесообразности и т. п.) присоединяется еще представление о не-котором совершенстве, улучшении и т. п. Все эти представления так теспо срослись с понятием прогресса, что едва ли ошибемся, если скажем, что в большинстве случаев оно без них даже и не-мыслимо. Но, представляя в своем уме тот прогресс, о котором говорит Спенсер, мы должны совершепно от них отрешиться. Про-гресс Спенсера в применении к биологии есть не более и не менее как только простое движение и передвижение молекулярных частичек органической материи, вызываемое известными дей-ствиями внешних сил (свет, тепло, электричество и т. п.), кото- рые в свою очередь испытывают разные видоизменения и превра-щения под влиянием внутренних сил органической материи, обу-словливаемых движением ее частиц. Это-то постоянное движение и передвижение, действие и противодействие силы и материи и порождает и объясняет все разнообразие органического мира. Движение это не имеет никаких определенных задач, ни начала, ни конечной цели; оно вечно и бесконечно; различные степени его скорости чувствуются нами как звук, свет, тепло, электричество, нервность, и мы говорим тогда, что сила движения перешла в силу теплоты, что сила электричества перешла в нервную силу или наоборот. В сущности все это только одна сила, сила движения, проявляющаяся только в различных скоростях и способах колебания или сотрясения молекулярных частиц и атомов материи.

Единственная, постоянная тенденция, присущая этому непрерывному молекулярному движению частиц органических (физиологических) единиц6 и физиологических единиц органического агрегата, обща со всем движением вообще: она состоит в том, что «в каждом агрегате (органических или неорганических единиц — все равно) есть стремление установить равновесие между силами, происходящими от влияния всех единиц на каждую и каждой на всех», а также уравновесить внешние силы, иными словами, постоянно охранять свое подвижное равновесие. Но так как эта цель постоянно достигается и постоянно снова нарушается в каждом частном случае, с каждой частной единицей, на каждой частной стадии органического процесса, так как, говоря проще, самые низшие органические формы столь же хорошо уравновешены или приспособлены к окружающим их внешним условиям, как и самые высшие, — то очевидно, что органический прогресс, понимаемый с этой точки зрения, не может вызывать в уме нашем никакого представления о каком бы то ни было непрерывном усовершенствовании, о какой бы то ни было конечной цели. Конечно, весьма трудно отделить от понятия о прогрессе сросшееся с ним представление о конечной цели, и едва ли сам Спенсер всегда это делает. В одном, например, месте своих «Оснований биологии» (стр. 265, т. I), указывая на преимущества гипотезы прогресса перед гипотезой специальных творений, он выражается таким образом: «Медленным, но верным путем прогресс приводит к возрастанию суммы наслаждений: всякое же зло есть только преходящее явление» и т. д.

Очевидно, что подобная мысль (которая, заметим кстати, проскальзывает и во многих других фразах как «Основных начал», так и «Оснований биологии») совершенно противоречит сущности понятия прогресса, как его определяет сам же Спенсер. Если прогресс и действительно может увеличивать «сумму наслаждений», то это только условно, относительно, и притом в пределах весьма ограниченных, именно: в пределах одной какой-либо определенной группы существ, поставленной в более или менее одинаковые условия существования. В пределах этой группы мы, конечно, можем заметить некоторое более прогрессивное приспособление к внешним условиям существования одного индивидуального орга-низма, одной разновидности, сравнительно с другими индиви-дуумами, другими разновидностями той же группы. Но если мы станем сравнивать не индивидуумов одной и той же группы, а са-мые группы, то тут уже мы не заметим никакого прогресса в том смысле, как понимается это слово большинством. Водные живот-ные так же хорошо приспособлены к условиям своего существо-вания, как и сухопутные, млекопитающие, как и птицы, растения, как и животные. Наконец, постоянный антагонизм, который, как мы увидим, существует между самосохранением (т. е. наилучшим приспособлением организма к окружающим его условиям) инди-вида и самосохранением рода и который вполне признает Спенсер, еще более запутывает и затемнит представление об органическом прогрессе. Потому, чтобы избежать всяких недоразумений, мы, быть может, сделаем лучше, если, оставив в стороне термин про-гресс, будем говорить только об органическом процессе.

III

Органический процесс есть процесс образования и развития органических форм. Но прежде чем отыскивать законы, лежащие в основании этого процесса, прежде чем в пашем уме может воз-никнуть вопрос об образовании органической формы, в нем, есте-ственно, возникает вопрос: что такое органическая форма? Чем она отличается от формы неорганической, от какого-нибудь кри-сталла? Нельзя отвечать па первый вопрос, не ответив сперва на второй; нельзя понять образование какого-нибудь нечто, если мы не знаем, что такое это нечто, о котором мы хотим говорить.

Вопрос о том, что такое органическая форма, сводится, очевидно, к другому, более общему вопросу: что составляет разграни-чительную черту между царством органической и царством неорга-нической природы? Строго говоря, разрешить этот вопрос почти так же трудно, как найти квадратуру круга. В природе одна форма переходит в другую с постепенностью, совершенно неуловимой для нашего наблюдения; природа не знает резких разграничений и определенных классификаций. И то и другое мы создаем сами, процессом логического мышления. Но все наши субъективные классификации и разграничения уже по одному тому не могут соответствовать настоящему положению вещей, что они слишком определенны и слишком грубы для природы.

Самый, конечно, общий и самый верный признак, отличающий органический мир от неорганического, есть жизнь. Но указать на этот признак — еще не значит ответить на вопрос, а только обойти его. Что же такое жизнь? Чем жизнь отличается от не-жизни? Вот к чему в конце концов сводится вопрос о демаркационной линии органической и неорганической природы. Когда мы найдем это отличие жизни от не-жизни, нам уже легко будет понять и самый процесс образования органической формы. Итак, что же такое жизнь?

«Чтобы определить общие характеристические черты, отличающие жизненность от безжизненности, говорит Спенсер (т. I, стр. 43), — лучше всего сравнить два самых несходных рода жиз-ненности и найти, в чем они сходны». С этой целью он берет два несходных, в обыденном понятии даже противоположных, рода жизненности — жизнь физическую и жизнь интеллектуальную — и анализирует их существенные признаки. Уподобление есть характеристическая черта физической жизни; умозаключение — жизни интеллектуальной. Но что есть общего между обоими этими процессами? И тот и другой суть прежде всего процессы изменения. Без изменения пища не может быть ни принята в кровь, ни обращена в ткань; без изменения

невозможен переход от посылки к заключению. Итак, изменение есть первый и самый неизбежный признак жизни. Но какого же рода эти изменения? Превращение пищп в ткань предполагает жевание, проглатывание, превращение в кашицу, превращение в молочную жидкость, всасывание и т. п.; точно так же умозаключение предполагает длинный ряд изменений сознания. Все эти изменения, как в процессе уподобления, так и в процессе умо-заключения, идут одно за другим в последовательном, определенном порядке, и притом, очевидно, так, что за первым изменением неизбежно (разумеется, тут говорится только о нормальном процессе) должно последовать второе, за вторым — третье и т. д. Итак, жизнь есть ряд последовательных изменений. Но уподобление не есть только ряд последовательных изменений, оно включает много действий, совершающихся вместе: так, во время пережевывания желудок занят нищей, уже прежде проглоченной, изливая на нее растворяющие жидкости и расходуя мышечные усилия; пока еще желудок находится в действии, кишки совершают уже свои отправления и т. п. То же самое можно сказать и об умозаключении: каждое из этих психических состояний, последовательный ряд которых его образует, есть состояние сложное, предполагающее одновременное возбуждение многих способностей. Следовательно, жизнь есть ряд не только последовательных, но и одновременных изменений. Далее мы замечаем, что эти изменения разнородны и что они находятся в определенном сочетании, в определенной зависимости одно от другого. Акты пищеварения, как одновременные, так и последовательные, нимало не похожи один на другой; точно так же состояния сознания, заключающиеся во всяком акто умозаключения, не представляют повторений одного и того же. При этом все эти акты, как в том, так и в другом процессе, паходятся между собой в таком определенном соотношении, что изменяя один, вы изменяете и другой. И это справедливо относительно всех без исключения жизненных явлений: каждое из них возможно только при существовании всех, и все паходятся под влиянием каждого. Таким образом, мы из сравнения общих признаков различных родов жизненности выводим понятие о жизни как «определенном сочетании разнородных изменений, вместе одновременных и последовательных» (т. I, стр. 49). Но очевидно, что подобное определение не дает еще нам никакого ясного представления о жизни. Все в нем собранные признаки можно подметить и в неорганических процессах. Неорганическая форма под влиянием внешних условий точно так же претерпевает измепения, которые при этом бывают и последовательные, и одновременные, и разнородные и часто находятся между собой в сочетании. Например, процесс разложения представляет те же самые характеристические черты, как и процесс уподобления. Правда, в сочетании изменений мертвой, неоргапической формы не замечается определенности. Но то же самое можно сказать и о жизненных процессах многих низших животных. Если вы возьмете такое животное, высушите его или заморозите, то ряд изменений будет вами прерван на неопределенное время; когда же вы снова поставите это животное в прежние условия, его жизненные процессы опять начнутся, как будто не было пикакого перерыва. То же самое, разумеется, может случиться и естественным порядком, безо всякого вмешательства с вашей стороны. Следовательно, во всех этих случаях процесс изменений живущего тела представляет полную аналогию с про-

цессом изменений разлагающегося, мертвого тела: и тот и другой под влиянием известных условий может быть прерываем и удлиняем на неопределенное время. Но если о процессе жизни мы говорим то же, что и о процессе разложения, то, значит, мы еще не нашли и не определили существенного отличия жизни от не-жизни. А ведь должно же существовать это отличие, ведь никто из нас никогда не смешает мертвого тела с живым. Но как же мы узнаем это отличие? Мы обыкновенно стараемся [узнать], вызывают ли в наблюдаемом нами теле наши собственные действия или перемены в окружающих его внешних условиях какие-нибудь ответные уловимые изменения. Но конечно, и мертвые тела обнаруживают известные изменения при изменениях внешних условий: кусок соды, брошенный в серную кислоту, шипит, смоченная веревка укорачивается и т. п. От живого тела мы ожидаем не только ответного изменения, ответного действия, — мы всегда замечаем в этом ответном действии некоторую приспособленность к действующим на него окружающим условиям, т. е. оно не просто изменяется, а изменяется таким образом, чтобы или избежать, или приноровиться, или изменить действующие на него внешние влияния. Следовательно, между изменениями внешних условий, окружающих данное живое тело, и вызванными ими внутренними изменениями в самом теле всегда существует известная сообразность. Тогда как этого мы никогда не замечаем в изменениях неживого тела. Перемена, произведенная в так называемом неодушевленном предмете каким-либо окружающим действием, ие ведет к вторичному изменению в теле, которое предупредило бы вторичную перемену в окружающем. Напротив, в каждом живом теле такие вторичные изменения, предупреждающие новую перемену в окружающем, всегда имеют место. Чтобы сделать это различие удобопонятнее, Спенсер выражает его знаками таким образом: пусть А будет изменение в окружающем, а В какое-нибудь вызванное им изменение в неорганической массе. В этом случае А произведет В и тем доло кончится. Хотя в окружающей среде изменение А сопровождается некоторым изменением а, состоящим в связи с предыдущим, но в неорганической массе не порождается одновременно параллельного последствия, т. е. такого изменения Ь, которое бы находилось в соотношении с изменением а. Если же мы возьмем органическое тело и примем, что изменение А произвело в нем какое-нибудь изменение С, то, пока в окружающей среде А производит а, в живом теле С будет производить изменение с, причем а и с проявят известное согласование во времени, месте или напряженности. «В непрерывном произведении таких согласований или соответственностей и состоит Жизнь, и этим же непрерывным произведением их поддерживается Жизнь» (т. I, стр. 56).

577

19 П. Н. Ткачев, т. і

Таким образом, путем индуктивных сравнений и сопоставлений мы отыскали наконец истинный и самый существенный признак жизни, в котором одном вполне выражаются и исчерпываются все прежде найденные нами признаки. Но выведенное таким образом понятие жизни может быть приведено к выражению еще более общему и простейшему. Жизнь, как мы сейчас видим, есть постоянное приспособление внутренних изменений к внешним. Но в чем состоит это приспособление изменений? Очевидно, только в перемене отношений между различными элементами действующей среды и отношениями элементов подвергающегося действию организма. Таким образом, самое полное и широкое

определение жизни будет следующее: жизнь есть беспрерывное приспособление внутренних отношений к отношениям внешним. Но чем обусловливается изменение самих отношений внутри и вне тела? Конечно, ближайшим образом, движением частиц материи. Следовательно, обобщая еще более только что приведенное определение, мы находим, что жизнь есть ряд внутренних движений, приспособленных к движениям внешним. Но мы знаем, что внешние движения (свет, тепло и другие условия внешнего существования) порождают точно так же известные движения (т. е. изменения) и в телах неодушевленных, вся разница состоит только в том, что вызываемые таким образом движения не приспособ-ляются к движениям, их вызывающим. Итак, чем же отличается жизнь от не-жизни? И то и другое — движепие; только в первом случае это движение приспособлено к движению внешнему, во втором — нет; иными словами, между явлениями органического и неорганического мира вся разница состоит только в различных способах (от которых и зависят различные результаты) молекулярного движения частиц. Следовательно, между органической и неорганической природой разницы едва ли не столько же, как, например, между светом и теплом 7. Теперь нам бы следовало перейти к вопросу о причине, обусловливающей указанное нами различие (и притом единственное различие) в движениях частиц органической и неорганической материи. Но прежде чем мы это сделаем, не лишнее будет на частном примере объяснить и подтвердить все указанное здесь о переходе внешних движений, действующих на тело, во внутренние, вызывающие в нем молекулярное перерасположение частиц.

IV Возьмем какое-нибудь внешнее условие и рассмотрим его действие на какое-нибудь тело, неорганическое и органическое. Пусть это будет хоть свет. Свет, или, говоря точнее, волнообразное движение эфира, изменяет очень многие неорганические тела; его химическим действием, как известно, пользуется фотография, он вызывает соединения некоторых газов и изменяет молекулярное расположение многих кристаллов. Во всех этих случаях волно-образное движение эфира переходит в молекулярное движение атомов материи и перерасполагает их. Но это перерасположение не имеет никакого отношения к поддержанию дальнейшего суще-ствования тел, подвергающихся его действию. Частицы тола (неорганического) из одного состояния неподвижного, устойчивого равновесия перешли в другое, столь же устойчивое и неподвижное. Вот и все. Тот же свет, падая на листья растения, производит такие молекулярные изменения, благодаря которым постоянно накопляются все новые и новые материалы для дальнейшего роста растения. Листья, подвергнутые действию волнообразного движения эфира, разлагают углекислоту воздуха и воду и, выделяя кислород, накопляют углерод и водород, из которых главнейшим образом и строятся ткани растения. «Это превращение волнообразных движений эфира в известные неустойчивые моле-кулярные перераспределения, с нарушением которых накопленные силы освобождаются в новых формах, есть процесс, лежащий в основании] всех органических явлений» (т. I, стр. 20). Если бы мы могли, хотя приблизительно, объяснить себе с помощью зако- нов физики этот процесс перехода внешнего движения в молекулярное движение атомов листьев, то мы бы положили этим твердое основание механического объяснения всех органических процессов вообще, так как всё оии по сущности своей одинаковы 8. Спенсер, пользуясь новейшими исследованиями молекулярной физики, дает этому основному процессу органических явлений вообще следующее объяснение. Атомы известного вещества, в данном случае листьев, воздуха и воды, подвергаясь действию волнообразного движения эфира, перераспределяются и вступают в новые друг с другом соединения, внешним результатом которых оказывается освобождение кислорода из углекислоты и воды и ассимилирование листьями углерода и водорода. Итак, элементы проблемы таковы: атомы нескольких весомых веществ находятся в соединении; соединенные атомы, имея сильное сродство друг с другом (без чего они и не были бы соединены), имеют также некоторое менее сильное сродство с атомами и других сочетаний, окружающих их. Вот эти-то атомы, таким образом соединенные и перемешанные с другими, с которыми при случае опи тоже способны соединиться, подвергаются действию волнообразных движений невесомого (т. е. относительно говоря) эфира, движений, различных по своей скорости и длине волны.

Атомы, увлекаемые этим движением, отделяются, выходят из прежних своих соединений и переносятся к другим атомам, с которыми у них было меньшее сродство. Но возникает вопрос: каким же образом движение невесомой материи (эфира) может перемещать атомы весомой материи?

«Открытия Бунзена и Киркгофа, — говорит Спенсер, — относительно поглощения известных светоносных колебаний парами известных веществ вместо с открытиями профессора Тиндаля относительно поглощения теплоты газами очень ясно показывают, что атомы каждого вещества имеют степень вибрации, совпадающую с эфирными волнами известной длины или периодичности. Каждый особый род атомов может быть приведен в качание известным родом эфирных волн, которые поглощаются по мере произведения его качаний, и может своими качаниями породить тот же самый [род] эфирных волн. Отсюда следует, что, несмотря иа громадное различие между плотностями эфира и весомой материн, волны первого могут привести атомы второй в движение, если последовательность ударов волн соответствует качаниям атомов. Действие, производимое в этом случае волнами, накопляется, и каждый атом постепенно приобретает известное количество движения, слагающееся из бесчисленного множества бесконечно малых количеств движепия.

Заметим далее, что если члены химически сложного атома связаны один с другим [так], что возможно относительное их движение (а это заставляет нас принять новейшая наука), то мы должны допустить, что каждый из этих членов может отдельно колебаться в унисон или созвучно с теми разрядами эфирных волн, которые влияют на них в их свободном состоянии. Между тем как сложный атом как целое будет представлять новую степепь качания, определяющуюся его свойствами как целого, его составные части удерживают каждая свою первоначальную степень качания, только несколько измененную взаимным влиянием.

При этих данных мы можем отчасти понять, каким образом солнечные лучи производят химические разложения. Если члены двойного атома находятся в таком отношении к действующим на них волнообразным движениям, что один член приводится ими в состояние усиленного качания, а другой нет, то, естественно, должно возникнуть стремление к разъединению, и это разъединение совершится или не совершится, смотря по [силе] связи и отсутствию или присутствию побочных химических притяжений» (т. I, стр. [20—] 21).

Заручившись этими простыми физическими законами, мы теперь почти без затруднения можем понять, каким образом свет производит изменения в листьях растений, т. е. каким образом атомы углерода и водорода выходят из своих прежних соединений с атомами кислорода. Не повторяя, однако, всего сказанного выше в применении к этому частному случаю, мы обратим только внима-ние читателей на те общие, дедуктивно выведенные здесь условия, которым должна удовлетворять материя для того, чтобы отзы-ваться на внешние движения сообразными внутренними. С физической точки зрения она должна быть составлена из единиц или атомов, отличающихся крайней подвижностью, так как от большей или меньшей подвижности этих составных единиц зависит ее способность видоизменяться и перераспределяться под влиянием либо внешних сил, либо внутренних, вызываемых молекулярным движением частиц. С химической точки зрения ее главнейшие элементы должны находиться в некотором контрасте между собой, так как несходные единицы легче разделяются, чем сходные; далее, атомные соединения должны представлять возможно малую силу сцепления, т. е. атомы должны находиться более или менее в неустойчивом равновесии, при котором внешние силы легко могут изменять их относительные положения и вызывать явления перераспределения материи и силы.

V

Соответствует ли же этим условиям та материя, из которой слагаются организмы?

Самый поверхностный обзор ее главных составных элементов и их сочетаний дает нам возможность ответить на этот вопрос вполне утвердительно.

Из четырех главных элементов (кислород, водород, азот и угле-род), различные сочетания которых образуют живые тела, три газообразны, и только один углерод известен в виде твердого тела. Газообразность, следовательно, легкая и быстрая подвижность трех существенных элементов органической материи, очевидно, должна в высочайшей степени благоприятствовать подвижности и изменчивости и самой материи, так как в силу закона неуничтожимости силы9 свойства сложного вещества всегда являются равнодействующими свойств его составных частей. «Рассматривая четыре главные составные части органической материи, — замечает Спенсер, — и с физической, и с химической точки зрения, следует заметить, что три из них имеют сродство, узкое по пределам и слабое по напряжению». Водород соединяется сравнительно с небольшим числом элементов, и обнаруживаемая им химическая энергия почти вовсе не проявляется в пределах органических температур. То же можно сказать и об углероде; в азоте — самом существенном элементе органической ткани — эта химическая индифферентность достигает высочайшей степени. Таким образом, все названные здесь четыре элемента представляют по отношению друг к другу замечательные контрасты: два из них — кислород и азот — совершенно противоположны по своей химической энергии; три (кислород, азот и водород) противоположны четвертому (углероду) по своей молекулярной подвижности.

Рассматривая теперь двойные, тройные и четверные соединения этих элементов, мы замечаем следующий факт: с одной стороны, постепенно уменьшается молекулярная подвижность соединения, с другой — ослабляется сила сцепления атомов. Таким образом, двойное соединение представляет меньшую подвижность сравнительно с подвижностью самых элементов; тройное — еще менее и т. д. Но по мере того как простые атомы агрегируются в более и более сложные соединения, они обнаруживают все меньшую и меньшую механическую силу, иными словами, сложные атомы менее простых способны оставаться без изменения от действия внешних сил. Мы видим в этом случае только простое проявление того известного физического закона, по которому инерция и тяжесть возрастают пропорционально кубам измерений, а сцепление только пропорционально их квадратам. Следовательно, по мере возрастания сложности атома, т. е. по мере увеличения его тяжести и инерции, должна, естественно, уменьшаться сила его самосохранения, или, говоря точнее, сцепления. Кроме того, отсюда еще можно сделать, по мнению Спенсера, и другой вывод. Образование крупных атомных агрегатов из простых элементар-ных атомов и происходящее вследствие этого уменьшение само-сохраняющей силы должны сопровождаться уменьшением тех контрастов в размерах, которым может быть приписана поляр-ность. По мере увеличения этого агрегата действие простого взаим-ного притяжения естественно несколько увеличивается, через это парализируется действие взаимной полярности отдельных единиц и они стремятся принять более или менее (но, во всяком случае, более, чем в меньшем агрегате, где полярность, парализируя взаим-ное притяжение, препятствует телу принять сферическую форму равновесия) сферическую форму. Потому кажется понятным, почему такие сложные атомы, как органические, состоящие из девятисот элементарных атомов, всегда стремятся приблизиться к сферической форме равновесия. «Если этот вывод верен, — гово-рит Спенсер, — то он объясняет нам как химическую недеятель-ность этих в высшей степени сложных органических веществ, так и их неспособность кристаллизоваться».

Наконец, рассматривая твердые атомные соединения в органической материи, мы замечаем, что эти соединения, или агрегации, могут быть отнесены к двум существенно различным категориям: они находятся или в форме кристаллоидной (кристаллообразной), или в форме коллоидной, т. е. студенообразной. Спенсер приводит обширные выписки из сочинения профессора Грэама для выясне-ния контрастирующих свойств обеих этих форм. Для нас тут достаточно будет указать только на следующее. Коллоиды, состоя по большей части из сложных элементов, с химической точки зрения отличаются отсутствием энергии, химической недеятель- ностыо ; взамен того они в высочайшей степени чувствительны ко всякого рода внешним влияниям; сохранять их в неизмененном виде весьма трудно; их частицы обладают подвижностью; и в этом отношении они составляют решительную противоположность с кристаллоидами, мало чувствительными к внешним действиям. «Коллоидная форма, — говорит Грэам, — есть на самом деле дина-мическое состояние материи; кристаллоидная же форма — стати-ческое состояние. Коллоид обладает энергией. Его можно принять первичным источником силы, проявляющейся в жизненных явлениях». Кроме своей изменчивости, коллоид (особенно некрупно- атомный) обладает способностью легко пропускать сквозь себя кристаллоиды. Вследствие этого, во-первых, продукты разложения, будучи кристаллоидами, могут удаляться так же быстро, как образуются, и очищать место для дальнейших подобных преобразований; во-вторых, коллоиды, легко пропуская сквозь себя кристаллоиды, могут подвергаться химическому действию не только на поверхности, но и во всей массе. Кристаллоиды же, в свою очередь обладая большей диффузионной силой, весьма пригодны для разложения сложных коллоидов.

Теперь если мы сопоставим все эти различные свойства элементов органической материи, то для нас станет вполпе очевидным, что она соединяет в себе все необходимые условия для самых разнообразных перераспределений и преобразования. Ео сложные соединения, порождающие жизненные явлепия, обладают молекулярной подвижностью, не столь сильной, как три из ее составных элементов в отдельном виде или в простейших соединениях, и не столь малой, как, например, кристаллоидные соединения, по составляющей середину между подвижностью жидкого и неподвижностью твердого; это-то обстоятельство и придает им пластичность, потребную для формирования организмов. Далее, инерция этих сложных органических атомов, делая их менее подвижными, в полом усиливает в то же время подвижность их составных частиц, так как из закона пеуничтожимости силы, очевидно, следует, что, чем меньшее движение сообщает внешняя сила массе как целому, тем большее движение передается отдельным частям этой массы по отношению одной к другой. Наконец, крайние контрасты в моле-кулярных подвижностях составных частей этих сложных атомов еще более должны благоприятствовать их готовности к перераспо-ложениям.

Выражая в одном слове совокупность всех этих условий, мы должны сказать, что материя, удовлетворяющая им, представляет высочайшую степень неустойчивости в своих составных элементах. Если масса состоит из мпогих частиц, находящихся в неустой- чивом равновесии, то, само собой разумеется, достаточно подвергнуть ее действию какой-нибудь даже самой незначительной силы, чтобы вызвать в ней процесс преобразований и перерасположений этих составных частиц. Однако продолжительность и разнообразие этого процесса, завися, с одной стороны, от сложности и неустойчивости данных элементов массы, с другой — зависят почти столько же от изменчивости и разнообразия действующих на нее сил. Если на нее действует постоянно и неизменно одна и та же определенная внешняя сила, то, очевидно, процесс внутренних движений частиц массы не может быть продолжителен. Частицы, выведенные из своего неустойчивого равновесия, после нескольких перемещений придут наконец в положение устойчивого или подвижного равновесия, т. е. таким образом приспособятся к внешней силе, что ее действие на них уравновесится их противодействием. Раз неподвижное равновесие установилось, масса из живой превратится в мертвую — из коллоида в кристаллоид. Следовательно, для того чтобы органический процесс, раз начавшийся, мог продолжаться непрерывно и бесконечно, нужно еще кроме разнообразия и изменчивости составных частиц материи непрерывное и неизменное разнообразие и изменчивость влияющих на нее внешних деятелей. Итак, два фактора безусловно необходимы для развития органического процесса: неустойчивость соединений сложных атомов материи, разнообразие действующих на пее внешних сил. Первый фактор у нас уже налицо. Посмотрим, имеется ли второй, от которого зависит дальнейшая судьба органического процесса.

VI

Свет и теплота были, по всей вероятности, самыми первыми внешними факторами оргапического процесса. Хотя и при современных нам космических условиях возможно образование органической материи, хотя химик и теперь может произвести ее искусственно в своей лаборатории, однако Спенсер полагает, что первый простейший тип органической материи, из которой формируются ткани живых существ, — протоплазма — вещества, способного видоизменяться чрезвычайно легко и притом разнообразными путями, — образовался в то время, когда теплота земной поверхности достигала такой температуры, при которой высшие органические соединения сделались наиболее неустойчивыми. Молекулярные движения, вызванные теплотой в частичках протоплазмы, не могли бы еще, конечно, повести к непрерывному процессу образования и осложнения органических форм, если бы действующая на органическую материю сила теплоты оставалась неизменной. Но этого, как известно, не было и нет. Количества света — тепла, действующие на организмы, в высшей степени разнообразны. Это разнообразие обусловливается суточными и годичными движениями Земли. Но кроме суточных и годичных колебаний в количествах света и тепла есть еще и другие колебания, завершающиеся в несравненно более громадные периоды времени. Напомним читателю одно место из «Основных начал», напечатанных в одном из выпусков «Сочинений» Спенсера. «Каждая планета,—говорит он там (§ 94),—в течение некоторого продолжительного периода бывает обращена к Солнцу, в эпоху ближайшего от него расстояния сперва большей частью северного полушария, чем южного, а затем, в продолжение такого же периода, большей частью южного полушария, чем северного, — перемежаемость, которая, хотя в некоторых планетах и не при-чиняет заметных колебаний в климате, но на Земле производит эпоху в 21 ООО лет, в продолжение которой каждое полушарие проходит цикл умеренных времен года и крайних, по крайностям их тепла и холода».

Затем само это колебание подлежит еще новому колебанию. 21 000-летний период умеренных и неумеренных климатов представляет некоторое разнообразие в разностях умеренности и неумеренности, и эти разнообразия образуют в свою очередь определенный цикл, завершающийся в еще длиннейшие периоды.

Таким образом, рядом с суточными и годичными изменениями в количествах света и тепла, получаемых организмами,,— изменениями, вызывающими в свою очередь изменения в движениях их составных частиц, — рядом с этими изменениями происходят еще и другие, из которых первое завершается в 21 ООО, а второе — в миллионы лет. «Все растительное и все животное царство подлежит четырехсложному ритму в действиях сил, от которых всего прежде зависит жизнь, — ритму, столь осложненному в его медленном круговороте, что ни в один промежуток времени из этих обширных эпох' действие сил не может быть в точности таким же, каким оно есть в какой-нибудь другой промежуток времени» («Осн. биол.», т. I, стр. 310). Из четырех колебаний количеств света и тепла три последних кроме непосредственного влияния на организмы оказывают еще и косвенное. Они, особенно последних два, изменяют всю совокупность внешних условий, действующих на организмы, перенося их из одной местности в другую. Известны, например, всем и каждому годичные переселения птиц из одной страны в другую и миграции рыб из одной части моря в другую, из соленой воды в пресную и т. п. Совершенно точно так же колебание умерепных и неумеренных климатов то расширяет, то суживает местообитание животных и растений. Хотя эти изменения местожительств весьма медленны, но зато они всеобщи и от их действия уже не уклонится ни один организм. К этим астрономическим причинам, изменяющим внешние условия, дей-ствующие на организм, следует присоединить геологические влияния.

Изменение земной коры изменяет жизненную обстановку всего живого царства. Вследствие изменения наклонений поверхностей (а такие изменения происходят постоянно и непрерывно) и их направления по отношению к Солнцу организмы, живущие на этих поверхностях, постоянно ставятся в новые условия как относительно теплоты, так и относительно стока воды. Огпевые действия (извержение вулканов, поднятие поверхности и т. п.) в свою очередь еще более осложняют эти изменения. Понятно, что все это справедливо но только относительно организмов, живущих на суше, но также и относительно организмов, живущих в воде. В одном месте вода становится глубже вследствие опускания дна, в другом — мельче вследствие его поднятия; минералогический состав подводных поверхностей, на которых растут водоросли и ползают слизняки, повсюду изменяется вследствие периодических приливов и отливов. Наконец, за всяким изменением в очертании береговой линии, за всяким перераспределением в земной коре следуют изменения пли в направлениях, или в скоростях приливных волн, в направлениях теплых и холодных течений.

Все эти изменения в физических свойствах окружающей среды, вызываемые геологическими изменениями, происходят в постоянно новых сочетаниях, с постоянно возрастающей сложностью.

Изменения астрономических условий в связи с изменениями условий геологических вызывают в свою очередь изменения условий метеорологических. Медленные, но постоянные и непрерывные поднятия и опускания материков вырабатывают мало-помалу весьма ощутительные атмосферные разности. Покуда выступившая из-под воды поверхность земли образует небольшие островки, организмы животного и растительного царства находят здесь климаты, свойственные вообще малым пространствам земли, окруженным большими пространствами воды. Когда же путем постепенных поднятий образуются континенты, тогда начинают возникать заметные различия между климатами окраинных и внутренних частей материка; морские и материковые ветры, умеряющие крайности температуры вблизи берегов, перестают влиять на внутренние части. Самые ветры, бывшие сначала довольно однообразны по своим направлениям и периодам, с увеличением материковой поверхности разнообразятся и видоизменяются в ее различных частях. Количество приносимого ими дождя и поглощаемой влажности постоянно изменяется сообразно с близостью моря и особыми свойствами различных частей суши. Наконец, изменение высоты над уровнем моря еще более осложнит все эти влияния. Над горными вершинами скопляются облака, разряжающиеся ливнями дождя и снега. В соседних долинах замечается поразительное разнообразие в число и силе периодических бурь; часто здесь метеорологические условия меняются на расстоянии каких-нибудь нескольких ярдов. Все эти климатические видоизменения, вызываемые геологическими условиями, в значительной степени осложняются медленными, но непрерывными изменениями в астрономических условиях. «Но так как, — замечает Спенсер (т. I, стр. 313), — нет соответствия между геологическими и астрономическими ритмами, то выходит, что то же самое сочетание действий никогда не повторяется. Поэтому действующие силы, которым подлежат организмы каждой данной местности со стороны атмосферических деятелей, постоянно являются в таких сочетаниях, которым еще не было подобных, и вообще эти сочетания [становятся] все более и более осложненными».

Но не одни только геологические, атмосферические и астрономические влияния постоянно видоизменяют и разнообразят условия внешнего существования организмов. Всякое изменение, произведенное ими в том или другом порядке организмов и даже в той или другой отдельной особи, прямо или косвенно отражается на внешних деятелях, окружающих и влияющих на все организмы вообще. Для всякого очевидна та тесная связь, в которой находятся между собой все органические формы каждой данной местности. Потому всякое более или менее значительное изменение, происходящее в одном виде, изменяет и другие виды. Если увеличение тепла или влажности воздуха или состава почвы способствует, например, упадку или процветанию одпого какого-нибудь рода растений, то, само собой разумеется, это будет иметь благоприятное или неблагоприятное влияние па все те состязающиеся роды растений, которые непосредственно не подвергались влиянию изменений в тепле, влажности воздуха или составе почвы. Животные, поедающие семена или листья этого непосредственно видоизмененного или этих посредственно видоизмененных расте-нии, все потерпят изменение в составе своей пищи, и это изменение отразится в свою очередь на хищных животных и на паразитах. Каждое из этих вторичных или третичных изменений становится центром многих других изменений и т. д. Мало того, всякое изме-нение, которому тот или другой внешний деятель подвергает орга- ниам, отражается на самом этом деятеле и изменяет его вторичное действие. Представим себе какую-нибудь массу материи А, состоя-щею из не совсем однородных или даже однородных, но неустойчивых состояний частичек а, Ьу ct d и т. д. Представим себе далее, что на эту массу действует какая-нибудь внешняя сила В. Так как частички а, Ь, с, d лежат не в одинаковом расстоянии от действующей силы, то ее действие на каждую из этих частичек будет различно и каждая из них по окончашш действия (или, правильнее, первого момента действия) приобретет неодинаковую силу. Следовательно, если прежде они были и однородны, то теперь уже они перестали быть такими по отношению к сообщенной им силе. Положим, что частичка а получила силу, равную 1, 6 = 2, с = 3, d=4 и т. д. Очевидно, что различные степепи сообщенной им силы сделают каждую из них более отличной от всей массы, чем это было прежде, или, выражаясь математически, дифференцируют их. Вторичное действие той же силы встретится, таким образом, уже не с силами а, 6, с, d, а с силами а\ б2, с3, dA, — однородная сила Я, встречая разнородные противодействия, сама должна раздробиться, подобно тому как раздробляется волна, ударяя о шероховатую поверхность каменистого берега. Следовательно, действующая сила пе только различно видоизменяет различные части агрегата, пе только дифференцирует их, по и сама дифференцируется под влиянием воздействия дифференцированных частиц, так что в каждый последующий момент своего действия опа будет неодинакова для различных частиц массы. В каждый последующий момент и частицы, подвергаясь действию все более и более разнородной (по степени своей папряженпости) силы, есто- ственпо, должны будут псе болео и более дифференцироваться, Т. 0. все более и более отличаться друг от друга и в свою очередь все более и более видоизменять действующую на них силу. Другим неизбежным последствием действия силы В па агрегат Л будет соединение сходных частей, т. е. имеющих между собой наибольшее родство, и разделение несходных, т. е. находившихся в неустойчивом сочетании. Это, разумеется, только простое проявленпо общего физического закона, в силу которого тело, выведенное из неустойчивого равновесия, всегда стремится прийти в устойчивое. Чем более частички массы будут дифференцироваться, тем необходимее бу-дет для уравновешения их силы с внешней, действующей на них силой прийти им в устойчивое положение, т. е. тем необходимее будет однородному сплачиваться с однородным. Таким образом, интегрирование частиц материи пойдет рядом с их дифференцированием; одно другое вызывает и одно другим обусловливается.

Но представьте же теперь себе, какое разнообразие в диффе-ренцировании и интегрировании частиц материн должно полу-читься, если на нее действует не одна определенная сила, как в нашем примере, а множество сил, одна другую осложняющих, одна другую видоизменяющих, как это и имеет место в действи-тельности. Очевидно, что процесс дифференцирования и интегри-рования, раз начавшись ири таких условиях, будет продолжаться непрерывно, создавая все новые и новые формы организмов, на-чиная с какой-нибудь корненожки и до высших типов млекопитающих. Каждая прибавка нового внешнего деятеля (вследствие тех или других изменений астрономических, геологических и климатических условий) к совокупности прежних будет постоянно видоизменять прежний тип органической формы, производя новое дифференцирование и интегрирование его составных частей; организм, приспособленный таким образом к новым условиям, в свою очередь окажет видоизменяющее влияние и т. д. и т. д. до тех пор, пока вследствие каких-нибудь изменившихся астрономических условий частички органической материи снова придут в те устойчивые сочетания, из которых когда-то их вывела высокая температура нашей планеты, и тогда на охладевшей земле прекратится жизнь, т. е. это вечное дифференцирование и интегрирование частиц материн.

VII

Разбирая разнообразие внешних деятелей органического процесса, мы безразлично употребляли слова «оргапическая материя» и «органическая форма», потому, очень может быть, что в уме читателя возникает вопрос: пе было ли это с пашой стороны некоторым скачком, некоторым произвольным смешением понятий с целыо сгладить ту, по-видимому, пропасть, которая отделяет мир мертвой материи от мира живых форм. В самом деле, мы до сих пор еще имели дело только с массой материи, с агрегатами неустойчивых соединений, с движепием, передвижением, дифференцированием и интегрированием сложных атомов, — но что же такое органическая форма или, точнее, что такое этот организированный, обособленный индивид, эта живая особь, которая стоит на рубеже органического н неорганического мира?

Что такое особь — это вопрос, на который, как справедливо замечает в одном место Спенсер, по мнению многих читателей, очень легко дать ответ. А между тем это один из самых сложных вопросов, до сих пор еще удовлетворительно не разрешенный наукой. Ботаники, например, все еще пе могут согласиться, как следует смотреть на многоосное растение — на дерево с его множеством ветвей и побегов: как на единичную особь или как на совокупность многих особей. Но другие ботаники идут еще далее и даже в одноосном растении но хотят видеть самостоятельной особи и признают за такую только растения, состоящие из одной растительной клеточки и т. п. Животное царство представляет еще большие трудности. У составных гидровых полипов выпоч- ковашпиеся дотеныши продолжают оставаться в непрерывной связи со своим родичем, так что постепенно от одного родича образуется целая куча полипов, имеющих общий пищевой проход, хотя все-таки, несмотря на эту общность желудка, у каждого полипа есть свой отдельный рот и щупальца. Можно ли считать этих полипов за отдельные особи? Или нужно весь полипняк признать за одну индивидуальность? Иногда один или несколько полипов превращаются в плавательпый аппарат, который движется в воде, таща за собой весь полипняк. Таким образом, колония полипов кроме общего желудка получает в этом случае и общий двигательный аппарат. У других животных, например у пекоторых из аспидовых моллюсков, община до такой степени слилась с индивидуальностью своих членов, что группа животных пред-ставляет вид одного сплошного шара, снабженного только несколь-кими ртами и желудками.

Как смотреть на эти общины, как на одну особь или как на группу особей? В некоторых животных общинах (например, в пчельнике, в муравейнике) отдельные особи исполняют специальные функции, к отправлению которых специально приноровлен их организм. Вне общины трудно представить себе возможность их самостоятельного существования. Как их следует рассматривать, как полных или неполных особей? И где та граница, которая отделяет полного особя от неполного? Для избежания всех этих и многих других подобных трудностей некоторые зоологи предлагают считать за отдельную особь полный продукт одного отдельного оплодотворенного зародыша независимо от того, будет ли этот продукт организован в одну массу или в несколько вполне или отчасти независимых масс. С этой точки зрения животные, как бы они не были обособлены одно от другого, должны считаться за одну особь, если только все они вышли из одного яйца. Но такая точка зрения ведет к новым трудностям и совершенно противоречит общепринятому понятию об особи. Есть, например, одно маленькое животное из породы внутренностных, которое называется двуустом; из яичка этого двууста образуется грубо сформированное существо, или, правильнее, вещество, известное под именем королевского желтого червя. По мере того как этот червь растет, большая часть его внутренней субстанции превращается в других маленьких животных, так называемых церкариев; это превращение продолжается до тех пор, пока весь червь не обратится в мешок, наполненный этими животными. Тогда он лопается и церкарии выходят на свет божий совершенно обособленными индивидами. Что же тут следует считать за отдельную особь? С точки зрения только что приведенного определения не только каждый церкарий не есть отдельная особь, но и все они в совокупности еще не составляют особи; червь со всем его потомством — вот будет особь. Понятно, что такое определение слишком уже узко,— читатель сам легко в этом убедится несколько ниже, когда мы будем говорить о генезисе, т. е. размножении органических форм.

Казалось бы, что эти трудности легко устранятся, если мы согласимся прилагать слово особь лишь к тем организмам, которые имеют способность производить себе подобных, т. е. в которых заключается продукт зародыша. Но, замечает Спенсер (т. I, стр. 148), при таком воззрении мы натыкаемся на новые неразрешимые трудности. Что сказать, например, о пчеле-работнице? Здесь весь продукт зародыша агрегирован в одном организме, но этот организм не имеет способности к воспроизведению себе подобных. Маленький организм тли образует лишь бесконечно малую часть всего зародышевого продукта, а между тем он одарен способностью к воспроизведению. Будет это особь или нет? Мало того, если в понятие особи входит понятие о полном зародышевом продукте, то ни один самец и ни одна самка, взятые в отдельности, не составляют полной особи.

Наконец, если, держась общепринятого воззрения, мы будем называть особью всякое конкретное живое целое, то тут возникают новые вопросы и недоразумения. Что такое конкретное живое целое? Есть растения и животные, размножающиеся почкованием.

Молодой организм, выпочковавшийся из родительского организма, постепенно переходит из состояния полной неразличимости от родича в состояние полной различимости. На какой же стадии развития он становится особью? Если мы назовем его особью только тогда, когда он отделится от родича, то что сказать о тех организмах, которые никогда вполне не отделяются от него?

Ввиду всех этих трудностей, ясно показывающих, как неудовле-творительны и неопределенны общепринятые представления об особи, Спенсер полагает, что всего лучше для удовлетворительного разрешения этого вопроса обратиться к известному уже нам опре-делению жизни и признать за особь всякий центр, всякую ось, проявляющие признаки жизни. Чтобы избежать всех тех несооб-разностей, к которым ведет то или другое из разобранных здесь определений особи, всего рациональнее, по его мнению, считать за такую «каждый центр и каждую ось, которые способны независимо обнаруживать то непрерывное приспособление внутренних отношений к внешним, которое составляет Жизнь» (т. I, стр. 150).

Конечно, н это определение может подать повод к вопросам и недоразумениям. Подчеркнутое нами слово «независимо» едва ли имеет слишком точный смысл. Притом такое понятие об особи далеко не соответствует общепринятому, так как с этой точки прения не только каждый отдельный полин тех полипняков, примеры которых мы привели выше, но даже каждый побег, каждая почка растения должны признаваться за отдельную особь. Однако за всем тем это определение так широко и полно, что оно не исключает ни одного из общепринятых определений и едва ли не лучше всего удовлетворяет требованиям логики. А уж если логика не может быть примирена с общепринятой рутиной, то, конечно, разумнее приносить последнюю в жертву первой.

Став на эту логическую точку зрения, мы уже не вправе искать никаких слишком ясных и определенных различий между такими терминами, как «органическая материя» и «органическая форма». На первых стадиях органического мира первая почти неразличима от второй. Самые низшие живые существа, строго говоря, совсем пе могут называться организмами, потому что в них нет никаких различий в частях, никаких признаков организации. «Называть их формами жизни, — говорит в одном месте Спенсер (Прилож. к т. I, стр. 361),—это почти злоупотребление языка: очертания их, если они различимы (и то, конечно, с иомощыо микроскопа), не только слишком не специфичны для описания, но постоянно меняются и никогда не бывают одинаковыми ни в двух различных особях, ни дважды в одной и той же. Даже слово «тип» подходит но вполне, так как мало постоянства в их родовых признаках: сообразно с окружающими условиями они претерпевают изменения то одного рода, то другого».

Вот благодаря этой-то именно способности видоизменяться под влиянием окружающих условий и воздействовать на них из мелких и неустойчивых частичек протоплазмы путем медленного и незаметного процесса механического уравновешения сил сложились те конкретные, ясно определенные, строго очерченные формы с дифференцированными частями — формы, в которых мы уже не видим теперь никакого сходства с их родоначальным прототипом. Теперь, когда мы рассмотрели факторы органического про-цесса н отдали себе отчет в том существенном и единственном признаке, который отличает органическую массу от неорганиче-ской, перед нами возникает вопрос: действительно ли этот признак, будучи существенным и единственным для отличия органической материи от неорганической, так же существен и единствен и для отличия мира мертвых форм от мира живых форм? Иными словами: действительно ли все главнейшие жизненные явления, отличающие определенный организм от неорганических форм, могут быть объяснены простым механическим процессом уравновешения физических сил, подчиняющимся тому общему физическому закону, по которому каждая масса и каждая частичка, выведенные из положения неустойчивого равновесия, стремятся прийти в положение равновесия устойчив О го Iі

Наиболее общие признаки, отличающие в представлении большинства людей органическую форму от неорганической, заклю* чаются, как известно, в том, что первая в противоположность второй (хотя, конечно, это справедливо только относительно организмов более или менее уже определившихся) растет (т. е. возрастает в массе), развивается (т. е. возрастает в структурном отношении), питается и размножается. Могут ли же быть все эти явления — рост, развитие, питание и размножение — выведены из объясненного выше механического закона?

Начнем с роста.

«Может быть,—говорит Спенсер (т. I, стр. 77), —самое широкое п наиболее известное наведение Биологии есть то, что организмы растут. Эта характеристическая черта так постоянно и так резко обнаруживается растениями и животными, что неосторожно принимается за их особенность, но на самом деле это неверно. При надлежащих условиях увеличение в объеме происходит и в неорганических агрегатах, так же как в органических. Кристаллы растут и часто гораздо быстрее, чем живые тела. Там, где потреб-ные материалы доставляются в требуемых формах, рост может быть замечен и не в кристаллических массах; примером может служить грибовидное накопление угля па светильне нагоревшей свечи. В неизмеримо большем размере рост проявляется в геоло-гических формациях: медленное накопление отлагающихся осад-ков в пласт не отличается от роста в его самом обширном смысле».

Наконец, если мы обратимся к небесным телам, то увидим то же самоо: и они переходили постоянно в конкретные формы посредством роста. Одним словом, рост не есть какое-нибудь специфическое свойство органических форм, нет, он имеет всеобщий, универсальный характер; и в нем следует видеть не нечто такое, что разъединяет царство органической природы от царства неорганической, а напротив, нечто такое, что их связывает, соединяет, обобщает. Но самый процесс роста и там и здесь совершенно одинаков. Как растет кристалл? Атомы, смешанные в растворе, дифференцируются под влиянием известных внешних условий и некоторые из этих дифференцированных атомов соединяются между собой в неразрывные твердые сочетания; к образовавшемуся таким образом одному кристаллику интегрируется другой, третий и т. д., пока все атомы, способные к этому интегрированию, не сплотятся в одно твердое тело, а остальные — в растворяющую жидкость.

Как растет дерево? Атомы его вещества точно так же интегрируют сродные им атомы вещества, окружающего его, п вследствие этого объем дерева постоянно возрастает. Как растет животное? Атомы его тканей интегрируют тождественные им атомы окружающей его материи: воды, воздуха и собственно так называемой пищи. В низших животных это интегрирование совершается путем непосредственного всасывания через наружную оболочку кожи, в высших — с помощью пищеварения. Но и в том и в другом случае сущность процесса одна и та же. Сродные атомы окружающего вещества, выведенные той или другой силой (напомним читателю процесс питания растения, разобранный в одной из предыдущих глав) из равновесия, стремятся соединиться с тождественными им атомами растущего вещества, которое получает через это новую силу для противодействия давлению внешних сил, т. е. для сохранения равновесия между своими частицами.

Но есть, однако, по-видимому, одно существенное различие между ростом органической и неорганической форм. Рост неорганической формы (но крайней мере неопределенный род агрегации), по-видимому, не имеет никакой определенной границы, рост же органической формы имеет. Как объяснить с механической точки зрения это различие? Мы уже видели, что растения и животные состоят главным образом из веществ, находящихся в состоянии неустойчивого равно-весия, и что в такое состояние эти вещества были приведены действием сил солнечного лучеиспускания. Но сила неуиичто- жаема: перелившись, так сказать, в неустойчивое равновесие коллоидных и кристалл о иди ых веществ, она находится в них в скрытом состоянии. Когда же эти вещества приходят в неподвижное устойчивое равновесие (под влиянием других сил), т. е. рас-полагаются, тогда они развивают эту скрытую силу и вот в этом-то и состоит «расход сил» организованных тел. Таким образом, азот-ные и углеродные вещества, принимаемые в пищу и уподобляемые коллоидными веществами организма, исполняют двоякую задачу: они служат и непосредственным материалом для роста н источни-ком органической силы, которую они развивают при своем разло-жении; чем больше их тратится для порождения силы, тем, очевидно, менее остается для роста. Но количество пищевых веществ, которые организм может себе уподобить, огрщичено пространством усвояющих их тканей, и вещество, идущее в рост, не может превышать того избытка, который остается неразложен- ным по произведении всех движений, совершаемых организмом. Между деятельностью организма (тратой сил, выделяемых при разложении коллоидных веществ) и его ростом существует, следо-вательно, постоянный антагонизм: чем сильнее первая, тем слабее будет второй, и наоборот. С другой стороны, всякое увеличение роста увеличивает трату сил, и, таким образом, само себя останав-ливает. Взрослый человек тратит больше сил, чем ребенок, потому он не может расти так быстро, как ребенок, и, достигая известных размеров, его рост совсем останавливается. Каким же механиче-ским законом это нужно объяснить? Тем же, на который мы уже раз и ссылались в начале статьи. В толах одинаковой формы массы изменяются пропорционально кубам, а силы пропорционально квадратам объемов. Представим же теперь себе, что животное, имевшее год тому назад один фут высоты, выросло до двух футов. Следовательно, оно сделалось в восемь раз тяжелее, т. е. оно должно выдерживать в восемь раз сильнейшее притяжение и при произведении и остановке каждого из своих движений преодоле-вать в восемь раз большую инерцию. Между тем сократительная сила и сила сопротивления мышц и костей стала только в четыре раза больше, так как она увеличилась не пропорционально кубам объема, а пропорционально площадям поперечного сечения мышц и костей. Итак, способность животного уравновешивать внешние действующие на него силы учетверилась, а силы, которые оно должно преодолевать, стали в восемь раз больше. Чтобы поднять, например, свое тело на данное пространство, его мышцы должны, следовательно, сокращаться с двойным против прежнего напря-жением, т. е. потратить вдвое больше вещества. Количество уподоб-ляемого вещества, как мы выше сказали, определяется простран-ством поверхности поглощающих тканей. Но в телах трех измерений поверхности изменяются как квадраты объемов, а масса (тяжесть) — как кубы; поэтому поверхность поглощения сделалась в четыре раза больше, между тем как тяжесть, которая должна быть приведена в движение поглощенным веществом, увеличилась в восемь раз. Таким образом, если год тому назад поверхность поглощения могла принять пищи в два раза больше, чем это было нужно для расхода, т. е. для приведения в движение тяжести животного, то теперь вся эта пища пойдет в расход сил и для роста ничего не останется. И как бы велик ни был в течение первой поры жизни организма избыток уподобления пищи над ее расходом, но так как ряд чисел, возрастающих как кубы, всегда рано или позд-нее возьмет перевес над рядом чисел, возрастающих как квадраты, то очевидно, что организм должен наконец достигнуть предела, при котором этот избыток уподобления понизится до нуля,—это и будет предел роста.

Но этот общий закон находится, по-видимому, в противоречии с тем общеизвестным фактом, что в растительном царстве рост ограничивается только смертью. Однако это противоречие только кажущееся. Растения представляют собой по преимуществу собирателей и только в очень слабой степени расточителей пищи. Пища окружает их таким образом, что они могут всасывать ее без всякого усилия, потому что жизненные процессы имеют в ре-зультате почти исключительно прибыль. Их трата с увеличением роста не возрастает пропорционально кубам, а уподобление все- таки продолжает увеличиваться пропорционально квадратам, сле-довательно, нет ни малейшей причины для остановки его роста. Если бы он вздумал остановиться, то тогда бы это было действи-тельным противоречием объясненному здесь закону.

Жизнь каждого рода животного требует известного среднего количества работы, часть которой идет на собирание или ловлю пищи, часть на измельчение и жевание ее, часть на последующие процессы, потребные на дифференцирование питательных атомов. Количество это, очевидно, зависит от того, обильна пища или пет, подвижна она или нет (т. е. в каком сочетании находятся ее атомы), легко или трудно ее добывать и т. п. Потому у животных одного и того же вида с одинаковым образом жизни сохраняются более или менее определенные и постоянные отношения между накоплением и тратой, а следовательно, и постоянный предел роста. Тогда как у животных, принадлежащих к различным видам, с различной обстановкой жизни, естественно, установятся неоди-наковые отношения между пищей, идущей в рост, и пищей, иду-

щей в расход на движение, а следовательно, и предел роста будет у них неодинаков.

Таким образом, простой механический закон совершенно удовлетворительно объясняет нам как то, что все животные имеют предел роста, так и то, что этот предел различен у различных видов и родов. Если мы прибавим еще к этому влияние закона наследственности, т. е. стремление частичек зародыша организи- роваться в форму родича (о чем мы будем говорить ниже), зависимость размеров этой формы от размеров зародыша, то для пас станут вполне понятными все те кажущиеся отступления от общего правила, с которыми мы встречаемся иногда на практике. Бык, например, гораздо больше овцы, а между тем они едят одну и ту же траву и репу и получают эту пищу с одинаково малым расходом силы. Но зато и жизнь быка начинается с большим запасом скрытых сил, чем жизнь овцы. Этот-то даровой запас и дает ему возможность расти скорео и достигать больших размеров, нежели овце (подробности см. т. I, стр. 92—94).

IX

Определив в общих чертах механический закон роста, нам ближе всего перейти теперь к процессу структурного развития. Развитие — это бесспорно один из самых решительных признаков, отличающих органическую форму от неорганической, но мы уже знаем, от чего зависит это различие. Материя, нз которой сла-гаются организмы, только том и разнится от материи неорганических форм, что ее составные атомы, выведенные высокой темпе-ратурой из устойчивого равновесия, находятся в состоянии подвижного равновесия и потому в высокой степени чувстви-тельны к действиям внешних сил. Но достаточно ли одного этого условия, чтобы объяснить весь процесс структурного развития организмов?

693

20 П. Н, Ткачев, т. і

Представим себе массу органической материи, находящейся в коллоидальном, т. е. студенообразном, состоянии. Ее частички находятся в подвижном равновесии; каждая из них для сохране-ния этого равновесия имеет ту силу, которая была ей первона-чально сообщена теплотой; но постоянное давление внешних деятелей стремится вывести ее из подвижного равновесия; если бы в окружающей ее среде пе было никаких ей сродных частиц или если бы эти частицы не находились подобно ей в неустойчивом равновесии, то, конечно, она не могла бы выдержать напора внешних сил — подвижное равновесие было бы нарушено и наступило бы прекращение частичного движения материи, т. е. то, что называется смертью. Но не таковы, как известно, условия, при которых начинается и продолжается органическая жизнь. Частички мате-рии окружены сродными им частичками облегающего их вещества, имеющими стремление (в силу физического закона притяжения) соединиться с ними. Это соединение взаимно притягивающихся атомов увеличивает силу, а следовательно, увеличивает способ-ность частичек материи поддержать свое подвижное равновесие, дать отпор действующим на них внешним силам. Так как элементы окружающего массу вещества только и дают ей возможность жить, т. е. сохранить подвижное равновесие своих частиц, и так как только те частицы и могут в ней сохраниться, которые находят сродные себе частицы в скружаюіцей среде, то, разумеется, эта

предположенная нами масса первоначально по составу и весу своему решительно ничем не будет отличаться от облегающего ее вещества. За немногими исключениями низшие животные и растительные формы, обитающие в воде, почти исключительно состоят из воды ц их удельный вес почти равняется удельному весу воды. Если их вынуть из воды и высушить, то останется одна только пыль. Но если в коллоидной органической массе под влиянием действующих внешних и внутренних сил образовались более или менео устойчивые твердые органические соединения, то для поддержания между ними необходимого равновесия, для отпора внешним силам одной воды будет уже недостаточно; но в воде есть многое множество сродных им органических частиц; притяги-вая к себе эти частицы, они будут увеличивать свою силу, а следо-вательно, и свое влияние на целую массу вообще. Вследствие этого масса по своему составу и весу все более и более будет отличаться от воды. Если вместо воды предположенную нами массу окружают не однородные, а более или менее разнородные вещества, например земля и воздух, то, разумеется, притягиваемые ею частицы будут отличаться большим разнообразием, чем то, которое было возможно в воде; отсюда и ее составные элементы будут очень мало походить на землю и воздух, среди которых она живет. И действительно. «Высшие водные растения, как и высшие водные животные, обладая большей стойкостью вещества, — говорит Спенсер (т. I, стр. 104), — содержат также большую пропорцию органических элементов и поэтому в химическом отношении сильнее отличаются от окружающей их среды». Переходя же к высшим классам организмов — земным растениям и сухопутным животным, мы находим, что в химическом отношении они имеют мало общего и с землей и с воздухом. То же нужно сказать и об удельном весе, что, впрочем, понимается само собой. Чем разнообразнее будут элементы предположенной массы и чем сильнейшее противодействие внешним силам придется ей оказывать, одним словом, чем большему движению и передвижению будут подвергаться ее частицы, тем, очевидно, большее количество теплоты будет развиваться внутри ее. Едва ли нужно подтверждать это ссылкой на примеры. Температура водных животных, как известно, очень мало превы-шает температуру окружающей их воды: у беспозвоночных водных животных она превышает температуру воды менее чем на один градус; у позвоночных — на 2 или на 3 и только у некоторых рыб почти на 10 градусов. У млекопитающих и птиц внутренняя температура превышает температуру воздуха на 70, 80, 90 и даже 100 градусов.

Таким образом, органическая коллоидная масса по мере дей-ствия на нее внешних сил обнаруживает стремление дифферен-цироваться от окружающей ее среды как по своему составу, так и по весу, и по температуре. Это первое жизненное явление, вполне объясняемое простыми физическими закопа[ми]. Рядом с диффе-ренцированием от окружающей среды идет дифференцирование частей массы, и внутренние и внешние части массы, которые непосредственно соприкасаются с окружающей средой, очевидно, подле-жат несколько иному влиянию внешних деятелей, чем те, которые не соприкасаются с ней. Это столь же справедливо относительно органических, как и неорганических масс. Внешняя сторона последней точно так же всегда дифференцируется от внутренней либо окислением, либо высыханием, либо действием света и т. п.

Так как поверхностный слой подлежит более разнообразным и сильным влияниям внешних сил и подвергается постоянному тре-нию, то его частички скорее приходят в более плотные соединения, имеющие вид гладкой перепонки, облекающей массу. Частицы массы, непосредственно прилегающие к всосанной пище, очевидно, находятся под иными влияниями, нежели остальные частицы, как соприкасающиеся, так и несоприкасающиеся с окружающей сре-дой. Таким образом, около пищевых веществ неизбежно [должен] дифференцироваться другой слой частиц, который будет отличаться и от слоя наружного, и от остальных внутренних частей массы.

Этот слой, облегая питательные вещества, вошедшие в массу, в свою очередь подлежит тоже различным влияниям, зависящим от того, что пища, двигаясь внутри его, изменяет свой характер и расположение своих частиц. В каждой части этого трубообразного слоя частицы пищи вследствие законов притяжения и химического сродства подвергаются некоторым изменениям и потому оказывают неодинаковое влияние на различные его части. Вследствие этого первоначально однородная поверхность иищеприемного канала преобразовывается в разнородную и таким образом в нем происхо-дят те дифференцирования, которые дают начало органам пищеварения и измельчения пищи. В частицах массы, лежащих между слоем, составляющим кожу, и слоем, образующим ишцеприемный канал, под влиянием движения притягиваемых ими частиц пищи и вообще обмена жидкостей с другими частями, очевидно, тоже должны образоваться некоторые перемещения и некоторое диффе-ренцирование. Если в какой бы то ни было органической массе происходят изменения в различно обусловленных частях, то между содержащимися в них жидкостями должны возникнуть осмотиче-ские токи11, и движение жидкостей будет происходить до тех пор, пока сохраняется между жидкостями различие. Этот простой физический закон есть первая и главная причина перераспределе-ния в массе жидкостей, всосанных ею извне. Давление жидкости (воды), омывающей массу и всегда менее плотной, чем жидкости, находящейся внутри ее, еще более усиливает это перераспределе-ние, растягивая таким образом упругие части массы и через это ускоряя движение жидкостей внутри ее. Те части массы, которые имеют более сродства с движущимся внутри ее веществом, будут сильнее его притягивать и через это постепенно образуются более или менее определенные токи в различные части массы. Жидкость, несколько раз прошедшая в одном и том же направлении, оче-видно, будет стремиться и всегда идти по этому направлению, так как здесь она встречает себе всего менее препятствий от трения. И вот таким образом в массе взятого нами органического вещества образуются некоторые едва заметные ложбины или каналы, которые под влиянием жидкостей, действующих на их поверхност-ные частицы, превращаются в сосуды с упругими стенками.

20

595Впрочем, у низших животных эти каналы еще не выложены никакой перепонкой и представляют просто пустоты, проходящие в мясе. Такова, например, сосудистая система у слизнякообразных и многих слизняков («Осн. биол.», т. И, стр. 256). В простейших из этих типов питающая жидкость, поглощенная внутрь полости пищеприемного мешка, с каждым изменением в положении суще-ства прогоняется в этом мешке туда и сюда и одновременно напол-няет некоторые из этих пустот или ложбин, открывающихся

в этот мешок и проходящих через всю массу. Дифференцирование в органической массе сосудистой системы создает постоянство и правильность в движениях питательных веществ и, облегчая рост и развитие организма, еще более способствует дифференцированию его частей. Упругие стенки сосудов постоянно стремятся вытеснить жидкость п, естественно, гонят ее именно к тем местам, где встре-чается наименьшее сопротивление ее выходу, т. е. к тем частям массы, где она наиболее отвлекается ради роста или расхода на какие-нибудь отправления. Нам, конечно, нет здесь возможности следить за всеми 9TH[MHJ разнообразными дифференцированиями частей и их отправлении; читатель, интересующийся этим предметом, может найти интересные подробности относительно дифференцирования внутренних и внешних тканей растений и животных во второй части «Оснований] биологии», стр. 174—281. Мы ограничимся только указанием в общих чертах на начало дифференцирования нервных путей, на образование в этой органической массе тех элементов, присутствие которых в животном так резко отличает его от растения, делает из него существо самопроизвольно движущееся, чувствующее и мыслящее, далее на дифференцирование мышц и костей.

Как происходят нервы? В каком отношении находятся их свойства к свойствам протоплазмы, из которой вообще образуются ткани? Каким образом нерв дифференцируется из этой протоплазмы одновременно с прочими тканями?

Как пи любопытны эти вопросы, замечает Спенсер (т. II, стр. 268), «но положительных ответов на них трудно ожидать. Все, что можно сделать, — это указать ответы, кажущиеся возможными. Что способность, специально проявляемая нервом, в слабой степени присуща протоплазме, — это очевидно. Саркода 12 корненожки и вещество неоплодотворенного яйца проявляют движения, из которых необходимо следует, что у них стимул распространяется из одной части в другую; и в лишенном нервов теле полипа мы замечаем медленное передвижение и распространение сокращения, вызванного прикосновением к щупальцу, — сокращения, застав-ляющего заключить, что стимул, причиняющий сокращение, пе-редается из одной части в другую».

Причину этого явления следует искать в крайней неустойчивости коллоидных веществ, из которых состоит протоплазма. Движение одной частички их сразу же сообщается другим. Грэам показал, что часто достаточно одного прикосновения к веществу, находящемуся в коллоидном состоянии, для того чтобы преобразовать всю его массу. Следовательно, изменение молекулярного состояния, раз начавшееся в одном конце, будет распространяться вплоть до другого. Нарушение частичного распределения, вызванное в какой-нибудь части предположенной нами выше органической массы, вызванное внутренними или внешними деятелями, произведет непременно некоторое изменение в некоторых наименее устойчивых коллоидах; изменения пойдут волной и в другие части массы. По каким же путям оно пойдет? Очевидно, по тем, где встретит наименее препятствий, т. е. где находится наибольшее число частиц, способных легко изменяться под влиянием диффун- дирующегося частичного движения, не поглощая его в слишком значительном количестве. Частицы более или менее устойчивые нелегко станут распространять это движение, так как им самим нужно будет поглотить его слишком много, чтобы прийти в колеба- тельное состояние, и для передачи почти ничего не останется. Частицы неустойчивые, но потребляющие много движения на изменение своих собственных состояний тоже будут плохими про-водниками сообщенного им стимула. Напротив, частицы неустой-чивые и при изменении своих состояний не только не поглощаю-щие, но еще развивающие новое движение, будут всего лучше благоприятствовать распространению начавшего частичного волнения; они станут передавать сообщенный им стимул не только не ослабив, но еще усилив его. Итак, движение, сообщенное внутренним или внешним стимулом одной из коллоидных частичек нашей массы, распространится в массе, но в различных направлениях. При новом стимуле волна движения естественно должна пойти по тем же направлениям, наиболее благоприятствующим ее распространению. Заметим при этом, что каждое новое движение по этим путям будет встречать все менее и менее препятствий, так как число частиц, способных передавать его, будет увеличиваться. За каждой тканью, говорит Спенсер (т. II, стр. 270), нужно признать «способность выстраивать из приносимых к ней материалов частицы одного типа с теми, из которых она сама состоит. Это построение подобных частиц объясняется, по-видимому, тем, что новые, доставляемые кровью составные части стремятся вступить в движения, изохронные с движениями одинаковых с ними составных частей ткани, чего они могут достигнуть единственно сочетанием в одинаковые сложные частицы. Они необходимо должны стремиться к состоянию равновесия; это состояние равновесия — конечно, подвижного — должно быть таким, при котором они совершали бы свои колебания в равные времена с соседними частицами, а для того, чтобы совершались такие колебания, опи должны распасться на группы, тождественные с расположенными вокруг них группами». Этот общий закон, справедливый относительно роста и восстановления тканей, объясняет и тот факт, почему «волна частичного нарушения, проходя по ряду смешанных между собой, тесно сродных по составу коллоидов», влияет не только на те частички, которые способны легко преобразовываться и передавать сообщенное им движение, не расходуя его на это преобразование, но и на соседние с ними частицы, которые до тех пор не были к этому способны. Чтобы сохранить подвижное равно-весие с первыми, эти последние перерасполагаются именно так, как это нужно для приобретения той способности или того свойства (изомерности) 13, которого им недоставало.

Таким образом, с каждым новым движением линии его путей будут все более увеличиваться и определяться и, подобно объясненному выше дифференцированию сосудистой системы, преобразуются в нервные нити, дадут начало дифференцированию нервной системы.

Но представим теперь себе, что взятая нами органическая масса уже несколько дифференцировалась; когда в частях первоначально одноформенной массы, имевшей одно общее отправление, происходит дифференцирование отправлений, то совершающиеся в этих частях частичные изменения, как и самые отправления, будут до некоторой степени дополнительными друг к другу. Та дифференцированная часть общего отправления, та особая форма частичного притяжения, которые утрачиваются одной дифференцировавшейся частью целого, усваиваются другой. Если частичное движение, свойственное прежде обеим частям (покуда они еще не дифференцировались), разделится на два дополнительных друг к другу рода частичного движения, оба движения будут стремиться к взаимному уравновешению; и чем больше будет таких ДРУГ друга дополняющих движений, т. е. чем более дифференцируются части целого и его отправления, тем сложнее и труднее станет это уравновешение. «Особенность частичного движения, распространяющегося из каждого органа, должна быть нейтрали- зирована какой-нибудь противоположной особенностью в общей сумме частичных движений...» (стр. 288, т. II). «Во всех разнообразно измененных частичных движениях из различных частей плюсы и минусы должны взаимно уничтожиться». Несколько движений, стремящихся к взаимному уравновешению, непременно должны встретиться в одной какой-нибудь точке,— так образуется первый нервный узел; но частичные движения различны по своей силе и направлению, потому не каждое из них найдет здесь уравновешивающее его дополнение: если какое-либо частичное движение, дойдя до этого центра, не уравновесится встреченными здесь движениями или если при его содействии здесь произойдет такое среднее равнодействующее движение, которое в свою очередь должно быть уравновешено, то, конечно, эти неуравновешенные движения пойдут далее до встречи со своими дополнительными движениями; таким образом, нервные нити сходятся в нервные центры, из них снова расходятся, образуют новые центры или узлы и т. д., т. е. нервная система вместе с дифференцированием частей организма будет все более и более обособляться и вырабатываться.

Впрочем, замечает Спенсер, эта гипотеза еще не объясняет всех фактов. «Она оставляет в стороне происхождение и отправления узлов, рассматриваемых как нечто более чем связующее звено соединения между нервами» (стр. 289, т. II).

Исследуя происхождение мышечной ткани, Спенсер приходит к тому же главному выводу, к которому он пришел, исследуя происхождение нервов. Сократимость, как и раздражимость, свойственны протоплазме. Д-р Рэнсом показал, что различные деятели, возбуждающие и задерживающие нервно-мышечные движения у развитых животных, возбуждают и задерживают движения в протоплазме яйца. Выше мы видели, чем обусловливается раздражимость коллоидов протоплазмы; тем же самым их свойством — изменять свои состояния под влиянием внешнего стимула — вызывается и их сократимость. Только в первом случае мы имеем дело с такими их частицами, которые при своем изомерном изменении не изменяют своего объема, а потому сообщенное им движение передают без всякого расхода (изменение объема всегда вызывает некоторый расход силы, следовательно, если бы их объем изменялся, то они должны бы были поглощать на внутреннюю работу часть сообщенного им движения); во втором же случае — с такими частицами, которые, приходя в изомерное состояние, уменьшаются в объеме. Это уменьшение в объеме и составляет то, что мы называем сокращаемостью мышцы. Коллоид, сократившийся при изменении своего состояния, утрачивает ту силу движения, которая поддерживала его частицы в неустойчивом равновесии. Частицы его приходят в более устойчивое расположение. Чтобы привести их снова в прежнее состояние, им нужно возвратить утраченное ими частичное движение. Это достигается питанием, т. е. поглощением мышцей безазотистых веществ. Безазотистые вещества, превращаясь в жидкостях, развивают только силу тепла, но «если же превращение совершается в какой-нибудь деятельной ткани, поглотившей вещество, то порождаются частью теплота, частью другая сила, подобно тому, как уголь при обыкновенном сожигании развивает почти одну теплоту, при сожигании же в печи паровой машины часть его теплоты превращается в механи-ческое движение». Таким образом, при потреблении своем в тканях безазотистые элементы пищи выделяют значительное количество частичного движения. Из выделяемого ими частичного движения возвращается частичное движение, израсходованное сокративши-мися коллоидами. Вследствие этого частицы коллоидов снова при-ходят в то неустойчивое состояние, при котором коллоид может проявлять свои изомерные свойства. Но что же обусловливает рост коллоидной массы, обладающей способностью сокращаться, что дифференцирует это сократимое вещество от остальных колло-идов? То же самое, что вызвало рост и дифференцирование нерв-ной массы. «Данная часть, — говорит Спенсер (т. II, стр. 274),— недифференцированной ткани, в которой преобладает коллоидное вещество, сокращающееся при изменении, будет во время каждого из этих изменений стремиться к образованию из других диффун- дированных в ней коллоидов частиц собственного типа, причем каждый толчок изомерного преобразования будет способствовать стремлению этих коллоидов вступить в единение с окружающими. Таким образом, постоянные сокращения будут благоприятствовать росту сокращающейся массы и ускорять дальнейшее ее дифференцирование и интегрирование».

Образование костной массы Спенсер, согласно со своей общей точкой зрения, объясняет такой гипотезой: представим себе, гово-рит он, гибкую трость, оба конца которой поддерживаются под-порками, а посредине привешен какой-нибудь груз. Трость согнется в сторону груза, и, следовательно, волокна на ее выпуклой стороне растянутся, а на вогнутой сожмутся. То же самое произойдет с гибкой хрящеватой массой, если на нее будет давить какая-нибудь тяжесть; кровеносные сосуды, находящиеся на выпуклой поверхности согнутого хряща, вытянутся и вытеснят из своих стенок часть питательной жидкости. Сосуды на вогнутой стороне сожмутся хрящом, и это сдавливание вызовет опять-таки избыточное выпоте- ние питательных соков. Таким образом, каждое лишнее напряжение дает хрящу лишний запас материалов для роста; и та его, часть, которая, будучи способнейшей, сгибалась всего более, перестанет быть слабейшей, давление уже не будет оказывать на нее прежнего действия. Количество питания наибольшее в том месте, где происходит наибольшее гнутие, установит в каждой его части равновесие между сопротивлениями и напряжениями. По этой гипотезе отвердение — результат избыточного питания — должно начаться с периферий и от них уже идти к центру, так как наиболее сильные напряжения выдерживаются внешними слоями хрящевой массы. И наблюдения действительно показывают, что так именно оно и бывает. Каковы бы ни были напряжения: продольные или поперечные, крутящие или смешанные, они все- таки сильнее будут действовать на внешние части кости, чем на внутренние, и, следовательно, первые всегда будут плотнее вторых.

Конечно, как замечает и сам Спенсер, этим механическим способом нельзя объяснить происхождение всех костей: кости черепа и разнообразные накожные кости возникли, вероятно, иным путем, именно путем естественного подбора. «Мы знаем, — говорит Спен-сер (т. II, стр. 267),—что от времени до времени происходят костные отложения в таких местах, где обыкновенно их не бывает; и такие первоначально ненормальные отложения, если они проис-ходят в таких местах, где присутствие их до некоторой степени выгодно, легко могут быть упрочены и усилены выживанием приспособленнейших». Этот «естественный подбор», дающий воз-можность упрочиваться и развиваться какой-либо случайно обра-зовавшейся части организма, если эта часть обеспечивает ему несколько лишних шансов в борьбе за существование, — этот естественный подбор играет очень важную роль в процессе струк-турного развития органических форм. Дифференцирование их частей только в самых общих чертах может быть объяснено из непосредственного приспособления организма к действующим на него внешним силам; в частностях же и деталях его, по всей вероятности, следует отнести на счет косвенного уравновешения. Случайно, т. е. под влиянием каких-нибудь частных, местных, более или менее исключительных условий, образовавшееся изменение, какой-нибудь новый придаток на внешней стороне кожи, ітакое- нибудь затвердение и т. п. передается по наследству, развивается и укрепляется в потомстве; если этот придаток, это затвердение значительно облегчают борьбу за существование, то естественно, что организмы, снабженные им, постепенно выживут те однородные организмы, которые его не имеют. Таким образом, частный признак, исключение, аномалия, превратится в родовой признак, в общее правило, в норму.

Это заключение, вполне допускаемое Спенсером, приводит нас к другому вопросу: к вопросу о роли косвенного уравновешения в процессе органической жизни. Иными словами, к вопросу о том, каким образом механическая теория Спенсера может быть применена к дарвиновской теории естественного подбора? Как она объясняет принцип наследственности? В свою очередь этот вопрос сводится к другому: к вопросу о генезисе или размножении органических форм. Механическая гипотеза Спенсера проливает на этот вопрос много света. Правда, как мы увидим ниже, сама эта гипотеза требует для своего объяснения новых гипотез и гипотез, подстав-ляющих один X вместо другого, но при настоящем состоянии биологии и при теперешнем несовершенстве наших орудий наблю-дения от нее и нельзя, быть может, ничего более требовать. Во всяком случае факт, гипотетически ею допущенный, не проти-воречит научным данным и сам по себе не представляет ничего слишком неправдоподобного. Не выходя из пределов возможного, мы легко можем представить его себе и, раз его допустив, мы получим удовлетворительное объяснение самым, по-видимому, непонятным, странным и друг другу противоречащим явлениям. Мало того, мы увидим далее, что гипотеза Спенсера не только объяснит нам множество интересных биологических фактов, — она даст еще нам ключ к объяснению многих в высокой степени важ-ных явлений общественной жизни и даже если не к решению, то к более разумной постановке главнейших социальных вопросов. Потому мы подробнее остановимся на ней м.