НАКАНУНЕ И НА ДРУГОЙ ДЕНЬ РЕВОЛЮЦИИ

[I]

Разбирая проект[ы] организации «общественных служб» в будущем обществе, представленные на брюссельском международном конгрессе брюссельской и женевской секцией Интернационала, мы указали на две основпые ошибки, одинаково присущие обоим им1.

Потому-то для читателя в высшей степени трудно уяснить себе, о чем, собственно, толкуют их авторы: о таком ли общественном устройстве, которое должно служить как бы окончательным завершением, венцом социальной революции и которое, следовательно, может осуществиться лишь в очень отдаленном будущем, или о таком, которое должно служить отправным пунктом революции, т. е. должно быть осуществлено на другой же депь после насильственного захвата пролетариатом власти в своп руки. Кроме того, для читателя остается совершенно неизвестным, каким образом произойдет самый процесс организации проектируемых общественных служб. В обоих проектах о них говорится как о чем-то уже готовом п вполне сформировавшемся. Точно они с неба упадут! Точно между ними, с одной стороны, и данными (в настоящем) общественными факторами — с другой, не будет существовать никакой логической свяэи, никакого органического соотношения. Читатель пе имеет возможности проследить процесс образования предлагаемой общественной орга- низации, но может вследствие того составить себе никакого определенного мнения о ее практичности и удобопри- меняемости. А между тем в этом-то именно и заключается суть дела; и как бы с точки зрения отвлеченного идеала ни был хорошо составлен проект, но, если он пе дает категорического ответа па вопоос: когда и как может быть осуществлен выставленный в нем идеал, он всегда будет страдать в практическом изложении пробелами, и пробелами настолько важными, что их не скроет и не замажет никакая самая топкая софистика, никакая самая блестящая диалектика.

Автор недавно вышедшей брошюры «Государственный элемент в будущем обществе»2 («ВпередІ», т. IV. Выпуск 1. Лопдоп. Изд. журп. «ВпередІ»), по-вцдимому, вполне хорошо понимает и потому тщательно старается избежать тех промахов, в которые впали авторы брюссельского и женевского проектов. Он точно различает момент, непосредственно следующий за удачным насильственным переворотом (на другой день после революции), от момента окончатель-ного торжества социальной революции. Отлагая оконча-тельное осуществление социалистического идеала до пос-леднего момента, он обращает главное внимание читателей па уяснение того общественного порядка, который должен быть пемедлепно конституирован в первый момент, т. е. на другой же день после революции. При этом оп не ограничивается, подобпо авторам брюссельской и женевской записок, указанием лишь на то, в чем должен заключаться этот новый порядок, он подробно объясняет и то, как он может постепенно выработаться и подготовляться из существующих общественных факторов в период, предшествующий революции (накануне революции). Таким образом, автор сам дает читателю в руки все данные для правильной оценки практичности и удобоприменимости своего проекта. Это очень великодушно с его стороны; будь его проект менее определенен, менее конкретен, менее точен и обстоятелен, автору было бы нетрудно замаскировать под туманом абстрактпых положений все ого про-тиворечия и странности (чтобы не сказать более), округ- лить и сгладить все его шероховатости и неровности. По автор захотел поставить точку над і и тем, разумеется, значительно облегчил нашу задачу.

Разбирая проекты общественных служб в будущем обществе, представленные анархическими секциями Интернационала на брюссельском (следовательно, тоже анархическом) конгрессе23, мы видим, что они далеко не имеют того анархического характера, который, судя по их авторалі, они, по-видимому, должны были бы иметь.

Уверять, что заговор может составиться, развиться и подготовить действие и осуществить свои цели без всякого проявления власти,— значит обманывать себя или лгать другим. При неизбежной борьбе с государством и с силой капитала выбора нет. Если же борьба не может быть ведена на почве либеральных приобретений и если она отложена быть не может, то ее приходится, ее ддлжно вести тайно; ее приходится, ее ддлжно вести при пособии заговора и при значительной доле тайной власти (стр. 148).

Итак, если русские социалисты-революционеры хотят чего-нибудь добиться для осуществления своих целей, они должны вступить в тайный заговор,— заговор же немыс-лим без центральной власти, нередко «безусловной» и «безответственной»,-— без строгого подчинения и иерар-хии членов. Да, по мнению нашего автора, бее известной иерархии, беэ известного разделения членов на «посвя-щенных», «полупосвященных» и совсем «непосвященных» ваговор так же мало может обойтись, как и без власти и подчиненности. При невозможности всем членам союза хорошо знать друг друга он должен оградить себя от опасностей, которые могут произойти для целого от временной слабости или увлечения единиц, в него вошедших. Иначе говоря, невозможно, чтобы все члены его одинаково знали все дела, относящиеся до союза в его целом и во всех его частях. Все, что можно допустить, это оставить за всяким членом союэа право получать всякое нужное сведение, но при этом необходимо потребовать от него, чтобы он спрашивал только то, что действительно ему необходимо знать для его деятельности как члена. В случае излишнего лю-бопытства автор предлагает немедленно исключать лю-бопытного из союза (стр.

Однако отрешиться вполне зараз от прежних излюб-ленных взглядов и решительно стать на точку зрения но-вых, более практических и более разумных не совсем-то легко, даже не всегда возможно. Автор «Государственного элемента в будущем обществе» так недвусмысленно и так часто высказывался против защищаемых пами положепий, что теперь, признавая их, оп все-таки пикак не может от-решиться от идей, совершенно их уничтожающих или по крайней мере весьма мало с ними гармонирующих. Он старается, по обыкновению своему, перекинуть прими-рительный мостик между принципами, нередко прямо друг другу враждебными, связать в одпо стройное целое обрывки программ, почти не имеющих между собой ничего общего, так уладить п так устроить, чтобы «и овцы были целы, и волки сыты». Разумеется, это ему не удается: он постоянно впадает в противоречия сам с собою, постоянно сам себя опровергает и в конце концов оказывается, что «волки» имеют столько же оснований но быть им довольны, как и «овцы».

Чтобы читатель мог наглядно в этом убедиться, мы приведем в последовательном порядке воззрения автора по существеннейшим вопросам, касающимся деятельности революционеров накануне и на другой день революции. Автор, как мы видели, признает, что в настоящее вре-мя, т. е. накануне революции, бороться с существующей властью можно лишь иа почве тайного заговора. Он при-знает, что тайный заговор предполагает центральную власть, иерархию и подчиненность члепов . Для всяко- го, конечно, очевидно, что существование подобного за-говора окружено тысячами всевозможных опасностей, как внешних, так и внутренних, опасностей, которые прогрессивно возрастают с возрастанием числа заговор-щиков и с расширением поприща его деятельности. Оче-видно также, что, чем цели заговора радикальнее, чем яс-нее и определеннее они высказаны, тем на меньшее число членов он может рассчитывать, и наоборот: чем они менее радикальны, чем меньшей определенностью они отличаются и вообще чем менее удовлетворяет заговор строгим требованиям тайного общества, тем легче и скорее может он вербовать себе членов, тем на большее число лиц он распространится. Отсюда само собою вытекает такой вывод: чем неопределеннее цели заговора, следовательно, чем с меньшей исключительностью и осмотрительностью вербуются его члены, тем значительнее будет число последних и тем недолговечнее и эфемернее будет его собственное существование. Долговечность же его, крепость и солидность обратно пропорциональны радикальности и определенности его целей, количеству вступивших в него членов,— вообще точному соблюдению всех условий тайного союза.

Следовательно, кто имеет в виду заговор с неопределенными целями и с большим числом членов, тот не должен льстить себя иллюзией относительно его долговечности. Напротив, кто имеет в виду прежде всего долговечностг заговора, тот не должен рассчитывать на значительно' число членов, тот может ставить заговорщикам ясные и точно определенные цели, может требовать от них самоге строгого и неукоснительного соблюдения всех условий тайной организации.

Все это истины очевидные для всякого, кто хоть сколько-нибудь знаком с историей тайных обществ и заговоров. Нельзя предполагать, чтобы они были неизвестны и авто-ру «Государственного элемента в будущем обществе»6. Следовательно, если он говорит, что революционеры должны бороться теперь с правительством посредством тайного заговора и что этот тайный заговор должен имет ясно определенную цель — ниспровержение всего существующего порядка вещей и захват власти в руки заговорщиков, что он должен в возможно большей степени удовлетворять всем требованиям тайного союза и т. п.,— то этим самым он признает уже заранее, что численность заговорщиков вообще не может быть значительна; число же заговорщиков, вполне посвященных во все детали конспирации, должно быть еще ограниченнее; одним словом, он признает необходимость заговора замкнутого, тесно сплоченного и дисциплинированного. Подобный заговор может, конечно, рассчитывать на более или менее продолжительное существование. Однако и он не должен без явного для себя риска слишком тянуть и откладывать дело. Средняя жизнь каждого заговора, как бы оп ни был хорошо организован, очень не длинна: она считается обыкновенно не десятками лет, а годами, иногда даже месяцами. По-тому всякий заговор торопится и необходимо должен торопиться развязкой. Он не может тратить слишком много времени на подготовительную работу. Быстрота и эпергия действий — условие sine qua поп его существования. Все это, конечно, автор «Государственного элемента в будущем обществе» должен был иметь в виду, когда он рекомендовал революционерам тайный заговор как единственное практическое средство борьбы с правительством.

Но, с другой стороны, он никак не мог отделаться от своей прежней теории медленного подготовления революции посредством социальной пропаганды среди народа, посредством выработки нравственных, идеальных харак-теров среди интеллигентной молодежи. С точки зрения этой теории революция может быть осуществлена лишь тогда, когда 1) значительная часть существующих артелей и общин вполне усвоит себе принципы и задачи социализ-ма и составит из себя федерацию русских революционных общин и артелей и 2) когда эти общины и артели настолько распространят принципы рабочего социализма, недовольство существующим порядком в большинстве народа, что он одновременно восстанет во многих местностях России, причем предполагается, что значительная часть войска тоже проникнется принципом рабочего социализма и перейдет на его сторону.

Отсюда ближайшей задачей заговора является социа-листическая пропаганда, задача весьма эластическая и притом требующая для своего осуществления условий как раа противоположных тем, которые для заговора сущест-венно необходимы.

Никакая пропаганда, если она ведется систематически, немыслима без некоторой дозы гласности и весьма значительной свободы действий каждого пропагандиста; кроме того, чтобы она могла достигнуть тех результатов, на которые указывает ей автор, опа должна вестись, во-первых, в течение весьма продолжительного периода времени, во- вторых, очень многими людьми. Чем больше будет пропагандистов, т. е. чем большее число лиц войдут в заговор, тем лучше. Необходимость привлечь к нему возможно большее количество революционеров — в связи с необходимостью в интересах успеха пропаганды предоставить каждому возможно большую свободу действий — в значительной степени увеличит те разнообразные опасности, которые и без того на каждом шагу грозят существованию тайного заговора.

Он не может рассчитывать на долговечность. А между тем долговечность в такой же мере необходима для успешного осуществления его задачи (социалистической пропаганды среди парода), в какой ему необходима многочисленность и относительная свобода членов. Все три условия должны быть соблюдены, а это-то именно и невозможно.

Таким образом, та деятельность, которую автор рекомендует революционерам накануне революции, есть деятельность не только ненрактическая, но просто даже не-возможная.

Практичнее, возможнее ли деятельность, рекомендуемая им на другой день революции? На этот вопрос мы ответим в следующий раз.

[II]

Отдаляя на почти бесконечно длинный срок момент наступления революции, автор полагает, что в подгото-вительный период, т. е. накануне революции, будет еде- лапа большая и самая существенная часть той работы которая в действительности совершается обыкновенно на другой день революции. Накануне революции революци-онное меньшинство образует из себя, по предположению автора, «социально-революционный союз, состоящий в большинстве из самого парода, союз, влияние которого на массы будет опираться не на принуждение, пе на какую- либо внешнюю силу, но на доверие к нему народных групп,

И8 среды которых оп вышел» (стр. 103).

Союз этот должен быть настолько обширен и настолько хорошо организован, чтобы выработать внутри себя всю администрацию будущего революционного общества — администрацию, которая, обладая всеми необходимыми сведениями, могла бы на другой день революции, во все* оружии власти и авторитета, занять место существующих государствепных и общественных учреждений. Админист-рация эта должна, по мнению автора, слагаться из сле-дующих органов: во главе управления данной территории (автор не определяет с точностью величины этой террито-рии) стоит: а) Комитет работ и продовольствия, заведующий экономическим обеспечением населения и его перевозочными средствами. Комитет этот выбирает6 из своей среды: б) Распорядительный совет. Распорядительный совет составляется как из членов социал-революционного союза, так и из лиц, стоящих вне его; в) Земский союз. Земский союз в свою очередь подразделяется на несколько секций, которые связаны между собой Распорядительным советом и каждая из которых заведует каким-нибудь специальным делом, а именно: железными дорогами, телеграфами, лошадьми, телегами, мостами и дорогами и т. п. (стр. 116). Наконец, остальные члены социально-револю- циопного союза, вошедшие в состав Комитета работ и продовольствия, ио не выбранные в Распорядительный совет или в Земский союз, составляют из себя местные группы, обязанные «заранее хорошо ознакомиться с распределением средств населения в местностях, где они действуют» (стр. 118). Из этих-то членов местных групп Комитета работ и продовольствия назначаются и распорядители имущества частных лиц после отнятия его у последних. Обязанность этих распорядителей «состоит главным образом в том, что они должны оберегать отнятое у частных соб-ственников имущество от порчи или растраты и целиком передать его в ведение общины или артели, произведшей восстание». «Все рабочие, примкнувшие к этому восстанию, составляют общий сход самодержавной общины, решающий все дела ее» (стр. 108). Когда собственно должна совершиться эта передача, автор этого с точностью не определяет. Он говорит только, что «распорядители не имеют нравственного права удерживать свою диктатуру на минуту долее, чем это необходимо (для кого необходимо? для чего необходимо? по чьему мнению необходимо? — автор осторожно обо всем этом умалчивает); раз эта необходимость почувствуется, революционная власть местных групп Комитета работ и продовольствия должна быть тотчас же передана другому органу общественной солидарности». Этим другим органом будет, как мы сейчас сказали, шир-окой сходь. В этот сход немедленно войдут, рассуждает автор, только первые две из пяти категорий лиц, составля-ющих общину . Но в него должно сейчас же пригласить как можно больше лиц третьей категории (т. е. вообще из массы рабочих, не знакомых с основными условиями но-вого порядка и унаследовавших от старого строя привычки, прямо им противоположные); даже полезно было бы немедленно ввести в него небольшое число лиц четвертой категории (вчерашних собственников). Неизвестно, какое именно значение автор придает словам «немедленно», «сейчас же»... и опять «немедленно». Первая и вторая категории, говорит он, должны быть приглашены «немедленно», третья — «сейчас же», четвертая— тоже «немедленно». Судя по общепринятому смыслу этих слов, нужно допустить, что все четыре категории будут приглашены на сход одновременно. Но в таком случае большинство на этом сходе образуется из людей, отчасти плохо, отчасти совершенно не знакомых с основными условиями нового порядка, отчасти даже враждебных ему, т. е. лиц второй, третьей и четвертой категорий, так как по первоначальному предположению автора «первая категория», т. е. категория людей вполне подготовленных и понимающих «дело», составляет по отношению к населению вообще лишь самое незначительное меньшинство.

По мере того как верховная власть в общинах будет переходить из рук революционеров-социалистов в руки большинства населения, большинства, по своему вчерашнему положению, по своим унаследованным от старого строя привычкам и инстинктам, наконец, по своей нераз витости и своему невежеству антиреволюционного, по мере того и центральные органы управления должны будут изменить, говорит автор, свой первоначальный характер. Прежде всего видоизменится значение Распорядительного комитета. Члены Комитета работ п продовольствия выде-ляют из себя Земский союз (который первоначально со-ставлялся Распорядительным комитетом); Земский союэ выбирает уже сам новый Распорядительный комитет из своей среды и «может сменять его членов, смотря по на-добности». «В то же время (?) и специализация Комитета работ и продовольствия мало-помалу исчезнет. Когда со-циально-революционный союз охватит сам большинство населения и, следовательно, мало-помалу потеряет свою обособленность, само собою разумеется, и члены Комитета работ и продовольствия не будут специально заниматься вопросом об ЭКОНОхМИЧеСКОМ обеспечении населения, но разделят свое время между различными занятиями» (стр. 117,118). Когда именно должно произойти это упразднение Распорядительного комитета и Комитета работ и продовольствия — это должно быть решено, по мнепию автора, собранием членов социально-революционного союза. «Через определенный срок (например, три месяца),— говорит автор,— в собрании представителей социально- революционного союза решается: следует ли удержать Распорядительный совет или только изменить его, или можпо приступить к более правильным общественным формам для экономического обеспечения населения; если приходится удержать существующее устройство, то через определенные срокп (примерно такой же продолжительности) вопрос этот ставится снова и снова, пока переход к более правильным общественным формам будет действительно признан возможным» (стр. 117).

Таким образом, вопрос «о переходе к более правильным общественным формам» окончательно решается членами социально-революциопного союза, т. е. революционным меньшинством. Но какую же силу может иметь это меньшинство, когда в общинах вся власть будет находиться в руках мирского схода, состоящего в большинстве, как мы видели, или из лиц, враждебно относящихся к новым порядкам или не понимающих их? Не правдоподобнее ли предположить, что эти автономные общины выберут для решения общих дел свое собственное представительство, нимало не стесняясь желанием каких-то комитетов, не имеющих никакой фактической силы, никакого авторитета власти и даже никаких определенных функций?

В самом деле, после того как вся частная собственность в «восставшей России» будет передана общинам, после того как в их же руки перейдет и распоряжение этим имуществом, а следовательно, и забота об «экономическом обеспечении населения»,— что будут делать, чем будут заниматься все эти распорядительные комитеты, комитеты работ и продовольствия, земские союзы и т. д. Они должны будут упраздниться сами собою, и прежде чем новые порядки успеют окрепнуть, заведование общественными делами снова перейдет в руки рутинного, антиреволюционного большинства. Революционное меньшинство, оттиснутое на задний план, напрасно будет стараться остановить реакцию своим «нравственным влиянием». Что значит сила нравственного влияния сравнительно с силой укоренившихся привычек, установившихся обычаев, го-товых, с молоком матери всосанных воззрений и идеа-лов?

Но, допустим, что меньшинство, т. е. социально-революционный союз, решится защищать новые порядки не только своим «нравственным влиянием», 110 и чем-нибудь более существенным, какой-либо более осязательной, более глубокой силой. Откуда возьмет оно ее? Фупкция социально-революционного союза со всеми его комитетами и советами сводится к «экономическому обеспечению населения» при помощи пекоторых чисто экономических реформ. Во главе этих реформ автор ставит прежде всего уничтожение личной собственности, немедленное обращение частного имущества, как движимого, так и недвижимого, в общественное и установление обязательных обществен-ных работ, т. е. такие реформы, которые по духу своему диаметрально противоположны всему строю, всем привычкам, преданиям и идеалам исторического общества и которые, по словам самого же автора (сказанным им только в другом месте), неизбежно встретят сопротивлепие со стороны большинства самой же «рабочей массы». Но допустим, однако, что в первую минуту после взрыва революционерам, опирающимся на силу восстав-шего крестьянства, удастся захватить диктаторскую власть в общинах, удастся декретировать уничтожение частной собственности и введение общих работ. Что они будут делать дальше? Автор, как мы видели, отвечает на этот вопрос совершенно категорически! «Экономическая дик- татура членов местных групп Комитета работ и продовольствия,— говорит он,— должна ограничиться лишь процессом передачи имущества частных лиц и групп в общее владение...» «Как только этот главный первоначальный процесс совершится для главной массы недвижимого имущества я для большинства движимых запасов, революционная власть революционного меньшинства прекратится» (стр. 119). Автор воображает, что все дело в «передаче», что раз передача совершена, все пойдет как по маслу. Полное самообольщение. «Передача» нуждается еще в «укреплении», в ограждении переданного имущества от притязаний его вчерашних владельцев. Декретировать общественную работу — вещь не важная и совсем не трудная, но как ввести ее в обычай, в «общественные нравы», как приурочить ее к господствующим воззрениям и укоренившимся привычкам? Теоретик-доктринер не смущается этими вопросами. Все ему кажется так легко. Соберется «мир-ской сход», сейчас же уничтожит (автор в этом ни на минуту не сомневается) частные запашки, обратит подушные и подворные наделы в общую собственность, отберет у частных лпц и самих же крестьян их движимое имущество, их скот, их орудия труда, их сбережения, объявит, что все продукты частных работ должны принадлежать всем членам общины и распределяться между ними сообразно с их потребностями, и т. д. и т. д. Нет сомнения, что сильная революционная власть, опираясь на некоторую часть восставших рабочих, может все это сделать, но предполагать, чтобы это мог сделать добровольно «мирской сход», сход, в котором будут участвовать кроме массы крестьян, «по своим воззрениям и привычкам к новым порядкам совершенно не подготовленных и пе понимающих их», вчерашние собственники, мирские паразиты, предполагать подобную нелепость — значит не понимать самых элементарных требований практической деятельности, умышленно отворачиваться от реализма жизни и всецело отдаваться утопии.

Конечно, практические революционеры никогда так не поступают, как советует им автор. Если уже им удастся осуществить первую часть его программы, т. е. захватить в восставших общинах революционную диктатуру, то нет сомнения, что они не пожелают выпустить ее из своих рук до тех пор, пока каждый повый порядок пе пустит более или менее глубоких корней в общественную жизпь, пока он не уничтожит всех своих врагов и не завоюет себе симпатий большинства. Да притом же если они это поже~ лают, то каким образом могут они исполнить дальнейшие предписания автора насчет Распорядительного комитета, Комитета работ и продовольствия и Земского союза? Ведь авторитет и значение этих учреждений исключительно опираются на авторитет и значение их членов в местных общинах. Утратит силу первый — утратит силу и послед-ний. Это очевидно. Следовательно, в интересах осуществ-ления авторской программы революционеры, захватив «экономическую диктатуру» в общинах, должны будут прежде всего принять меры к удержанию в своих руках этой диктатуры возможно дольше, а именно до тех пор, покуда не исполнится желание автора и большинство на-селения не примкнет к социально-революционному союзу (стр. 118).

Ио какие же меры они могут принять? Возможно ли удержать диктатуру в своих руках, не опираясь на реальную, фактическую силу? А будет ли у них эта сила? Будут ли они достаточно облечены авторитетной властью для борьбы с внутренними врагами, с той косной, упорной рутиной, которая на каждом шагу будет становиться поперек их дороги? На все эти вопросы приходится ответить отрицательно. И странная вещь: автор, по-видимому, вполне понимает всю громадность тех внутренних опасностей, с которыми с первых же дней после революции придется считаться ре-волюционному меньшинству. Опасности эти, по его мне-нию, будут обусловливаться тремя главными причинами. Во-первых, тем, что «в новом обществе будут присутство-вать остатки паразитов старого общества, которые по са-мому своему положению враждебны новому порядку». Во-вторых, тем, что «огромное большинство лиц, состав-ляющих новое общество (именно все категории лиц, кроме первой, т. е. самого ничтожного меньшинства), вовсе не усвоило себе начал рабочего социализма; кроме того, все участники нового строя выросли в старом и перенесли из него в новый строй привычки и влечения старого времени; следовательно, неясное понимание, привычки и страсти могут беспрестанно вызывать членов нового строя к действиям, опасным для нового порядка». В-третьих, тем, что сами «лица социально-революционного союза, которые вследствие хода революции стали властью в об-щинах и на более обширных территориях, могут поддаться развращающему влиянию своего положения и злоупот- роблять своей революционной властью или присвоить ее (•обо в ненадлежащих размерах...» (стр. 122).

Опасности, как видите, весьма серьезные; какими же мерами думает автор оградить от них только что установленные новые порядки? Это вопрос, бесспорно, самый существенный, особенно на другой день после революции. Не преувеличивая, можно сказать, что от того или другого решения его будут зависеть дальнейшие судьбы революции, ее успех или ее неудача, ее торжество или ее гибель.

«Относительно первых двух опасностей,— рассуждает автор,— может показаться с первого взгляда, что всего удобнее устранить их привычными приемами старого общества: составить кодекс социалистических законов с соответствующим отделом «о наказаниях», выбрать из среды наиболее надежных лиц (преимущественно из членов социально-революционного союза, конечно) комиссию общественной безопасности для суда и расправы, организовать корпус общинной и территориальной полиции из сыщиков, разнюхивающих нарушение закона, и из охранителей благочиния, наблюдающих за «порядком»; подчинить людей заведомо опасных социалистическому по-лицейскому надзору, устроить надлежащее количество тюрем и, вероятно, виселиц» и т. д.

Автор самым решительным образом восстает против этих приемов; он утверждает, что они представляют сами по себе несравненно более опасностей для нового общества, чем всевозможные враги, и внутренние и внешние (стр. 122). Опасность эта состоит, по его словам, во-первых, в том, что будто подобные приемы будут развращать «мысль членов нового общества, соединять в ней понятие о справедливости с явлениями, не заключающими в себе и следа какого-либо нравственного побуждения»; во-вторых, в том, что они (т. е. эти приемы) «приучают считать целесообразным то, из чего выросло большинство элементов старого общества» (стр. 123).

Остановимся прежде всего на опасности первого рода.

По мнению автора, меры, которые должны будут принимать революционеры для ограждения «нового порядка» от внутренних врагов, «могут опираться только на аргументы необходимости». То же, что опирается на один этот аргумент, может быть целесообразно или нецелесообразно, но никогда не может быть справедливо или несправедливо. Критерий справедливости имеет место лишь в том случае, когда дело идет о «борьбе за развитие (свое или чужое), 8а воплощение в жизнь своих убеждений» (стр. 123). «Только эта борьба,— говорит автор,— справедлива, борьба же за существование, в которую входят все способы ограждения безопасности, фатальна и происходит исключительно под давлением необходимости» (ib.).

Однако что же это такое? Где тут логика; где тут здравый смысл? Да разве революционное меньшинство, принимая карательные и предупредительные меры против сознательных и бессознательных врагов нового порядка, не борется «за развитие (свое и чужое), за воплощение в жизнь своих убеждений»? Почему же, соединяя с представлением об этих мерах понятие о справедливости, оно будет развращать общественную мысль? Да, с точки зрения самого же автора, эти меры входят не в борьбу за их личное существование, вызываются не эгоистическими побуждениями, а побуждениями чисто нравственными, желанием провести в жизнь свои убеждения, дать челове-честву возможность широкого, свободного всестороннего развития. Как же автор решается утверждать, будто «они не заключают в себе и следа какого-либо нравственного побуждения»?

Очевидно, автор не стал бы в такое самопротиворечие, если бы он относился к понятию «справедливость» не с точки зрения идеалистической метафизики, а с точки зрения реального утилитаризма. В его уме идея справедливости представляется чем-то совершенно отличным от идеи общественного блага, общественной нользы. Оп сознает, что общественное благо требует упразднения, уничтожения врагов нового порядка; но ему все-таки кажется, что это упразднение, это уничтожение не есть требование справедливости, что это только фатальная необходимость и ничего более.

То же, говорит оп, что совершается во имя фатальной необходимости, то не может, то не должно прикрываться именем справедливости. Да, не может и не должно — с точки зрения метафизики, может и должно — с точки зрения реалиста, реалиста, отождествляющего идею справедливости с идеей общественного блага. Реалист говорит: «Что полезно для общества, что способствует осуществлению человеческого счастья, то и справедливо. Теперешний легализм не есть справедливость, но единственно только потому, что в основе его лежит ложное понимание общественной пользы, превратное, фальсифицированное представление о человеческом счастье. Вложите в него верное понимание! истинное представление об общественной жизни и человеческом счастье, и он будет справедлив. Потому легализм социалистического общества по отношению к идее справедливости не имеет ничего общего с современным легализмом общества исторического, дореволюционного, хотя бы даже в обоих обществах он проявлялся под одними и теми же формами: формы одинаковы, но их содержание, их основная мысль, оживляющий их дух диаметрально противоположны».

Вот почему Мараты, Фукье-Тенвили, Раули Риго возбуждают к себе наше сочувствие и симпатию, сочувствие, симпатии всех честных людей, всех искренних революционеров. А прокуроры и палачи божьих помазанников, конституционных монархов и буржуазных республик вы-зывают в цас лишь чувства ненависти и презрения. Никто пе решится поставить их на одну доску, а между тем внеш-няя форма их деятельности, та легальная машина, которую одни направляли ко вреду, другие — па пользу общества, были совершенно одинаковы.

Потому само собою очевидно, что перенесение этой легальной машины старого общества в общество социалистическое если и может встретить какие-пибудь серьезные возражения, то уж никак но с точки зрения справедливости, а единственно только с точки зрения целесообразности. Целесообразна ли эта машина? Способна ли быстро и безвозвратно устранить из общества противообщественные элементы, грозящие его безопасности и благосостоянию? Не ставит ли она подчас врагов в чересчур выгодное положение? Но открывает ли она для них опасных лазеек? Не ведет ли она к вредным проволочкам?

Все это вопросы в высшей степени важные и в высшей степени практические. Может быть, потому-то именно автор и оставил их не только без ответа, по даже и без рассмотрения. Но, пе касаясь их, он тем но менее считает возможным находить существующую легальную машину вещью крайне нецелесообразпой. И нецелесообразность эту он видит в том, что будто «специализация карательных и полицейских функций в руках одиой группы лиц вызывает в большинстве личностей стремление смотреть па общественную безопасность как на дело чужое, о котором заботятся специально пазпаченные на это люди, между тем как все общество, стоящее вне этой специальности, может предаваться лишь делам, более близко связанным с непосредственным интересом личности» (стр. 124). На чем основано это соображение? Конечно уж не на опыте. В современном буржуазном обществе общественная безопасность есть не что иное, как безопасность известных общественных групп, безопасность собственности. Что же удивительного, если те, у кого нет последней, смотрят на ее безопасность как на вещь совершенно им постороннюю, как на чужое дело?

11о разве так относятся к этой безопасности правящие, господствующие классы, буржуа, рантьеры, собственники? Почитайте-ка процессы, вы увидите, что все эти господа чувствуют себя не только не менее, но гораздо более заинтересованными в ее охранении, чем наемные полицейские сыщики и прокуроры. 11о крайней мере три четверти раскрываемых ежегодно преступлений и проступков остались бы невидимы для бдительного ока полиции и прокуратуры без содействия «добрых» граждан, «честных» буржуа... Их можно упрекнуть в чем угодно, но уж никак не в стремлении смотреть на общественную безопасность как на чужое дело. Помилуйте, да для них нет большего наслаждения, как охотиться «за врагами общественного порядка», за дерзкими посягателями на их «священную собственность», на их «драгоценную жизнь». И поверьте, в деле доносов, выслеживания, уличения и накрытия с поличным им позавидует любой сыщик, любой следова-тель. А вспомните-ка подвиги «добрых граждан» во время революционных движений ] Іарижа в 1848 и 1871 гг. А как же их после этого возможно упрекать в равнодушии к ин-тересам «общественной безопасности»?

Да и как же им быть равнодушными, когда интересы этой безопасности совпадают с интересами их собственной? В социалистическом обществе интересы общественной безопасности будут точно так же совпадать с интересами безопасности массы, рабочего, трудящегося люда, с интересами большинства.

Почему же вы думаете, что эта трудящаяся масса, что это большинство будет относиться к ним равнодушно? что эти рабочие, эти граждане «нового царства» окажутся большими эгоистами, более недальновидными и бессмысленными людьми, чем теперешние буржуа-собственники?

Успокойтесь: прочтите несколько страниц из истории Великой французской революции, и вы наглядно убеди-тесь, как относится народ к общественному правосудию, когда он видит, что это правосудие поддерживает его ин-тересы, что оно направлено против его врагов.

Однако довольно об этом; аргумент автора до такой сте-пени произволен и несостоятелен, что на нем не стоит долее останавливаться. Но допустим на минуту, что автор прав, допустим, что действительно специализированно карательных и предупредительных функций в руках одной группы граждан, в руках меньшинства, в руках государ-ства нецелесообразно, что оно заставит большинство рав-нодушно относиться к интересам собственной безопасности. Прекрасно. Что же вместо этого предлагает автор?

Суд Линча1 в обширных размерах, постоянную, непрерывную гражданскую войну.

«Заботу о безопасности общества и личности как от при-сутствующих в обществе враждебных элементов, так и от проявления в среде лиц, примкнувших к новому порядку, старых влечений и привычек лучше всего предоставить не какому-либо специальному учреждению, но свободной инициативе групп, входящих в состав нового строя (заметьте, что, по словам самого же автора, в состав этого нового строя войдут и группы, настроенные относительно него враждебно), прямой народной расправе».

Далее это право прямой, непосредственной расправы авто]) переносит и на каждую отдельную личность (стр. 125, 126).

Что, говорит автор, будет лучше... Да, лучше... но для кого и для чего? Это будет лучше для реакционеров и консерваторов, для всех врагов революции и ее великих принципов. О, как бы все они были рады, если бы революционеры в самом деле вздумали осуществить этот оригинальный проект, если бы действительно на другой день революции каждому отдельному лицу, каждой группе была предоставлена полная и безграничная свобода суда и самоуправства^. Одна-две недели подобного режима (а автор хочет сделать его постоянным), и дело революции было бы безвозвратно скомпрометировано; вместо благословений, вместо сочувствия на нее посыпались бьт со всех сторон укоризны и проклятия.

При господстве суда Линча и непрерывной гражданской войне, при постоянных столкновениях одной «свободной инициативы» с другой никто ие мог бы быть уверен в своей личной безопасности, все находились бы в напряженном состоянии вечного страха, ужаса. Забота о спасении собственной шкуры отодвинула бы на задний план все остальные заботы: интерес к общественным вопросам, к общественному делу вытравился бы из сердца людей; в них заго- ворплтт бы лишь самые эгоистические, грубые, животные страсти и похоти.

Само собою попятно, что подобное общественное состояние не могло бы долго продолжаться. Тягостное, одинаково для всех непавистпое, оно не замедлило бы вызвать страшную реакцию — реакцию, которая «во имя порядка» и «безопасности» вырвала бы с корнем только что насаженные и не успевшие еще привиться повьте учреждения, водворила бы старые и окружила бы повым блестящим ореолом на минуту поколеблеппые «священные принципы» гобст- веппости, семьи и религии.

¦Странность» эта представляется еще более поразительной, если мы сопоставим идею автора о «свободной инициативе» всех и каждого убивать, преследовать, расправляться друг с другом с его представлениями о той власти, которую, по его мнению, должно иметь революционное меньшинство иа другой день революции. Власть эта, как мы видели, весьма обширпа. Революционное меныпипство захватит в свои руки «экономическую диктатуру»; мало того — оп предлагает ему захватить вместе с орудиями материального производства и орудия духовного производства — орудия типографского труда. Все словолитни, типографии, бумажные и книжные лавки, все газеты и журналы должпы быть, по проекту автора, переданы членам социально-революционного союза. «Интеллигентные члены этого союза,— говорит оп,— будут поставлены самим ходом дела в управление орудиями печатного слова — и должны стать в редакции всех изданий периодических и непериодических...» (стр. 143).

Автора писколько пе смущает практическая неосуществимость подобпого ребяческого проекта. Но в качестве философа, в качестве стороппика свободного развития человеческой мысли® он чувствует себя, по-видимому, не совсем ловко, созерцая перспективы этой самим же им проектироваппой «духовной диктатуры». Притом же, зная по собствепному опыту, что отнятие у противников возможности печатно выражать свои мысли неизбежно вызывает «подпольную» и так называемую заграничную литературу, он великодушно рекомендует революционерам пе запрещать липам, стоящим вне социально-революциопного союза, писать и печатать, но с тем условием, чтобы все ими паписанпое доставлялось на просмотр членов этого союза, прикомандированных к книжному и журнальному делу, и чтобы последние, просмотрев присланные рукопи- си, печатали их только в своих революционных журналах, снабдив текст примечаниями, комментариями и возражениями (см, стр. 143).

Автор, по-видимому, очень доволен своей выдумкой, примиряющей, по его мнению, свободу слова с фатальной необходимостью цензуры. «Таким образом,— говорит ои, — тут и прямое принуждение не будет иметь места (II). Элемент власти будет ограничиваться лишь возможностью всегда опровергнуть противника нового порядка и оставить за защитником этого порядка последнее слово» (стр. 143).

Шутит ли автор или действительно говорит серьезпо? Меня возмущает, например, суд Линча, я имею против пего много всяких аргументов, я их излагаю на бумаге и хочу путем печати подействовать ИМИ на общественное сознание. Мне говорят: «А, ты хочешь нападать на одни из основных институтов «нового порядка»; хорошо, уважая «свободу слова», мы дозволяем тебе печатать твои возражения, но с тем только условием, чтобы ты предварительно представил их нам на рассмотрение; если мы пайдем, что они неосновательны, если мы в состоянии будем снабдить их более вескими коптрвозражепиями, мы, так и быть, на-печатаем их на страницах одпого из наших журналов». А если нет?.. «Если пет, то, разумеется, не напечатаем: последнее слово всегда должно оставаться за намиН «Но если вы не напечатаете, то не могу ли я сам их где-нибудь напечатать?» «Нигде, все орудия печатного слова — в на-ших руках 1»

И мне говорят, что это не принуждений Многие говорят, что это свобода слова\ Да за каких же идиотов принимаете вы людей, с которыми вам придется иметь дело «на другой день после революции»? Неужели вы ие понимаоте, что своим гпусным лицемерием вы пикого пе обманываете — компрометируете только достоинство революционной партии? Но этого мало,— вы не только компрометируете ее достоинство, вы ставите ее «на другой депь после революции» в невозможное положепие. Вы требуете, чтобы оно, чтобы революционное меньшинство, захватило и удержало в своих руках экономическую и духовную диктатуру, и в то же время вы отпимаете у него самые элементарные и самые существепные атрибуты власти. Его декреты, его распоряжения но должны иметь, по вашему проекту, ни-какой обязательной, принудительной силы, никакой ле-гальной санкции. Правда, оно может организовать вольные отряды «наездников» для преследования й уничтожений врагов и недругов нового порядка. Но враги и недруги могут делать то же самое и, по вашим словам, с таким же точно нравом, как и революционеры. А ведь на странице 122 вы сами утверждаете, что эти враги и недруги — сознательные и бессознательные, тайные и явные, враги и недруги по интересу, по убеждению или по привычкам и влечениям, унаследованным от старого общества,— что эти враги и недруги будут составлять огромное большин-ство, что они во множестве будут находиться во всех «пяти категориях» лиц, составляющих повое общество, не исключая членов «социально-революционного союза». И однако же, вы вооружаете это большинство совершенно такими же правами и совершенно такими же средствами защиты и борьбы, как и революционное меньшинство. Ну не наивность ли после этого воображать, будто это мень-шинство в состоянии будет не только удержать, но даже захватить в свои руки ту абсолютную диктатуру, о которой мечтает автор? Мы могли бы еще понять автора, если бы он продолжал стоять на той точке зрения, которая совершенно отрицала захват власти меньшинством и отлагала осуществление революции до той минуты, пока большинство населения не проникнется истинами рабочего социализма. Действительно, большинство но отношению к меньшинству могло бы обойтись без посредства каких бы то ни было легальных органов «принудительной власти», оно могло бы с полной уверенностью в своем торжестве декретировать постоян-ную гражданскую войну. Без сомнения, оно вышло бы из зтой войны победителем. Но ведь автор говорит теперь только о меньшинстве. А положение меньшинства совсем иное. То, что выгодно для большинства, совсем невыгодно для меньшинства. Постоянная гражданская война, отсутствие под его ногами всякой легальной почвы, всякой легальной силы (которая нередко может пополнять недостаток силы фактической) сулит ему вечное поражение, позор и гибель. Вот что готовит ему автор «на другой день после революции». Накануне революции он обрекает его па невозможную деятельность, — на другой день он ставит его в невозможное положение...

Но невозможное не вредно, потому что оно неосуществимо... Эта успокоительная мысль вполне примиряет нас с автором брошюры.

О ПОЛЬЗЕ ФИЛОСОФИИ («Философские этюды» А, А. Козлова. Ч. I. С.-Петербург, 187G.— «Опыт критического исследования основоначал позитивной фплософии» В. Лесевича. С.-Петербург, 1877)