ПРЕДИСЛОВИЕ

Социальная наука, понимаемая в обширном значении этого слова, т. е. в смысле изучения явлений социальной жизни вообще (пезависимо от того направлепия, в котором производится это изучение), проходит через те же фазисы развития, как и всякая наука вообще.

Сухие, часто совершенно бессмысленные компилирования существующих фактов и фантастическое, часто совершенно необузданное мечтание были одинаково пепауч- ны и почти одинаково бесцельны. На пих сознание человека не могло остановиться и действительно пе останови-лось; и в этой, как и во всякой другой сфере знаний, ум человеческий, достигнув известной зрелости, сбросил с себя тяжелые оковы догматики и стал относиться кри-тически к тому, что прежде принимал со слепой верой за нечто безусловно истинное. Он вступил в период критический. Не довольствуясь простым утверждением или отрицанием, он старался привести в оправдание их научный анализ, он пытался не только ответить на вопросы: что есть и что должно быть, но также, — и это главпое, — на вопрос: почему то есть, что есть, и почему чего нет, то должно быть.

В этот критический период по-прежнему бок о бок су-ществовали два противоположных направления: положительное и отрицательное; но самый дух и направление периода значительно способствовали развитию последнего в ущерб первому. Положительное направление и в этот период только наполовину высвободилось из-под ига догматики; оно, правда, отнеслось к явлениям окружающего социального мира с большим критицизмом, чем делало это прежде, оно их анализировало, обобщило и свело к нескольким основным теоретическим началам, принципам.

Анализ существующих отношений труда к производству показал, что они не соответствуют истинным требо-ваниям разумного общежития; порабощая труд настоящего поколения труду прошедшего (капиталу), опи создают вредные привилегии для наименее трудящихся классов общества и делают крайне бедственным и необеспеченным существование классов наиболее трудящихся. Следовательно, они не только невыгодны для большинства (так как трудящиеся классы составляют большинство), они противны основам всякого разумного общежития, потому что они противны интересам труда. Их дальнейшее развитие не только прогрессивно ухудшает положение большинства, оно делает невозможным само существование социальной жизни,— оно порождает рабство и апархию. Нерациональность же и вредность этих отношений зависит от того, что реальные, фактические отношения труда к производству постоянно искажаются и уродуются под влияпием преданий и привилегий, унаследоваппых от давно прошедших времен. Труд есть, всегда был и будет единственным источником всякого производства; следовательно, он должен иметь на него и все права; но на самом деле между ним и производством стоит посредник, который с помощью разных привилегий, основанных на пустых фикциях, не принимая сам ни малейшего личного участия в производстве, присваивает его всецело себе, уделяя труду лишь то, что найдет для себя выгодным. Отсюда вытекает целый ряд последствий, в высшей степени гибельных для интересов труда,— последствий, которые очерчены современной критикой с рельефностью, це заставляющей желать ничего лучшего.

Предлагаемая книга ознакомит русского читателя с результатами этой критики весьма ясно и наглядно.

Вот истина, к которой привел апализ существующих на Западе экономических отношений и с которой согласны все бесчисленные фракции и оттенки отрицательного направления. Слпяпие же личности работника с личностью предпринимателя при преобладании маїпипного производства и при тех техпических усовершенствованиях, которые вызвапы прогрессом естественных паук, возможно только прп том условии, когда производители будут действовать сообща, т. е. когда они будут вести производство пе па началах личпых, а па началах ассоциаци- онных, когда опи сгруппируются в производительную ассоциацию. Таким образом, весь социальный вопрос свелся в конце копцов к производительпой ассоциации,— в этом опять-таки согласны между собой все представители отрицательного паправлеппя. В сущности говоря, и идеалы прошедшего были пе что ипое, как разумпо устроеппая производительная ассоциация, но недостаток критики мешал творцам этих идеалов уяснить себе ее чисто практический характер. Это могло уясниться только тогда, когда она была поставлепа на экономическую почву, т. е. когда на первый план выдвинута была ее практическая, эконо-мическая сторопа. Выдвигая на первый плап эту сторону, представители отрицательного направлепия все более и более сближали отвлеченную утопию с практической действительностью. Заслуга их в этом отпошепии неоцененна; они привлекали на свою сторону самых практических и солидных людей и собрали под свои знамена всех рабочих, а через это приобрели громадную фактическую силу, которой никогда не могли достигнуть отрицатели-догматики.

Этому нпзведепию идеала на чисто практическую почву много способствует не только та практическая форма, в которую он облекается, по также,— и, может быть, это- то и есть самое главное,— недальновидность,— частью умышленная, частью неумышленная, — самих отрицателей.

Определив те экономические начала и формы экономической жизни, при которых возможно правильное, разумное человеческое общежитие, они, т.

Бехер, руководствуясь предшествующей ему крити-кой, очень основательно анализирует господствующую на Западе систему экономических отношений и весьма убедительно доказывает всю ее несостоятельность; он метко определяет те роковые последствия, к которым она уже отчасти привела и отчасти приведет в будущем. При этом он нападает не на частности, как это имеют обыкновепие делать экономисты-либералы, а на основпые принципы и только в устранении этих принципов видит возможность радикального излечения западноевропейского общества от разъедающих его социальных болезней. Вместо старых, неразумных форм экономической жизни он предлагает производительную ассоциацию, в которой должны слиться личность хозяина с личностью работника, которая сделает труд собственником производства, которая устранит посредников, стоящих между ними в настоящее время, которая уничтожает все привилегии капитала. Но, указывая, таким образом, на производительную ассоциацию как на единственное средство спасения западноевропейского общества, он не торопится выводить из этой формы экономического быта те социальные, политические и нравственные последствия, которые из нее вытекают. Об этих последствиях оп говорит мельком, о многих из них он совсем умалчивает, многие, умышленно или неумышлепно, искажает; всю свою аргумептацию он главным образом направляет па то, чтобы доказать, что, во-первых, подобная ассоциация весьма легко и удобно может быть осуществлена на практике без всякого насилия, безо всякой суматохи и переворота и что раз она осуществится — все остальное сделается само собой и никакие силы пе в состоянии будут остановить экономическую реформу, далее которой оп,— умышленпо или неумышлепно,— пе идет. С последним положением мы более даже чем согласны, т. е. мы думаем, что раз устроенная на разумных началах (мы, однако, не вполпе признаем разумными те начала, на которых строит свою ассоциацию Бехер, мы совершеппо расходимся с пим во взглядах на конкуренцию и на распределепие продуктов производства внутри ассоциации; в примечаниях мы высказали свои мпепия об этих вопросах в общих чертах; обстоятельства, не от нас зависящие \ делают весьма затруднительным более подробное обсуждение их, потому мы проходим их здесь молчанием, вполне убежденпые, что наши читатели не истолкуют этого молчания в смысле согласия с Бехером) производительная ассоциация пе только переформирует самым существенным образом гос-подствующую па Западе систему экономических отношений, но отразится — и отразится весьма ощутительно — на всем строе его общественной и семейной жизни, на его воспитании, на его нравственных воззрениях и т. п. Потому представлять рабочим производительную ассоциацию как цель, к достижению которой они должны направить все свои стремления, постоянно твердить им, что в ней все их спасение, это столько же разумно и справедливо, сколько и полезно. И в этом смысле мы считаем книгу Бехера весьма полезной, практически полезной.

Что же касается до первого положения, то оно, несмотря на всю свою заманчивую успокоительность, нам кажется неверным и противоречащим тому, что говорит Бехер о характере и сущности производительной ассоциации. Он полагает — и полагает совершенно справедливо,— что эта форма экономического устройства произведет радикальный переворот в господствующих теперь на Западе хозяйственных отношениях; он признает, что принципы, лежащие в основе ее, противоположны принципам, лежащим в основе последних. Если это так, то можно ли думать, будто ее можно ввести в систему существующих отношений так же мирно и спокойно, как вводится какая- нибудь паллиативная экономическая реформа вроде, например, сокращения рабочих часов и т. п., и что, раз введенная, она может спокойно и мирно ужиться с ними. Обманывать себя иллюзиями пикогда не следует, а в настоящем случае иллюзии тем более опасны, что они возбуждают неосуществимые надежды и заставляют возлагать наше упование па то, па что совсем пе следует уповать 2. Вопрос о производительных ассоциациях вертится в заколдованном кругу, и никакие полюбовные соглаше-ния не выведут его из этого круга. Чтобы образовать ассоциацию, рабочим нужны материальные средства; материальных средств у них нет; материальные средства находятся в руках людей, интересы которых требуют, чтобы все оставалось по-прежнему и никакие бы ассоциации пе заводились. Кроме того, в руках этих же людей паходится и власть. Можно ли думать, чтобы опи оказали какую- нибудь помощь предприятиям, которые в случае удачи лишат их всех привилегий, которые уничтожат их господство и подчинят их интересы иптересам труда? Бехер сам сознается, что добровольной помощи ждать от пих нельзя; по он думает, что государство своим влиянием может вынудить у них ее, может заставить их свить веревку па собственную шею. Он предлагает, по-видимому, меру очепь простую, практическую и писколько не ужасную, именно, чтобы государство или само устроило банк для снабжения рабочих кредитом, или чтобы оно, давая новые позволения на устройство частных банков или продолжая концессии старых, требовало от них, в виде непременного условия, предоставление дешевого и вы-годного кредита рабочим. Таким образом, весь вопрос об экономической реформе, весь социальный вопрос сводится к простому правительственному декрету об обязательном кредите для рабочих. Мы нисколько не сомневаемся, что такой декрет, если бы он был издан, привел бы к желаемому результату, мы не сомневаемся, что государство имеет полную возможность заставить повиноваться своим распоряжениям и что оно может, если захочет, открыть для рабочих кошельки капиталистов. Но захочет ли оно этого? В этом-то и весь вопрос, и ответ на него ни для кого не может быть сомнителен. Сам Бехер утверждает, что государство находится в совершенной зависимости от существующих экономических отношений, что эти отношения определяют его сущность, характер и направление его деятельности и что классы, господствующие в экономической сфере, всегда являются господствующими и в сфере политической. А так как в экономической сфере, при дайной системе хозяйственных отношений, господст-вуют классы, интересам которых, по собственному же признанию Бехера, диаметральпо противоположны интересы рабочих, классы, которые видят и должны видеть в производительной ассоциации самое верное и надежное средство для собственной погибели, то, следовательно, рабочие не могут и не имеют пи малейшего повода воображать, будто современное государство Запада окажет им какую бы то ни было помощь или издаст распоряжение, противное интересам капитала. Только при одном условии государство может и будет действовать в пользу рабо-чих, и именно когда рабочие сделаются господствующим сословием в политической сфере, когда западноевропейское государство из государства буржуазии превратится в государство рабочих. Но мы опять попадаем в заколдованный круг. Политическое господство, как совершенно справедливо доказывает Бехер, возражая Лассалю, возможно только под условием экономической самостоятельности; рабы в сфере экономической останутся рабами и в сфере политической, какими бы юридическими правами вы их ни облекали. Всеобщая подача голосов, которая, по- видимому, должна была бы доставить рабочим, как большинству, господство в государстве, на самом деле всегда оказывалась пустой фикцией, фантастическим правом, и из этого права извлекали пользу именно те, чьи интересы не имеют ничего общего с интересами рабочих. Только сила дает содержание праву. Могут ли же рабочие приобрести политическую силу, не имея силы экономической? С другой стороны: могут ли они приобрести силу экономическую, не имея силы политической? Что касается до второго вопроса, то на него можно отвечать, не колеблясь, отрицательно; сам Бехер это вполне сознает, требуя государственной помощи для образования и поддержания производительных ассоциаций. Но первый вопрос требует некоторых разъяснений. Действительно, по естественному порядку в политической сфере всегда господствуют только те классы, которые господствуют в сфере экономической; действительно, фактическое поль-зование политическими правами возможно только при экономической самостоятельности. Но, ведь естественный порядок может быть временно нарушен, но, ведь политическая сила пе всегда есть политическое право. Конечно, нарушение естественного порядка возможно только на короткое время, по, как бы ни было коротко это время, его все-таки будет достаточно для того, чтобы осуществить экономическую реформу, которая (как это совершенно ясно вытекает из рассуждений Бехера) сводится к простому правительственному декрету. Таким образом, узел распутывается сам собой и заколдованный круг размыкается. Отрицатели, подобные Бехеру, никак не могут понять, что говорить о естественном переходе старого порядка в новый нелепо,— нелепо потому, что по их же собственному признанию принципы первого диаметрально противоположны принципам второго; между тем и другим лежит пропасть, и как они их пи сближают, а пропасть все-таки остается, и ее все-таки трудно перескочить. И не нужно этого скрывать; напротив, необходимо, чтобы все ее видели, чтобы все знали, что переход из одной области в другую требует некоторого скачка, и готовились бы к этому скачку. Хотя, с другой стороны, не следует преувеличивать размеров этой пропасти, пе нужно смотреть на этот скачок, как на какое-то salto mortale. И вот в этом последнем отношении книга Бехера заслуживает большого одобрения: упрощая социальный вопрос, сводя его к рабочему вопросу и рабочий класс2а к вопросу о кредите и разрешая последний [с] помощью простого правительственного декрета, он облекает принципы нового порядка в такую практическую форму, что в умах читателей не может даже и сомнения зародиться насчет их неосуществимости. Социальная реформа оказывается делом таким простым и несложным и обещает в то же время так много хорошего и благого, что становится даже удивительным, как это до сих пор она не осуществилась. По нашему мнению, книга, по прочтении которой остает- ся подобное впечатление, весьма полезна, она возбуждает энергию и проясняет сознание и может поэтому оказать благотворное влияние на самую практическую деятельность читателей. Но Бехер, как нам кажется, слишком увлекся желанием сблизить новое со старым, — увлекся до того, что позволил себе в новом удержать очень многое из старого; он не может отрешиться вполне от принципов, весьма уместных и даже необходимых при существующей системе трехчленного распределения производства и нимало не гармонирующих с основной сущностью произво-дительной ассоциации, в которой все производство должно всецело принадлежать труду. Так, например, он защищает необходимость конкуренции и заработной платы (правильнее было бы сказать — «вознаграждения труда»); он даже считает само трехчленное распределение производства какой-то логической необходимостью, хотя в ассоциации собствеппик, капиталист и работник сливаются в одну личпость и потому не представляется пи малейшей надобности расчленять доход па ренту капитала (движимого и недвижимого — земли, ДОМОВ ИТ. п.) и на ренту труда. Само понятие о ренте труда, до которого Бехер додумался собственным умом и которым он очень гордится, ие имеет никакого пи теоретического, пи практического смысла. В теории репта с труда, как и рента с капитала, пе могут подлежать никаким точным определениям; Бехер определяет ее как часть производства, принадлежащего труду; но ведь это не определение, а замена только икса зетом, причем Z предполагается так же мало известным, как и X. Но на какую же часть производства труд имеет право — вот вопрос, па который отвечать так же трудпо, как и на вопрос о том, па какую часяъ производства имеет право капитал. Он может быть разрешен только на практике путем конкуренции, а так как при свободной конкуренции труда с капиталом все шансы победы всегда должны быть на стороне последнего, то доля труда или рента труда всегда будет стоять на mini- mum'e человеческих потребностей, т. е. совпадать с заработной платой. При отсутствии же конкуренции, т. е. при слиянии личности капиталиста с личностью рабочего, разделение дохода на часть капиталиста и часть работника, во-первых, бесполезно, а во-вторых, даже невозможно, потому что невозможно определить, какое именно участие в производстве принимает капитал, какое труд, как невозможно определить, какой ногой человек больше ходит: правой или левой.

Итак, при существующей системе производства право на ренту с труда и само понятие ренты с труда фиктивны и в действительности всегда совпадают и будут совпадать с правом на заработную плату, с понятием заработной платы. При тех же новых экономических условиях, которые создает производительная ассоциация, выделение из общих доходов ассоциации какой-то неизвестно кем, как и для чего определяемой ренты труда совершенно бессмысленно и бесполезно. И в самом деле, когда Бехер говорит о распределении продуктов производства между членами ассоциации, он нигде не упоминает об этой несчастной ренте. Он говорит о ней только тогда, когда рассуждает о том, что рабочие вправе требовать, и говорит с примирительной целью. Он боится прямо поставить вопрос о необходимости полного слияния капитала с трудом, хотя производительная ассоциация пеизбежно должна привести к тому, и вот он изобретает понятие без всякого внутреннего содержания, которое, по его мнению, оставляя неприкосновенными права капитала, гарантирует в то же время и труд от всяких незаконных притязаний со стороны последнего и водворяет между ними трогательное согласие и любовь. Таким образом, нам кажется, что все заблуждения Бехера, на которые мы указываем здесь и будем указывать в примечаниях, проистекают из одного общего источника, из желания примирить во что бы то ни стало новое со старым, сблизить разумный идеал с рутинной практикой. Это желание, неосуществимое по самой своей сущности, заставляет его, как мы сказали, вносить в новое черты из старого; но эти черты так резко отличаются от нового, что они не введут, вероятно, в заблуждение читателей. Примешивая старое к новому, он, однако, нигде не идеализирует действительность, не украшает и не подмалевывает старого. Он анализирует его с необыкновенным беспристрастием и весьма рельефно рисует те экономические и политические последствия, к которым оно естественно придет, если реформа не остановит прогрессивного развития начал, лежащих в его основе.

Таким образом, Бехер, с одной стороны, облекает новые принципы экономического быта в самые удобоприме- нимые формы, низводит отвлеченный идеал на непосредственно практическую почву, с другой — снимает со ста- рых форм те парадные одежды, в которые одевают их обыкновенно либералы-экономисты, и доказывает всю их вредную несостоятельность. Его книга как бы говорит: посмотрите, как дурны существующие на Западе эконо-мические отношения, во имя спасения общества они должны быть устранены, и посмотрите, как просто, легко и удобно можно совершить это устранение. Книга, которая говорит это читателю, которая не запугивает его, а, напротив, возбуждает его энергию, которая не заставляет его безнадежно опускать руки, ставя ему недостижимые цели,— такая книга, по нашему мнению, должна принести несомнепную пользу, хотя по самой своей тенденции она не может избежать некоторых заблуждений. Понимая источник этих заблуждений, читатель, конечно, сумеет предохранить себя от них и не увлечься оптимизмом автора.

В конце книги мы сочли полезпым приложить общую форму устава производительной ассоциации, устав ирудо- новского банка и устав Международной ассоциации3. С какой целью сделано первое и последнее из этих приложений, это, мы думаем, понятно и без наших объяснений. Первый из этих уставов показывает ту практическую форму, которую обыкновенно принимает производительная ассоциация, наглядно изображает ее организацию, определяет взаимные отношения членов и т. п. Так что он, с одной стороны, может служить дополнением к 14-й главе книги Бехера (о производительных ассоциациях), с другой — практическим указанием того, как вообще устраиваются подобные предприятия. Устав Международной ассоциации познакомит читателя, как далеко подвинулось вперед за последнее время дело объединения рабочих (в котором Бехер справедливо видит залог их победы) и какие формы приняло оно на практике4. Что касается до прудоновского банка, то мы думаем, что Бехер, пройдя этот банк молчанием или говоря о нем вскользь, сделал большое упущение,— рабочий вопрос, по его же собственному взгляду, сводится главным образом к вопросу о кредите. Едва найдено средство доставить рабочим выгодный и дешевый кредит, осуществление производительных ассоциаций не представляет ни малейших затруднений. Прудоновский банк указывает на это средство, — средство, рекомендуемое им, по нашему мнению, едва ли не более действительное и радикальное, чем то, которое предлагает Бехер. Правда, оно страдает тем же недостатком, как и последнее, т. е. оно может быть осуществлено только тогда, когда рабочие получат политическую силу, когда государство решительно станет на их сторону и банк превратится в действительно общенародное, национальное учреждение; но, как мы уже сказали, без этого последнего условия нечего и думать ни о какой сколько-нибудь радикальной экономической реформе. Чтобы пополнить это упущение Бехера, мы и приложили уставы банка, которые до сих пор еще не были переведены на русский язык.

Примечание к стр. 171

Бехер во многих местах своей книги старается уязвить писателей новейшей французской антиэкономической школы5 и везде отзывается об их теориях и системах как о фантастических утопиях, о неосмысленных бреднях односторонних и увлекающихся мечтателей. Такие странные отзывы в устах человека, так хорошо знающего истинные причины существующего социального зла, казались нам совершенно непонятными до тех пор, пока мы не прочли этих страниц. Прочтя их, мы убедились, что воззрения Бехера на французских социальных писателей обусловливаются совершенным незнакомством с ними немецкого экономиста. Так, например, он полагает, будто Фурье был предшественником и последователем С{ен]-Симона. Высказывать подобную вещь — значит не только не знать истории развития социальных идей во Франции, но даже не иметь ни малейшего понятия о сущности и содержании учений того и другого французского социалиста. Поэтому читатель не должеп придавать ни малейшего значения бехеровским взглядам на этот предмет. К несчастью, однако, взгляд этот слишком распространен в нашем обществе, и это заставляет нас указать здесь в общих чертах всю его неосновательность. Мы далеки от мысли писать апологию социализму и коммунизму; мы знаем, что при настоящих условиях подобное намерение всякий счел бы за чистейшее безумие, и таким бы оно действительно и было. Нет, мы хотим только пока-зать,— в интересах истины, разумеется,— что аргумент, приводимый обыкновенно против этих учений, слаб и неудовлетворителен и что для побиения их нужно искать орудие более целесообразное и более острое. Главный аргумент состоит в том, что учения эти утопичны и химеричны. Утопией называется обыкновенно всякий неосуществимый, практически неприменимый идеал. Идеал неосуществим или вследствие своей внутренней несостоятельности, т. е. когда он заключает в себе какие- нибудь логические противоречия и нелепости, или вследствие внешних условий, т. е. когда он противоречит коренным свойствам человеческой природы. В первом — идеалы социальных школ упрекнуть никак нельзя: у них все логически выводится одно из другого, все приведено в соответствие, гармонию и симметрию. Им скорее можно сделать упрек (он им и делается), что они уже слишком систематичны, слишком абстрактны, что они дают уже готовые формы,— и эти формы выводят a priori, а не a posteriori. Но чем абстрактнее идеал, тем он логичнее, потому что, строя его, человек ничем другим не руководствуется, кроме законов чистой логики; в нем не может быть ни противоречий, ни иллогизмов; все здесь выводится из одной идеи, все стройно, все гармонично. С этой стороны они имеют значительное преимущество перед идеалами и проектами умеренных реформаторов, идеалами и проектами, смешивающими самым калейдоскопи-ческим образом остатки рутины с теоретическими требованиями абстрактного мышления. Желая сделать их практическими, они удерживают в них существенные черты старого порядка и по старой канве вышивают новые узоры. Канва, разумеется, рвется, и вышивка никуда не годится. Кажущаяся практичность является в сущности самой отчаянной и пеудобоприменимой утопией. Эти боязливые «друзья человечества» забывают, что из всех теорий самая непрактичная есть та, которая стремится к примирению старого с новым, потому что она хочет примирить непримиримое.

Что касается до второго условия неудобопримени- мости идеала, противоречия его с основными законами человеческой природы, то делать в настоящее время какие-нибудь категорические выводы на этот счет крайне опрометчиво и нелепо. Данных слишком мало для решения этого вопроса. Из тех практических опытов, которые делались и до сих пор делаются, нельзя вывести никакого решительного заключения. Исходная же теоретическая точка зрения социальных французских писателей (самой крайней Франции), состоящая в том, что воспитание может преобразовать вполне нравственную личность челове-ка, нисколько не противоречит ни ежедневному опыту, ни науке. Обвиняя Лассаля в том, что будто он смешивает свойства капитала с самим капиталом, Бехер обличает только свое полное непонимание лассалевской теории капитала: Лассаль понимает под капиталом совсем не то, что понимает Бехер. По мнению Бехера, всякий сбереженный и снова обращенный на производство труд есть капитал; при таком воззрении на капитал Бехер имел полное право сказать, что в обществе никакое производство без него немыслимо, при таком воззрении на капитал нельзя не согласиться, что капитал всегда был, есть и будет, но именно против этого-то воззрения и возражает Лассаль в своем «Kapital und Arbeit (Herr Bastiat-Schultze von Delitsch, der okonomische Julian»6, гл. 4). По его мнению, отличительным свойством капитала служит совсем не то, что он представляет собой сбереженный труд, обращенный на производство, а то, что он обладает присущей ему производительной силой, что он производителен даже и тогда, когда отделен от труда (стр. 161). Вот этой-то специальной особенностью и отличается «сбереженный труд» в наше время от «сбереженного труда» предшествовавших периодов цивилизации; потому их «сбережение» можно назвать богатством, ценностями, по нельзя назвать капиталом; в древнем мире и в средние века были богачи, но не было капиталистов. Производительность же «сбережения труда прошедшего», оторванного от труда настоящего, обусловливается, по мнению Лассаля, особенностями именпо господствующей экономической системы; с устранением этих особенностей и с изменением этой системы капитал — в том смысле, как он его понимает,— должен уничтожиться и исчезнуть; однако это не значит, как думает Бехер, что «труд прошедшего» перестанет играть в производстве ту роль, которую он теперь играет,— нет, в этом отношении, разумеется, ничего не изменится, только труд этот не будет более отличаться свойствами, присущими капиталу. Бехер полагает, что эти свойства несущественны, что ими определяется только форма, а не сущность капитала, что он может существовать и без них. Но вот именно в этом-то он и не сходится с Лассалем; следовательно, повторяем опять, не Лассаль смешал одно из свойств с предметом, с сущностью предмета, а Бехер не понял Лассаля.

Бехер признает, что при существующих экономи-ческих отношениях конкуренция в высшей степени вредна, но он полагает, что эта вредоносность ее обусловливается не ее основной сущностью, а зависит от тех внешних условий, при которых она проявляется. Оп думает, что по устранении этих внешних условий, по водворении полного равновесия между трудом и капиталом конкуренция войдет в надлежащие границы, примет ту форму, при которой будут обнаруживаться только ее хорошие стороны, а дурные исчезнут сами собой. Но эта мысль, равно как и мысль о неизбежности конкуренции при всякой экономической системе,— каковы бы ни были начала, лежащие в основе ее,— имеет чисто априористический характер и нуждается в основательпой проверке и строгом анализе. Только после такой проверки и анализа может быть решен более или менее удовлетворительно вопрос о полезности и неизбежности конкуренции. Но до сих пор еще не было сделано ни одной серьезной попытки в этом роде. Все, что говорится и пишется о конкуренции, носит на себе характер или голословности, или пристрастного увлечения, или, наконец, непонимания дела. На ее психологические источники почти совсем не обращали внимания, а между тем одна только психология могла бы быть в этом случае вполне компетентным судьей. Не беря на себя предрешение этого важного — как в экономическом, так и в психологическом отношении — вопроса, мы находим, однако, необходимым указать здесь те причины, которые заставляют нас считать мысли, высказываемые Бе- хером по поводу конкуренции, не только преждевременными, но и неосновательными. Само слово «конкуренция» — соперпичество — весьма рельефно выражает определяемое им понятие. Соперничать, конкурировать — значит бороться, состязаться. Итак, всякая конкуренция предполагает борьбу — борьбу человека с человеком. Психологические мотивы этой борьбы, как они, по-видимому, ни разнообразны, могут быть подведены под две категории: люди борются или под влиянием чувства самосохранения (борьба за существование), или под влиянием себялюбивого стремления быть лучше и совершеннее своего ближнего, отличиться перед ним, заслужить предпочтение, получить какое-либо преимущество и т. п. Конкуренция под влиянием первого

мотива может существовать только в обществе с отсталой, неразумной и ненормальной организацией экономического быта; она превращает человеческое общежитие в непрерывную борьбу голодных зверей. Она унижает человека, она не может быть терпима в благоустроенном государстве. И как только средства существования будут вполне гарантированы каждому человеку, она исчезнет сама собой; следовательно, когда говорят о неизбежности и благотворности конкуренции, то, конечно, имеют в виду не эту конкуренцию, а ту, которая вызывается психологическими мотивами второй категории. Так что вопрос о конкуренции сводится к вопросу о благотворности и неизбежности этих мотивов человеческой деятельности. Если они целесообразны и благотворны, т. е. согласны с основными законами человеческого общежития, если они врождены природе человека, то неизбежность и полезность конкуренции вне всяких сомнений. Если будет доказапо противное, то и вопрос о конкуренции должен быть решен в обратном смысле. Итак, прежде всего со-гласны ли они с истинными основами человеческого общежития? Разумное человеческое общежитие возможно только при существовании полной гармонии в человеческих отношениях, при господстве мира, любви, согласия, братства, при совершенной солидарности интереса всех людей. Между тем стремление человека отличиться, выделиться из массы, быть лучше и совершеннее своего ближнего, как бы ни был возвышен и благороден сам по себе источник этого стремления, всегда порождает между людьми борьбу со всеми ее логическими последствиями, т. е. завистью, гордостью, тщеславием, тайным желанием неуспеха своему ближнему, желанием повредить ему, унизить его, возвыситься над ним. При таком же настроении людей, при таком их взаимном отношении друг к другу между ними не может существовать мира, согласия и любви; общественная гармония не может быть осуществлена; братство становится немыслимой утопией; солидарность человеческих интересов разрушается и исчезает. Следовательно, стремление человека, вызывающее его на конкуренцию с его ближними, антисоциаль-но, несообразно с истинными основами человеческого общежития. Какую бы гармонию мы ни установили в обществе, в какое бы равновесие мы ни приводили ос-новные факторы экономической системы — капитал п труд,— эта гармония всегда будет нарушена, это равно-

весие всегда будет возмущено борьбой соперничествую- щих сил; там, где существует борьба между отдельными индивидуумами, там неизбежна борьба между общественными элементами. Предполагать противное — значит пускаться в утопическое фантазирование. Как бы вы ни уравнивали силы человека, вы никогда не доведете их до абсолютного равенства, — потому, если вы допустите свободную борьбу между ними, борьба всегда приведет к уничтожению равновесия, к водворению неравенства, возвышению одних и унижению других. Итак, борьба, соперничество вредны и опасны для интересов разумного человеческого общежития. Но, может быть, оно неизбежно? Вопрос этот сводится к тому: присуще ли, врождено ли человеческой природе стремление отличиться, выделиться из массы своих ближних, заслужить перед ними какое-нибудь преимущество, какое-нибудь предпочтение. Источник этого стремления есть, разумеется, человеческий эгоизм. Человеческий эгоизм состоит в стремлении человека к своему личному счастью; если это счастье возможно только при несчастье, при погибели ближних, он заставляет человека искать их несчастья и погибели; если, напротив, оно возможно только при их счастье и преуспеянии, он заставляет человека стремиться к счастью и преуспеянию своих собратьев. Таким образом, формы осуществления этого чувства могут быть так же разнообразны, как разнообразны те внешние условия челове-ческого существования, при которых они проявляются; в них нет ничего постоянного, вечного, непреложного,— они изменяются вместе с изменением этих внешних условий. Отсюда само собой понятно, что и стремление человека к соперничеству — как одно из проявлений чувства эгоизма — не есть нечто абсолютно неизбежное, присущее человеческой природе. Оно вызывается и оправдывается известными условиями человеческого общежития. Условия эти действительно таковы, что при них эгоизм и не может проявляться в другой форме, потому что они ставят в зависимость человеческое счастье от превосходства человека над своими ближними. Они говорят человеку: чем ты будешь богаче, чем ты больше будешь трудиться, чем ты будешь талантливее и умнее, тем большее право предоставим мы тебе наслаждаться жизнью, быть счастливым. И вот каждый старается превзойти один другого или, что все равно, унизить один другого; отсюда соперничество, вечная борьба, вечная рознь и неприязнь. Но

разве эти условия вечны, постоянны и неизменны? Если они возбуждают в человеке чувства антисоциальные, враждебные истинным основам общежития, то, значит, они неразумны, значит, они противоречат естественной наклонности человека к общежитию, т. е. противоречат че-ловеческой природе. А неразумное и противоестественное не может быть вечно. Да и чем, вообще говоря, может быть доказана и обыкновенно доказывается вечность и неизбежность условий жизни, вырождающих эгоизм в соперничество? Тем, что они существуют и долгое время существовали. Но разве это аргумент, разве это имеет хотя подобие логического доказательства? Даже человек, не имеющий понятия о логическом мышлении, даже малый ребенок не удовольствуется им. Чтобы доказать непреложность факта, недостаточно указать на то только, что он существует,— нужно апализировать его сущность и в этой сущности отыскать причину, делающую его существование вечным и неизбежным. Анализ же сущности данных условий общественного быта показал,— и на этом настаивает сам Бехер,— что они могут подлежать самым радикальным преобразованиям и что в настоящее время никак невозможно даже приблизительно предсказать, какую новую форму они примут, что в них изменится, что останется. Только отсталая экономическая школа, чуждая всякой научности в своих воззрениях, может еще верить в пепреложность данного экономического status quo. Но если это status quo не непреложно, то кто решится в настоящее время определить возможную границу его будущих изменений? Только люди или крайне невежественные, или самонадеянные до умопомешательства могут от-важиться на подобное безумие. Единственная граница, на которую они могут указать и на которую они действительно всегда указывают, это основные свойства человеческой природы. Но разве возможно при современном со-стоянии психологии определить, которые из этих свойств основные и какие нет? Может быть, те именно свойства, которые эти невежественные и самонадеянные люди считают за врожденные, суть не более как случайные, обра-зовавшиеся под гнетом данных внешних условий человеческого существования? В таком случае они не только не должны служить препятствием к изменению этих условий, но даже, если они сами по себе вредны для человеческого общежития, они могут служить весьма могучим стимулом, весьма сильным побуждением к этому измене-

тшю. Апеллировать к ним для доказательства непрелож-ности обусловливающих пх условий общежития — это значит совершать самую грубую логическую ошибку, на которую только способен человеческий ум. Это все равно что, например, доказывать необходимость рабства тем, что рабы подлы и ленивы, необходимость тунеядства тем, что тунеядцы не способны ни к какой полезной деятельности п т. п. Ошибка подобных доказательств заключается в том, что доказывающие следствие принимают за причину и причину считают за следствие. Итак, если раз доказапо, что те свойства человеческой природы, во имя которых сторонники данного экономического порядка считают его чем-то неизменным и непреложным, пе врож- дены, а представляют только случайные формы проявления одного общего свойства человеческого эгоизма, то вся их аргументация в защиту необходимости конкуренции падает сама собой. Но ведь это еще не доказано? Да, не доказано, но не доказано и противное. Напротив, известно, что современная психология стремится разложить всякое более или менее сложное психологическое свойство человека па его простейшие составные элементы и через это постоянно суживает круг так называемых основных врожденных свойств человеческой природы; все ви-димое, кажущееся разнообразие ее проявлений она стремится свести к одному знаменателю, к одному общему источнику — эгоизму. Правда, она еще далека от дости-жения этой цели, правда, ее анализ еще груб, поверхностей и неглубок. Но важно не это; важна общая тен-денция, общее направление науки. И вот имепно-то в виду этой общей тепдепцин, этого общего направления мы думаем, что пе только возможно, но даже необходимо усомниться в пепреложности тех свойств человеческой природы, к которым апеллируют недальновидные люди (в том числе и Бехер) для доказательства неизбежности конкуренции в социальной жизни народа, неизбежности основанного па ней экономического порядка.

Примечание к стр. 2647

321

11 П. Н, ТкачеБ, т. 1.

Бехер напрасно торопится обличать Лассаля в заблуждениях. В настоящем случае заблуждается не Jlac- саль, а он сам. Ему кажется, что те основания, «на которых строит Лассаль свое государство», узки и односто- ронни, потому что лассалевское государство опирается на

одних только рабочих, потому что оно заботится об одних их интересах, потому что оно преследует цели и задачи одного только рабочего сословия. Но разве в государстве могут существовать другпе сословия, кроме сословия рабочих? Разве оно может воплощать в себе какие-нибудь другие интересы, кроме интересов труда? Разве, служа представителем рабочих, оно не является вместе с тем представителем всего населения вообще? Правда, в современном государстве рабочее сословие далеко не совпа-дает с общим населением страны; кроме него есть еще сословие нерабочее; кроме рабочих есть массы праздных тунеядцев. Но неужели государство обязано иметь в виду интересы этой массы? Бехер видит заблуждение Лассаля в том, что Лассаль, конструируя свое государство исключительно в интересах большинства, припосит ему в жерт-ву меньшинство и что таким образом государство представляет собой не целое, а только часть. Но он забывает при этом, о каком большинстве и о каком меньшинстве говорит Лассаль, он забывает, что большинство здесь — рабочие, а меньшинство — тунеядцы. Если бы было наоборот, Лассаль бы, вероятно, поступил иначе и большинство принес бы в жертву меньшинству. Тут дело сов-сем не в числе, а в свойстве и характере элементов населения. Если одна часть его, по свойству своей деятельности, подрывает только силу и значение государства, если она, пользуясь государственной защитой, поглощая государственные средства, взамен этого ничего ему не дает, если она истощает и ослабляет другую часть населения, которая своим производительным трудом содержит государство, то неужели государство обязано заботиться о сохранении, преуспеянии и благоденствии этого вредного элемента? Навязывать государству подобные обязанности — значит заставлять его вить веревку на собственную шею, значит не расширять задачу его деятельности, как полагает Бехер, а делать ее неразрешимой, невозмож-ной, нелепой.

Примечание к стр. 3388 Бехер повторяет здесь одно из самых неосновательнейших возражений, приводимых обыкновенно рутинной школой экономистов против принципа равного распределения продуктов производства. По-видимому, оно опирается на неоспоримо верное психологическое положение, утверждающее, что единственным стимулом человеческой деятельности всегда является человеческий интерес. Но, в сущности, оно только искажает это положение, понимая человеческий интерес в слишком узком и одностороннем смысле. Человеческий интерес заставляет человека постоянно стремиться к своему счастью; счастье состоит в удовлетворении человеческих потребностей; человек трудится потому только, что это необходимо для удовлет-ворения его потребностей, т. е. для его счастья. Но под человеческими потребностями антагонисты экономического равенства совершенно произвольно подразумевают только потребности одной известпой категории — потребность быть сытым, хорошо одетым, паслаждаться материальными благами жизни и т. п.; все же другие потребности, вытекающие из сознания солидарности человеческих интересов, опи нп во что не ставят, как будто их совсем и не существует. Они полагают, что когда все люди будут в одинаковой мере материально обеспечены независимо от качества и количества их труда, то у них пропадет всякая охота трудиться. Они забывают, что когда у людей будут удовлетворены потребности низшего разряда, то у них пробудятся потребности высшего. И вот эти-то новые потребности и будут играть роль тех стимулов, которые теперь, при данном порядке вещей, застав-ляют людей соперничать друг с другом на поприще эко номической деятельности. Милль, как известно, принадле жит к отсталой экономической школе9 и потому как экономист не может слишком сочувственно относиться к принципу равного распределения доходов производства, но как человек, привыкший к логическому мышлению, Oli доказывает со свойственной ему основательностью всю нелогичность и неразумность рассматриваемого здесь ар гумента. Он говорит, что при полном осуществлении от-вергаемого Бехером принципа каждый член ассоциации был бы связап с ассоциацией той же самой причиной, которой так часто объясняли преданпость католического священника или монаха интересам его сословия; он не имел бы интересов, различных от общего интереса. Независимо от сочувствия к общей пользе каждый член ассоциации подчинялся бы влиянию самого всеобщего, едва ли не самого СИЛЬНОГО из личных побуждений — влиянию общественного мнения. Никто не станет оспаривать, что это побуждение с очень большой силой удерживает нас от поступков, положительно порицаемых обществом. Сорев- нование также возбуждает к самым энергическим усилиям для приобретения похвалы и удивления от других; об этом свидетельствует опыт всех тех случаев, в которых люди публично состязаются между собой, хотя бы даже предмет состязания был пуст или бесполезен для общества. Таким образом, говорит далее Милль, много ли бы уменьшилась энергия труда при применении принципа равного распределения его продуктов между всеми его участниками, безразлично, да и даже подверглась ли бы она какому-нибудь уменьшению; этот вопрос должен считаться в настоящее время еще нерешенным (см. «Основ, политич. экономии», т. I, стр. 253 10). Но зато если этот вопрос еще пе решен (потому что не было сделано практических опытов, которые одпи только и могут его решить), то другой вопрос, вопрос о том, насколько справедливо неравномерное распределение продуктов труда, т. е. распределение, сообразное с качеством и количеством работы, едва ли может еще считаться нерешенным. Экономический принцип заработной платы (т. е. вознаграждение за труд, более или менее соразмерное труду) опи-рается на нравственном принципе вменяемости человеческих действий; заработная плата есть как бы премия, награда, выдаваемая человеку за его прилежание, за его способности, за его таланты; размер последних определяет размер первой. Но принцип вменяемости основывается в свою очередь на психологической гипотезе, никогда еще никем не доказанной и противоречащей многим бесспор-ным фактам и наблюдениям физиологов и психологов, гипотезе, которую современная психология с каждым новым шагом вперед все более и более обличает в несостоя-тельности, гипотезе, идущей вразрез с основными требованиями точной науки, т. е. науки вообще. Итак, если мы не можем с полной достоверностью утверждать (а кто же это может, кроме простого невежды?), что все действия человека подлежат строгому вменению, что он должен быть ответствен за свои таланты и способности, то мы не имеем права требовать, чтобы ему воздавалось по делам его, т. е. чтобы он награждался или наказывался за то, в чем он нимало не повинен. Такое требование было бы крайне жестоко и несправедливо. А между тем его-то именно и предъявляют, его-то именно и защищают сто-ронники принципа заработпой платы, в том числе и Бехер. Но принцип этот не только пенаучен (потому что основан на недоказанной, противоречащей направлению современной науки гипотезе) и несправедлив, он даже и неосуществим во всей его чистоте. При данных эконо-мических условиях ценность данной единицы труда опре-деляется чисто внешней меркой, не имеющей никакого отношения к его внутреннему достоинству, меркой случайной, произвольной — именно известным отношением спроса к предложению. Нечего и говорить, что при подобной оценке заработная плата только по теории соизмеряется с действительной стоимостью труда, в сущности же она от нее нисколько не зависит или если и зависит, то в очень малой степепи. При устранении конкуренции, при повсеместном распространении разумно организованных производительных ассоциаций нужно будет выдумать новый, более рациональный масштаб для измерения ценности единицы труда. Но можно ли его выдумать? Как и чем возможно измерить стоимость труда каждого от-дельного человека в каждый данный момепт времени? Бехер возлагает разрешение этой задачи на общее собрание членов ассоциации, но оп нигде не говорит, с помощью каких данных оно будет в состоянии разрешить ее. Если взять в расчет, с одной стороны, разнообразие работ, с другой — еще большее разнообразие индивидуальных особенностей, качеств и способностей работников, то нельзя не сознаться, что задача эта по самой сущиости своей неразрешима, а следовательно, принцип заработной платы никогда не может быть осуществим вполне. Вникая далее в условия задачи, нельзя не заметить, что они ставят осуществимость этого принципа в зависимость от таких фактов, при существовании которых заработная плата теряет всякое raison d'etre, становится совершен-но излишней и совершенно бесполезной. Дело в том, что задачу эту тем легче будет решить, т. е. тем возможнее будет применить к практике принцип заработной платы, чем более будут сглаживаться индивидуальные различия людей, чем абсолютнее будет их равенство в физическом и психическом отношениях. Задача разрешится, принцип станет осуществимым, когда все люди сделаются безусловно равными, когда между ними не будет существовать никакого различия ни в умственном, ни в правственном, ни в физическом отношении. Но ведь тогда все они будут принимать совершенно равное участие в доходах производ-ства и всякая специальная оценка их труда сделается совершенно излишней; причины, которые, по мнению отсталых экономистов, делают в настоящее время существование заработной платы необходимостью, исчезнут сами собой, а вместе с ними должна будет исчезнуть и она. Таким об-разом, принцип заработной платы может быть вполне осуществим только при таких условиях, при которых заработная плата оказывается совершенно ненужной.

Примечание к стр. 366

Здесь Бехер снова впадает в ту ошибку, на которую мы уже указывали в другом месте11. Не имея смелости вполне отрешиться от существующих ненормальных условий экономического быта, он убежден, что в обществе кроме рабочих классов всегда и неминуемо будут существовать еще и другие какие-то «нерабочие», т. е. тунеядные, классы. Этого не должно быть. Все усилия современного цивилизованного человечества должны быть направлены к возможно большему уменьшению числа тунеядцев, к отнятию у них всяких прав, всякого общественного значения. Работники действительно должны сделаться единственным центром социального порядка; кроме них никто не должен быть терпим в обществе; им принадлежат все права, и кроме них никто не может иметь никаких прав, никакого значения.

Примечание к стр. 375 12 Бехер, говоря это, забывает, вероятпо, каким путем проложили себе дорогу в жизпь принципы 1789 г. Он забывает, что ни одна из трех властей, последовательно заменявших друг друга во Франции, не начинала и не оканчивала своего господства миролюбивым образом. Для уничтожения власти феодалов потребовался терроризм королевской власти; для падения монархии Людовика XVI — терроризм буржуазии. Вообще ни одна радикальная общественная реформа не обходилась до сих пор без насилия и кровавых междоусобий. Поэтому совершенно неосновательно утверждать, как это делает Бехер и вместе с ним очень многие, будто насилие никогда ни к чему не приводило. Конечно, это весьма грустно, грустно, что каждый шаг вперед должен быть куплен ценой человеческой крови, что каждая разумная реформа должна пробиваться с оружием в руках. Но тем не менее это факт, который не решится отрицать никто, знакомый с историей, и который очень легко объясняется некоторы- ми всеми признанными свойствами человеческой природы. Человек никогда не решится без борьбы, по доброй воле, отдать другому то, чем он привык пользоваться, поступиться тем, что он считает своим неотъемлемым правом, хотя бы это пользование и это право признава-лись всеми за анахронизм, хотя бы против них стояло все общество. Поэтому мы думаем, что рекомендуемый Бехе- ром так называемый путь мирных реформ, мирного прогресса есть одна из неосуществимейших утопий, которые когда-либо выдумывались человечеством для успокоения своей совести и усыпления своего ума 13.

Примечание к стр. 380 14

С этим никак нельзя согласиться: изменятся не только лица, но и самая сущность дела. Между тем, что Бехер называет «эксплуатацией пролетариев» и эксплуатацией олигархов и плутократов, пет пи малейшего сходства. Интересы рабочих классов, как мы уже говорили, вполне тождественны с интересами всего общества; все, что им противоречит, противоречит общественному благу; следовательно, чем более мы будем расширять их права, тем сильнее должны подчинять им все другие интересы — интересы олигархов и плутократов, тем разумнее и нормальнее устроятся наши общественные отношепия. Напротив, интересы олигархов и плутократов имеют антисоциальный характер, они враждебны труду — этому краеугольному камню общежития, — потому всякое расширение их прав вредно для общества. Их эксплуатация есть эксплуатация труда в пользу тунеядства. Тогда как эксплуатация рабочих есть эксплуатация тунеядства в пользу труда. Что же тут общего?