ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ СУБЪЕКТИВНОСТЬ И КУЛЬТУРА

Расширение границ проблемого поля отечественногр культуроведения связано с постановкой и осмыслением тех вопросов, которые еще не успели стать традиционными, несмотря на свою актуальность.

Богатство ценностного содержания культуры, разноуровневое^ форм и итогов ее исторического движения, внутренняя противоречивость функционирования культурных ценностей, образцов и норм порождают необходим мостъ обращения исследователей к анализу такой внутренней детерминанты культурной динамики, как человеческий фактор, «мир человека»1. Осмысление узловых моментов повседневной связи человеческой субъективности с культурой позволит конкретизировать особенности индивидуально-личностного вклада людей в приумножение и совершенствование ценностного фонда человечества в целом.

Сопряженность исторического движения культуры в единстве ее предметной и личностной форм с многообразием видов индивидуального бытия людей в социокультурном контексте эпохи, страны, общности представляет собой подвижное проблемное пространство, привлекающее к себе различными своими гранями пристальное внимание ученых. В орбиту исследовательских интересов все чаще попадают вопросы о том, каким образом, посредством каких источников и механизмов осуществляется участие человека в процессах создания и функционирования культурных ценностей, в развитии «культурных форм общения» (Энгельс).

В размышлениях современных исследователей феномена культуры смысловой акцент ставится преимущественно на должном, нормативном в отношении людей к социокультурным образцам, ценностям и нормам. Ценность подобного подхода к проблеме связи макромира культуры и микрокосма человека не вызывает сомнения уже потому, что благодаря ему моделируются, по сути, содержательные и методические основы государственной культурной политики, намечаются критерии оптимального функционирования культуры как на общественном, так и на индивидуально-личностном уровнях.

Однако то обстоятельство, что в повседневной реальности наличествует весьма ощутимый разрыв между должным (идеальным) и сущим (достигнутым) в сфере связи людей с культурой, обусловливает правомерность выделения тех моментов, которые в своей совокупности составляют проблематику индивидуального бытия человека в современной социокультурной ситуации. В эмпирически фиксируемом факте существования различных типов индивидуального отношения людей к социальным, идеологическим, научным, эстетическим и нравственным ценностям отражается наличие определенной зависимости между неповторимостью жизненного пути, биографии каждого человека и своеобразием его связи с культурой: особенности его индивидуального бытия так или иначе преломляются в содержании и стилистике его приобщенности к культурным явлениям и процессам. Вот почему «живое бытие культуры зиждется не только на всеобщих формах освоения мира, но... и на таких уникальностях, каким является отдельный человек»2.

Существующее на практике разнообразие типов, способов, форм включенности людей в культурную жизнь человечества может быть сведено — с известной долей условности, разумеется,— к трем основным «блокам» проблем. Первый из них «замыкается» на трудностях, неоднозначном характере повседневного освоения людьми социально-культурных достижений прошлого и настоящего. Основу второго проблемного блока составляют различные коллизии (ситуации) бытия человека в качестве носителя определенных, ранее освоенных культурных смыслов и значений. В третьем же находят место вопросы, связанные с особенностями процесса опредмечивания культуротворческих интенций и возможностей личности как субъекта культурно-исторического процесса; при этом особую значимость обретает проблема создания благоприятных условий для разностороннего развития индивидуальных свойств и задатков.

Нетрудно заметить, что в целом проблематика связи человеческой субъективности 3 с культурой отражает, по сути, динамизм индивидуального бытия людей в современном мире, сложность и содержательно-смысловую насыщенность многогранного диалектического процесса превращения индивида в подлинного субъекта общественных, в том числе и культурных, отношений. Именно поэтому столь ощутима потребность в раскрытии и анализе тех проблем повседневного существования людей в культурном макромире, которые в силу своей актуальности, сложности и открытого характера нуждаются в конструктивном решении. Кроме того, осмысление данных проблем позволит, быть может, выявить наиболее перспективные возможности совершенствования человека средствами культуры.

Здесь мы обратим внимание на некоторые вопросы самоопределения личности в природном и социальнокультурном окружении, на проблему многообразия видов и способов реализации индивидом себя в качестве субъекта культурно-исторического процесса, на анализ факторов, воздействующих на сущностные силы человека, совершенствование качества его контактов с культурой. Важность выделенных граней проблематики связи «мира человека» и культуры вытекает из того неоспоримого o6L стоятельства, что индивид «вне своей деятельнойїШі предполагающей усвоение наличных форм культуры и их дальнейшее развитие, пуст, бессодержателен и попросту не существует как исторический субъект»4.

Хорошо известно, что реализация (самоосуществление) человека в культуре представляет собой многостадиальный, поэтапный процесс, органичной частью которого является индивидуально-личностное становление, т. е. самоопределение. Сложность, а в известном смысле и драматизм этого этапа жизненного пути человека порождают высокую степень познавательно-поисковой и ориентационно-рефлексивной активности личности в пору ее становления. Как правило, прежде чем в жизни человека осуществляется в соответствии с его стремлениями выбор своего пути в единстве профессиональных, социально-психологических, нравственно-эстетических моментов, ему дано не однажды пройти испытание проблемой неисчерпаемости окружающего мира.

Причем плодотворность, можно сказать, и гуманизирующий характер юношеского самоопределения заключаются в том, что познавательно-поисковая и ориентационно-рефлексивная деятельность самосознания трансформируется со временем в содержательные пласты внутрен-* него мира личности, в качественную определенность ее реального отношения к природе, обществу, культуре, к собственной судьбе. Иными словами говоря, и болезни роста могут быть — при определенных условиях становления человеческой индивидуальности — катализатором обогащения, углубления ценностно-смыслового пространства эмпирического индивида.

Наряду с эмоциональной напряженностью (а порой и избыточностью) индивидуальных исканий процесс самоопределения человека характеризуется также и своей многогранностью. Многогранность становления личности в качестве носителя и творца культуры обусловлена действием как объективных, так и субъективных факторов. С одной стороны, сложностью, динамизмом, многообразием окружающего мира, с другой — проблемным полем человеческой субъективности. Человеку дано ощущать (правда, не всегда в форме вербализированных суждений и выводов) свою причастность к действительности, и не только к ней: «бег» Времени как целокупности прошлого, настоящего и будущего также становится предметом индивидуальных раздумий над смыслом жизни, рефлексии по поводу собственного предназначения. Если же вспомнить при этом, что в начале жизненного пути человек особенно остро проживает то, что реально он «имеет дело не с предопределенностью и унификацией, а с принципиальной неопределенностью и с целым спектром состязающихся и взаимодействующих возможностей»5, многогранность самоопределения может интерпретироваться как сущностная черта данного процесса.

Многогранный характер личностного самоопределения находит свое выражение прежде всего в содержательной насыщенности и «полисюжетности» ориентирования человека в социокультурной ситуации.

Применительно к проблеме связи человеческой субъективности с культурой особенно трудно переоценить значимость личностного самоопределения. Ведь в культуре «присутствует множество не совпадающих по своей ,,вещественной“ и социальной природе элементов: материально-технических объектов и средств коммуникации, материальных и духовных продуктов и услуг, идейных, эстетических и художественных ценностей и норм, отношений между людьми и способов человеческой деятельности»6. Отсюда возникновение в человеческом самосознании вопросов мировоззренческого характера.

Следует подчеркнуть закономерный характер сосредоточенности человеческой субъективности на определении смысловых моментов индивидуального бытия, на духовно-нравственных исканиях, включающих выработку ценностных ориентаций (аксиологической доминанты), четких моральных критериев и призвания. Здесь всесторон-

не проявляет себя потребность человека / как можно вернее определить собственную перспективу последовательного осуществления жизненного назначения. Возможность адекватного человеческой субъективности самоопределения, т. е. постижения тайн мироздания, облек в свое время в поэтическую формулу В. Л. Пастернак.

Во всем мне хочется дойти До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,

До их причины,

До оснований, до корней,

До сердцевины...7

В этой связи целесообразно подчеркнуть культурную значимость созерцания как специфического способа сосредоточения поисковых интенций личности на безграничном множестве альтернативных проблем и тенденций, событий и феноменов.

Все время схватывая нить Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья9.

Причем к «томление духа», выражающееся в наличии вопросовХ ценностно-смыслового характера, и способность к созерцанию (наблюдению, обдумыванию, личностному проживанию) многосмысленности различных сторон и проблем жизни свойственны не только непосредственным творцам культуры. Именно потому, что подавляющему большинству людей присуща (разумеется, в разной степени\ и стилистике) потребность задумываться над болевыми проблемами времени, общества, «жизни человеческого духа» (Станиславский) и сосредоточиваться на поисках путей их решения, в нашей памяти запечатлены и стали фактом собственного духовно-нравственного опыта пришедшие к нам из книг, со сценических подмостков и с живописных полотен мучительно и страстно ищущие персонажи. Гамлет и князь Мышкин, Пьер Безухов и Ганс Касторп, «Горюющий старик» Ван Гога и маленький герой «Белого парохода» не имеют статуса культуротворцев в том смысле, что они не бытийствуют в качестве авторов, создателей уникальных достижений культуры, ее предметных форм. Тем не менее подлинность их индивидуального бытия в культуре вряд ли вызывает сомнение именно потому, что основой их уникального «я» является та самая ищущая человеческая субъективность, которая направлена на то, чтобы «установлять, кроме отношения к ближайшим явлениям жизни, свое отношение ко всему бесконечному по времени и пространству миру»10. Вот эти-то поисковые интенции людей, подобные исканиям героев великих художественных творений, и позволяют считать вопрошающую и жаждущую ответа интеллектуально-эмоциональную напряженность личности специфическим и весьма важным фактором развития культуры. И в этом обстоятельстве заключается, по нашему мнению, один из критериев истинности личностно-индивидуального контакта с культурой.

Наличествующий у человека проблемный фон его субъективности не замкнут сам на себя, не самоцелей, так как, время от времени трансформируясь в плане смещения акцентов и переоценки ценностей, он способствует культивированию уникального «я» личности в трех аспектах. Во-первых, он обогащает духовный потенциал личности, начиная с определения у нее собственной мировоззренческой позиции и кончая выработкой ценностных ориентаций в макромире социокультурных альтернатив; во-вторых, он по-своему корректирует индивидуальную жизненную концепцию человека, /соотнося ее с тем нравственным императивом, который содержит в себе хотя бы часть ответов на беспокоющие вопросы; в-третьих, благодаря проблемному полю у личности возникает собственная «тема», которая отряжает, по сути, определенность наличествующей в самосознании картины мира. Своеобразие этой субъективной темы, синтезирующей в себе вопросы ценностно-смыслбвого и этического характера, оказывает влияние на содержание и характер индивидуального отношения людей к культуре.

Углубляясь в процесс осмысления мировоззренческих вопросов, человек как «субъективное для-себя-бытие мыслимого и ощущаемого общества»11 постепенно приобщается к самой реальности и со временем определяет для себя собственное место в социально-культурной действительности. Более того, благодаря сосредоточенности личности на вопросах о смысле жизни в целом и о своем предназначении выделяются цели, задачи, способы самоосуществления. В поисках ответа на «вечные» вопросы человеческого бытия определяются также культурные предпочтения и объекты для творческого, нравственного, гражданского приложения индивидуальных способностей.

Отсюда особая роль в формировании мировоззренческой позиции человека таких элементов культуры, как образование, мораль, искусство: в сфере их наличествуют реальные, и притом разнообразные, возможности постижения узловых проблем связи человеческой субъективности с прошлым и будущим, с различными гранями действительности. Вероятно, поэтому так обостренно, глубоко личностно воспринимаются, проживаются те встречи человека с культурой, которые приближают его к получению ответов на волнующие вопросы. А таких вопросов, как известно, немало в пору становления:

Я вопрошал себя о смысле бытия,

О цели и пути всего, что вижу я,

О будущем души, о благе жизни бренной.

И я постичь хотел, зачем творец вселенной Так нераздельно слил, отняв у нас покой,

Природы вечный гимн и вопль души людской 12.

По сути, необходимость поисков ответов на мировоззренческие вопросы, глубокая заинтересованность в самостоятельном постижении фундаментальных проблем реальности и индивидуального бытия в природе, обществе, культуре заметно стимулируют духовный рост человека, повышают чувство социальной ответственности за собственный стиль жизнедеятельности. По мере включения — в поисках компетентных ответов — в мир культурных смыслов, значений и символов человек совершенствует не только мир своей индивидуальности, но и свое отношение ^ жизни в целом. Иными словами, выработка мировоззренческих взглядов личности оказывается фактором обогащения и активизации связей человека с культурой, а значит, и социумом в целом.

При такой логике самодвижения личности к освоению социальной и культурной информации под углом зрения мировоззренческих, а также нравственных исканий сам процесс самоопределения человека в мире обретает все большую содержательность и глубину. В сочетании с индивидуальной одаренностью и развитой структурой культурных потребностей обретение четкой мировоззренческой позиции создает благоприятные внутренние возможности для созревания собственной темы человека, точнее — применительно к проблеме его реализации в качестве субъекта культурно-исторического процесса — его тематичности.

Сформированное^ же тематичности, ее качественная определенность свидетельствуют о переходе связи человеческой субъективности с культурой на новую ступень. В этот период личность, говоря словами Гегеля, «уже не есть легкомыслие прежней формы, которая желала только единичного удовольствия, а есть серьезность некоторой высокой цели, ищущая своего удовольствия в проявлении своей собственной превосходной сущности и создании блага человечества»13.

С этой точки зрения тематичность человека, включенного в основные сферы социальной, в том числе и духовной, жизни, представляет собой органичное соединение индивидуальной интенциональности и содержательных основ личностного мироотношения. Как производное активной поисковой деятельности самосознания, как определенный уровень сформированности ценностно-смыслового и этического ядра личности тематичность как бы задает человеку его жизненные перспективы. Она становится фактором стимулирования сущностных сил личности в направлении их интенсивного развертывания вовне и актуализации в формах культуры.

Именно поэтому правомерно обратить внимание на то прослеживаемое на протяжении всей обозримой истории культурного развития человечества обстоятельство, что возникновение, духовно-нравственная и сопйально-психо- логическая насыщенность тематичности личности, «нерв» индивидуальной рефлексии по поводу смысложизненных проблем неотделимы от процесса опредмечивания потенциала индивида. Творческая энергичность человека усиливается благодаря тому, что его тематичность «нуждается» в вынесении всех ее ценностшѵсмысловых, этических и культуротворческих граней ті мир человеческой культуры.

Действительно, тематичность аккумулирует и отражает качественную определенность конкретного человека, который есть, говоря словами Гегеля, «особенная действительность и специфическое содержание»14. Поэтому она является той содержательно-смысловой компонентой субъективной реальности, которая рождает в человеческом самосознании, в сфере мыслей и чувств личности особый, т. е. собственный, «голос жизни» (Пастернак), жаждущий «озвучения». Чем интенсивнее протекает процесс индивидуального освоения жизненной проблематики (которая у натур наиболее восприимчивых к самостоятельному миропостижению соотносится с Прошлым'И Будущим, с абсолютными ценностями высшего порядка), тем ощутимее крепнет и пульсирует этот голос. Многие люди, слыша в своей душе вибрирующий от разнообразных, подчас взаимоисключающих друг друга, впечатлений «голос жизни», начинают — рано или поздно — испытывать потребность быть услышанными. Так пробуждается и активизируется стремление «излить» собственное понимание жизни, а если не понимание, то хотя бы отношение своего «я» как к вечным, так и насущным проблемам бытия.

Не случайно исследователи проблем творчества, особенно художественного, отмечают в качестве импульса активизации потенциальных возможностей личности ее тематичность, определенность преломления ее самосознанием ценностно-смысловых, социально-нравственных, эстетических аспектов человеческого бытия. Так, в исследовании М. Арнаудова, посвященном сущности и механизмам литературной творческой деятельности, подчеркивается: «Решающее значение для творчества имеет стремление раскрыть свою душу, выставить напоказ пережитое, найти слово для боли, которая гнетет дух и ощущается как помеха внутренней гармонии»15. При этом смысл творчества ни в коей мере не сводим исключительно к сублимационным моментам: тут акцентируется взаимообусловленность личностного содержания и логики актуализации сущностных сил человека в качестве субъекта культурно-исторического процесса.

Потребность \ «озвучения» духовно-душевного содержания человеческой субъективности, т. е. ее тематично- сти,— это «более\ возвышенная» потребность, которая стимулирует индивидуально-личностные интенции и потенции культуротворческого характера. Причем тяготение к удовлетворению подобной подлинно культурной потребности свойственно отнюдь не только личностям демиургического типа; оно активно проживается в самосознании многих людей. Именно в связи с этой энергией индивидуального проживания (восприятия, рефлексии, оценки и т. д.) наиболее важных моментов в жизни своей или окружающих, т. е. вследствие возникновения тематичности, человеческая субъективность порой становится «отягощенной» стремлением определить и выразить личностное отношение к природно-социальному или собственному бытию.

Большинство людей реализует это стремление, бесспорно наполненное культурным содержанием, в сфере общения. «Культурные формы общения» становятся способами «озвучения» индивидуальной тематичности каждого из субъектов коммуникативного акта, пространством для вынесения вовне ценностно-смысловых и этических исканий человеческой субъективности. Взаимослышанье — взаимовосприятие — взаимодействие «голосов жизни» общающихся потому и являются актами культурной деятельности, что в них объективируются различные грани содержаний личностных «я» и качественно определенные особенности их индивидуального мироот- ношения. Причем такие культурно-коммуникативные ситуации, как концептуальное или психологическое противостояние общающихся и их внешне полемическая тональность, нередко катализируют творческую потенцио^- иальность индивидов, стремящихся к тому, чтобы быть не только услышанными, но и понятыми.

В самом деле, полифоничность межличностного общения помогает людям не только взглянуть со стороны на собственную тематичность, но и овладевать навыками, умениями, формами «опредмечивания» наиболее значимых для них моментов индивидуального бытия. Потребность в обретении желаемой ответной реакции на личную заботу, «гвоздем сидящую в сердце» (Гоголь), активизирует развитие способностей к творческому общению. Бытовое общение потому и располагает творческими жанрами16, что стремление к / полному вы- говариванию личностью того, что волнует, что значимо и нуждается в признании другими, удовлетворяется в немалой степени за счет овладения умением яркими экспрессивными способами излагать, объяснять, отстаивать свои мысли, свою ценностно-смысловую позицию и этические убеждения.

Кроме того, общение как разнообразие индивидуализированных форм общественных отношений 17 всегда несет в себе импровизационное начало, обусловливающее собой возникновение и обогащение творческих моментов в человеческих контактах. К ним следует отнести не только содержательно-смысловую гибкость диалогов общающихся, но и использование таких средств взаимовоздействия, которые креативны в силу их «здесь-сейчас» отзывчивости на конкретные коллизии общения: реплики, жесты, мимика, многообразие интонирования и мизансценических «пристроек» друг к другу. Однако главные творческие возможности для самовыражения и самоутверждения тематичности личностного «я» несут в в себе содержательные, культурно значимые пласты общения.

В свете сказанного правомерно вспомнить о творчестве Эрнеста Хемингуэя. В его произведениях у героев возникают и развиваются по особой логике различные ситуации в виде межличностного общения. Здесь происходит как бы высветление личностного содержания общающихся друг с другом, обнаруживается определенность и своеобразие мировосприятия каждого из них. Большинство хемингуэевских персонажей, как известно, не относятся к разряду профессиональных деятелей культуры, не обладают формально культуротворческим статусом. Однако индивидуальный мир многих из них отражает наличие подлинной связи человеческой субъективности с культурой.

Не случайно так тщательно выписаны и подробно проживают свои жизненные впечатления и события характерные для Хемингуэя герои его книг: боксеры и официанты, рыбаки и охотники, контрабандисты и матадоры, добровольцы, сражающиеся за идеалы республиканцев Испании, наконец, женщины, любимые и оставленные... Все они равноправно входят в крут героев вместе с такими типами творцов культуры, как писатель в «Снегах Килиманджаро», художник Томас из незавершенных «Остррвов в океане» или, наконец, как сам автор «Праздника, который всегда с тобой», поведавший о парижском периоде его самоопределения и первых литературных проб. Внутреннее родство хемингуэевских героев основывается на том, что при всей бесспорной разнице профессиональных интересов, творческих дарований и способов самоутверждения им свойственно главное: проблемно-содержательная насыщенность человеческой субъективности каждого, т. е. их тематичность. И Хемингуэй убедительно демонстрирует через разнообразные диалоги, как велика у людей потребность излить, обнаружить для других годами накопленное и понятое, независимо от того, творцы ли они культуры или ее потребители.

Достаточно вспомнить в этой связи, как непрерывно, интенсивно, глубоко мыслит старый рыбак в смертельном поединке-сражении и поединке-диалоге с акулой (причем его размышления поразительны и по своей логике и многосмысленности), или о тех советах, которые дает так увлеченно-личностно профессиональному художнику бармен Бобби. Можно по-разному относиться к предлагаемым им «грандиозным» сюжетам для нескольких картин — про три смерча, или ураган, или гибель «Титаника», или, наконец, про «конец света»; нельзя не уловить, разумеется, и мягкой усмешки самого повествователя, показывающего страстность Бобби, который сам «был потрясен грандиозностью замысла» и верой в то, что из картины по разработанному им сюжету «конца света» получится шедевр, если «суметь придать ей нужный размах и движение». Тут важна не культурная значимость его сюжетов, а тот самоценный факт, что в разговоре с художником через отбор ситуаций, героев, конкретных примет быта и атмосферы проявляется тематичность личности Бобби, а также его умение наблюдать жизненные явления, постигать их суть и давать им имя.

В культуроведческом аспекте этот эпизод из ромаіна «Острова в океане» является одним из ярких подтверждений того, что индивидуальная сосредоточенность людей на различных сторонах и явлениях бытия (социальных, нравственно-психологических, эстетических и др.) не только способствует углублению содержания мира человека: чем интенсивнее проживается в границах субъективной реальности та или иная проблема, боль или радость, тем сильнее потребность в ее выражении, в вынё- сѳбии вовне. Иными словами, сформированность собственного взгляда на мир, интеллектуально-эмоциональная интенсиность проживания жизненных впечатлений катализируют пробуждение и активизацию творческих способностей, навыков и умений самовысказывания и самоутверждения личности. Общение же оказывается наиболее доступной, сущностно-творческой и по-своему результативной сферой взаимообнаружения и взаимопостижения тематичности человеческих индивидуальностей 18.

И все же при несомненной своей культурно-содержательной емкости и повседневной доступности общение не исчерпывает собой всего комплекса возможностей выражения тематичности людей. В связи с тем, что некоторые грани этой тематичности глубоко интимны и с трудом подвергаются «раскодированию» в ситуациях бытового общения, а также из-за доминирования у определенных человеческих типов тенденции «ухода в себя», т. е. интровертности, проблема выплеска, выговаривания собственного содержания остается открытой. Наличие же этой открытости естественно подвигает личность на поиски областей и способов «освобождения» от переизбыточ- ности «бремени» тематичности: так возникает попытка самоисповедания в культуротворческих формах. Потребность поведать о себе и глубже разобраться в смысложизненных проблемах активизирует включение достаточно большого числа людей в те или иные виды креативно-эвристической деятельности, мало связанные с их профессиональными обязанностями.

Не случайно одной из тем художественного анализа становится пробуждение острой потребности людей, которые бытуют в макромире культуры в качестве ее «вни- мателей» (потребителей), самим сформулировать и вынести за пределы своей субъективности индивидуальную душевную заботу, ее специфический нерв и интонационный строй в формах творческой деятельности. Раскрывая художественными средствами различные побудительные причины активизации культуротворческих интенций и задатков людей, деятели искусства акцентируют особое внимание на содержательных пластах человеческой субъективности. Чем глубже осознание личностью смысловых и деятельных связей с эпохой, чем активнее осмысляются проблемы социального и духовно-нравственного характера, тем интенсивнее «страстное желание выразить действительную сущность собственной жизни»19.

Стремление это есть выражение интенсивности индивидуального проживания (восприятия, рефлексии, оценки и т. д.) наиболее важных моментов индивидуального и общественного бытия. В результате подобного стремления выразить собственное отношение к миру через вынесение за пределы своей субъективности различных граней накопленного опыта рождается установка на «вы- говаривание», на творческий «выплеск».

Одной из таких форм объективации личностного содержания, т. е. тематичности, является ведение дневника — как у людей, включенных профессионально в мир культуры, так и у носителей обыденного сознания. Характерно, что обращение к дневнику как к специфическому способу высвобождения от «бремени тематичности» происходит чаще всего либо на начальной стадии жизненного пути, либо в предощущении его завершае- мости. В том и другом случае дневник позволяет естественным путем материализовать самые заветные и субъективно значимые мысли, чувства, сомнения. В то же время каждый из возрастных периодов накладывает особую печать на авторские намерения и стиль их осуществления.

Если в юношеских дневниках особенно активно ставятся мировоззренческие, нравственные, психологические проблемы и здесь же объективируется попытка в цих разобраться, дать собственный ответ, передать при этом нюансы своих переживаний и впечатлений, то обращение к дневнику в предзакатную пору связано преимущественно со стремлением подвести итог прожитому-нажи- тому, оценить мир и собственное существование в нем. Поэтому в дневниках еще отправляющихся странствовать по жизни так часто фиксируются «детские минуты недоумения» (Л. Толстой) и пробы самостоятельного проникновения в содержательно-смысловые пласты бытия, в то время как культуротворческие интенции стариков объективируются в виде воспоминаний.

По существу, в дневниковой форме исповедания и рефлексии по поводу наиболее значимых для человека явлений и проблем объективируются результаты работы его самосознания. Соотнося многочисленные эмпирические ситуации и проблемы с той шкалой ценностей, которая была сформирована ранее и является аксиологической доминантой, человек сосредоточивается на оценочном аспекте сопоставления сущего и должного. Преобладание либо позитивно-оптимистического, либо негативно-пессимистического момента в оценке мира и своего места в нем накладывает свою печать на характер объективации в дневниковых записях духовно-душевного содержания конкретного человеческого «я».

Примечательны в этом смысле два литературных персонажа, каждый из которых обратился к дневнику как возможности свободно, непринужденно, а главное — откровенно «подвести счет миру»: горьковский Матвей Кожемякин и Кола Брюньон Ромена Роллана. Степень страстного проживания жизненной реальности высока у обоих, но совершенно противоположны тональность и содержательность тематичности каждого, выносимой на страницы дневника, вернее воспоминаний.

У Матвея Кожемякина два побудителя к работе над воспоминаниями: сама действительность городка Окуро- ва и мотивы экзистенциальные, обращенные в проблематику напрасно, не так прожитой жизни. Поэтому в воспоминаниях под названием «Мысленные и сердечные замечания, а также некоторые случаи из жизни города Окурова, записанные неизвестным жителем города сего по рассказам и собственному наблюдению» рефреном проходит главная потаенная мысль о «лени духовной и телесной», из-за которой «не понял я вовремя наставительных и любовных усилий жизни и сопротивлялся им, ленивый раб»20. Во всех фрагментах кожемякинских воспоминаний выражается то осознание и неистовое неприятие недоброты «дремучей размеренности» бессодержательного существования окуровцев, которое активизирует стремление автора дневника что-то изменить, улучшить, наполнить хотя бы свою жизнь иным содержанием. Поэтому, хотя в дневнике мало приобретений культурноэстетического порядка, его значимость несомненна с точки зрения обращенности самосознания его автора к духовно-нравственной проблематике, к вопросу о том, что самое благополучное жизнеустройство людей бескультурно, нецивилизованно, если оно лишено высокого смысла, т. е. идеалов Добра, Красоты, Справедливости: «Человек послан богом на землю эту для деяний добрых, для украшения земли радостями — а мы для чего жили, где деяния наши, достойные похвалы людской?»21 Таким образом, тематичность Матвея Кожемякина предстает как неудовлетворенность миром и собой, как открытие истинных причин своей нереализованности: «Не единожды чувствовал я, будто некая сила... толкала меня на путь иной, неведомый мне, но — вижу — несравненно лучший того, каким я ныне дошел до смерти по лени духовной и телесной, потому что все так идут»22. Но именно этот болезненно проживаемый разлад с самим собой и окуровцами оказывается стимулом наполнения оставшихся лет и дней жизни Кожемякина культурным содержанием, моментами творческого «выплеска» проблем его субъективной реальности, налагаемой на повседневность окружающей действительности. Вот почему «скрип пера стал для него музыкой, она успокаивала изношенное, неверно работавшее сердце, и порою ему было до слез приятно видеть на бумаге только что написанные, еще влажные... слова»23.

Такого рода реализация тематичности героя горьковской повести не есть одно из многочисленных проявлений графомании, этого постоянно и, должно быть, справедливо высмеиваемого «болезненного пристрастия к сочинительству»24. Воспоминания, во-первых, имеют богатый социокультурный контекст и несут на себе качественную определенность содержания личности писавшего; во-вторых, они с первой строки до последней представляют собой результаты той работы самосознания, которая исполнена не квазиписательского «зуда», а духовно-нравственного стремления освободиться от чувства вины за бесцельно растраченные десятилетия и попросить «прощения у людей, мимо которых прошел,— прощения себе и всем, кто бесцветной жизнью обездолил землю»25; в-третьих, свои культуро-созидательные силы, вернее часть этих сил, он реализует совершенно бескорыстно: тщеславие настолько чуждо ему, что свои тетради он подписывает как «неизвестный житель города сего» (курсив мой. — М. Ш.).

Кстати сказать, подобную же позицию полного отрешения от целей самоутверждения за счет своих любительских литературных трудов занимает и роллановский Кола Брюньон, решившийся в свои пятьдесят лет изложить «то, что видел, то, что сказал и сделал... Ну не безрассудство ли? для кого я пишу? Разумеется, не для славы: я, слава богу, не дурак, я знаю себе цену. Для внуков? Что останется через десять лет от всех моих бумаг?.. Так для кого же? Да для самого себя... Мне нужно поговорить; и мне мало словесных боев у нас в Кламси. Я должен излиться...»28

Но в отличие от удрученного неудавшейся жизнью — своей и окуровского окружения — Матвея Кожемякина столяр из Кламси, «старый воробей, бургундских кровей, обширный духом и брюхом»2', исполнен в своем сочинительстве совсем иных стремлений и настроений. Он изливает в своем дневнике бьющую через край, ничем не перекрываемую любовь к земле, к людям, к делу, в искусном выполнении которого ему нет равных. В дневнике его разворачиваются бурные события, а точнее, история его потерь—«жены, дома, денег и ног»28, но оптимистический настрой, ощущение соединимости собственных ценностей с ценностями Бытия продолжают наполнять все его существо чувством причастности и к галльской земле, и к судьбе каждого живущего на ней.

У автора этого дневника тематичность насыщена нравственными, эстетическими, культуросозидательными установками на мужественное, более того — оптимистическое противостояние жизненным испытаниям. Абстрагируясь от специфической заданности этого программного (как, впрочем, и «Очарованная душа») произведения Роллана и не принимая здесь в расчет стилизаторский характер книги, целесообразно обратить внимание на то, как решается здесь проблема удовлетворенности жизнью. В ряду критериев подлинности индивидуального бытия людей в культуре (в мире постигаемых, создаваемых и передаваемых ценностей, смыслов и символов) удовлетворенность тем, как сотворена человеком его жизнь (т. е. субъективная реальность и уровень ее воплощения в деяниях и поступках), занимает особое место.

Собственно говоря, в тематичности фиксируются и проживаются как проблемы и концептуальный подход личности к своему предназначению, и процессуальная сторона проведения субъективных намерений в жизнь. Мера совпадаемости мечтаемого (идеального) и осуществившегося традиционно воспринимается как фактор и признак достижения удовлетворенности жизнью в целом.

В «Кола Брюньоне» же все происходит наоборот — вернее, соотношение должного и сущего предстает совсем в ином выражении. Кола обретает согласие с действительностью вопреки здравому смыслу, наперекор стихии нахлынувших крушений и утрат. Да, он и раньше декларировал, что «не бывает мрачных времен, бывают только мрачные люди»29, но только ли у него одного гнездилась в самосознании эта «оптимистическая гипотеза»? Однако если для многих драматизм, а порой и трагизм мироощущения рождается из7за того, что жизненная реальность опровергает своими «натисками» первоначально светлые воззрения на объективную действительность и перспективы собственного бытия в ней, то мастер из Кламси приобретает тем больше, чем больше теряет. Потери, способные любого загнать в тупик растерянности и обиды на судьбу, на другие неведомые силы, укрепляют в Кола самое ценное, что может быть присуще личности: стойкость, духовно-нравственную наполненность мироотношения и творчественность, обретшую облик мудрости, «этики благоговения перед жизнью» (А. Швейцер), но отнюдь не прекраснодушия.

Именно поэтому уникальный опыт Кола Брюньона, рожденного воображением и страстностью (тематич- ностыо) Роллана непосредственно вслед за Жаном Кристофом, обнаруживает ряд моментов, имеющих отношение к проблеме реализации личности в культуре. Вот некоторые из них.

Примечательно прежде всего то обстоятельство, что в дневнике Кола Брюньона параллельно с сюжетом событий, характерных для периода Лиги и религиозных войн во Франции, развивается и сюжет внутренней, субъективной жизни в плане наполнения ее культурным содержанием. На глазах читателей история житейских бурь, крушений, преодолений становится одновременно историей духовно-нравственного возвышения личности Кола Брюньона, благодаря которому он в конце книги предстает человеком свершившимся, реализовавшимся.

Казалось бы, задача творческого вынесения вовне его неповторимого человеческого «я» решена прежде, чем он начал «рассказывать самому себе все то, что не успел спокойно вкусить, пока ловил на лету...»30. Ведь он непревзойденный резчик по дереву, славящий денно и нощно «радость верной руки, понятливых пальцев, толстых пальцев, из которых выходит хрупкое создание искусства»31; кроме того, застолье и балагурство также дают ему возможности «поделиться крупицами счастья... всеми прекрасными воспоминаниями». И тем не менее, лишь обогатив свой внутренний мир (тематичность) новыми гранями постижения глубинного смысла и духовно-нравственной ценности человеческого бытия, Кола обретает то высшее согласие с непредсказуемой изменчивостью и сложностью жизненной реальности, которая и делает его и художником, и философом.

Показателен в этой связи эпизод с чтением Плутарха после всех бед, так образно излитых на страницах дневника. Отнесясь вначале снисходительно «к маленькому пузатому томику, поперек себя толще, в тысячу триста страниц, убористых и плотных, напичканных словами, как мелким зерном»32, Кола постепенно открывает для себя бесценность созерцания и осмысления культурного контекста прошлого. Это открытие смысловых глубин опыта минувших поколений происходит как бы в двух планах: игры творческого воображения, вплоть до перевоплощения в образы плутарховских героев, и осознания несомненной причастности — своей и каждого живущего — к тому, что было, и к грядущему. Вот эта высокая степень соединимости целостной личности Кола с ценностно-смысловым богатством Бытия, с духовной проблематикой человечества как рода расширяет в конечном счете горизонты его тематичности и делает последнюю культурно определенной, концептуализированной и с аксиологической, и с мировоззренческой, и с этической точек зрения.

Второй момент, касающийся самореализованности мастера из Кламси, связан с особенностями его индивидуальности. В немалой мере обретение Кола Брюньоном высокого уровня самоосуществления в добрых делах, в мужественных поступках, в творении художественных шедевров и в «выделывании» самого себя как универсальной личности имеет своим источником специфичность культурного содержания его эмпирического «я».

Специфичность эта состоит в соединении, причем органичном и плодотворном, двух диаметрально противоположных начал в отношении к жизни, к пониманию целей своего существования и самоосуществления в сферах познания, созидания и общения. В человеческой субъективности автора столь же веселого, сколь и поучительного дневника тесно, неразрывно переплетены внешне несовместимые крайности: установка на беспредельный гедонизм, с одной стороны, и на мудрое многотерпение, мужественное несение креста жизненных испытаний — с другой. Содержательность и творческая мощь натуры Кола Брюньона питаются всеми жизненными соками именно потому, что он не абсолютизирует в своем самосознании и поведении ни одну из этих установок, а синтезирует их. Синтез этот и есть та этика благоговения перед Жизнью, о которой писал, которую утверждал собственной жизнью один из величайших гуманистов нашего века Альберт Швейцер.

Глубокое, бережное и ненасыщаемое благоговение: кламсийского ремесленника вытекает, по сути, не из самоценности гедонистических ориентаций личности, а из оснований более фундаментальных: из потребности и привычки творить прекрасное на земле, из любви к отечеству, к бессмертию природы, наконец, из осознания добропорядочности того, что он делает и как относится к окружающим. Вот почему, перепевая на всевозможные лады свое признание в любви ко всему хорошему, радостному на земле — к хорошему столу, хорошему вину, сладостному безделью, а еще больше к «старому товарищу труду», Кола утверждает после всего пережитого: «Чем большего ты лишен, тем ты богаче: ибо дух создает, чего ему недостает. Чем меньше у меня, тем сам я больше...»33

«Болынесть» бездомного, нищего, искалеченного, но неповерженного Кола Брюньона не только в том, что он умудрился сохранить и упрочить лучшее в себе: «веселость, всю ту жизнерадостность и лукавство, всю ту беспутную мудрость и мудрое беспутство», что были скоплены «за полвека скитаний вдоль и поперек жизни»34. Расширение границ тематичности, углубление культурного содержания личности, наконец, понимание смысловой и этической связи собственной бытийственности с судьбой общечеловеческой — вот что обновляет и делает несравненно более богаче (чем прежде) индивидуальность Кола. Вероятно, поэтому сам Ромен Роллан говорил о том, что его герой — «это Жан Кристоф в галльском и народном духе»35.

Действительно, путь Кола Брюньона к обретению подлинности его индивидуального бытия в мире жизненных альтернатив есть один из образцов воплощения гуманистической сущности человека как родового существа, его реализованности в качестве носителя и творца культурных ценностей и в то же время незавершенности до тех пор, пока остается данностью, эмпирическим фактом жизнь личности, а стало быть, и ее тематичность.

Открытый, незавершенный характер индивидуальноличностной тематичности имманентно присущ каждому человеку: динамизм и интеллектуально-эмоциональная напряженность повседневного осуществления функционально-ролевых обязанностей, постоянное обновление «проблемного поля» как объективной, так и субъективной реальности оказывают свое воздействие на содержательную емкость человеческого «я». Еще Белинский обращал внимание литераторов и читателей на то, что «отдельный человек в различные моменты полон различным содержанием. Хотя вся полнота духа доступна ему, но не вдруг, а в отдельности, в бесконечном множестве различных моментов»36. Модификация содержательно-смысловых пластов человеческой субъективности эмпирически проявляет себя в эволюцйи, в качественных изменениях той индивидуальной темы, с которой человек продолжает свой жизненный путь как мыслящее, чувствующее, действующее существо.

Эволюция тематичности— это развитие, вернее, продолжение развития индивидуальных воззрений на мир и собственное «я», это чередование моментов переосмысления известного, изведанного и переоценки ценностей. Обогащенная тематичность создает новые предпосылки для дальнейшего развертывания и объективирования творческих возможностей личности, да и сущностных сил в целом.

Плодотворность и позитивные формы актуализации целостного потенциала личности имеют место тогда, когда синтезируются следующие «слагаемые» в ее самодвижении к подлинности своего бытия: интенциональность, потенциальность и тот «круг действований» в основных сферах человеческой жизнедеятельности, посредством которого реализуются жизненные планы, потребности и творческие задатки. На обоих уровнях индивидуального бытия людей в культуре — демиургическом и исполнительском — органичное соединение жизненного призвания (направленности), креативно-эвристических и коммуникативных способностей и сферы приложения «положительной силы» рождает, как правило, чувство удовлетворенности человека своим существованием и заинтересованность в выходе за достигнутые пределы в труде, познании, общении, в «свободной игре физических и интеллектуальных сил» (Маркс).

В этой связи правомерно выделить и рассмотреть те объективные факторы, которые обеспечивают в современной социально-культурной ситуации процессы универсализации человеческой индивидуальности, а также разнообразие способов ее культурно ценной и значимой реализации. К числу подобных факторов, детерминирующих разностороннее развитие интенций и культуросозидательных сил личности, относится творческая среда как неотъемлемый специфический элемент культурной среды.

Заметное возрастание человекоформирующей роли сов- ременной творческой среды носит, думается, закономерный характер. Именно потому, что с ростом самосознания эмпирического индивида, с увеличением в структуре его интересов и запросов удельного веса тех потребностей, которые отражают индивидуальное стремление к непосредственному участию в творческих видах деятельности, в самовыражении в формах культуры, повышается «спрос» на особые условия включения человека в процессы творчества, трудно переоценить гуманистическое значение творческой среды. Соотнесенность качественных характеристик индивидуального бытия людей в культуре с уровнем опредмечивания, воплощенности их сущностных сил обусловливает перспективность тех видов микросреды, для которых характерны наиболее действенные и в то же время органично-непринужденные способы выявления, оптимизации, развертывания в актах культуротворчества различных позитивных свойств и способностей.

Более того, творческая среда нередко становится своего рода фактором углубления связи человеческой субъективности с культурой и придания этой связи систематического, а главное — активного характера. Говоря иначе, включение человека в творческую среду позволяет ему расширить индивидуальный «круг действований», благодаря чему с большей полнотой реализуются культуросозидательные наклонности личности. Объективный характер возникновения творческой среды в связи с усложнением спектра культурных потребностей человека подтверждается реальными тенденциями самого процесса гуманизации его бытия.

В самом деле, «если человек несвободен в материалистическом смысле, т. е. если он свободен не вследствие отрицательной силы избегать того или другого, а вследствие положительной силы проявлять свою истинную индивидуальность, то должно... предоставить каждому необходимый общественный простор для его насущных жизненных проявлений»37. Формирование и функционирование творческой среды находятся, следовательно, в русле движения нашего общества к богатству практических возможностей самоосуществления личности в качестве субъекта культурно-исторического процесса.

Кроме того, заметное возрастание роли творческой среды в эффективном решении проблем реализации личности связано и с вопросами достижения оптимальных пропорций между: а) «пассивными» и «активными» способами освоения и интериоризации различных граней ценностного фонда мировой и отечественной культуры; б) индивидуально организованными и социально регулируемыми формами культурной деятельности. Вследствие того непреложного обстоятельства, что «уровень индивидуализации человека... всегда адекватен степени развития его связей с обществом, и чем шире его социальные связи, тем более богатой становится его индивидуальность»38, особую значимость обретают различные типы современной творческой среды.

Отсюда перспективный характер тенденции увеличения разнообразия творческой среды в жанрово-видовом отношении. На сегодняшний день досуговая творческая среда характеризуется достаточно широким набором самодеятельных коллективов культуросозидательной ориентации. По критерию доминирующих в них целей и стилю функционирования правомерно выделить авторские, экспериментально-поисковые, образовательно-тренировочные, художественно-исполнительские коллективы, а также различного рода клубы по интересам.

Существенным моментом развертывания и объективации творческих возможностей человека выступает процесс интеграции отмеченных типов самодеятельных коллективов. В современной социокультурной ситуации все более распространенной становится тенденция возникновения комплексных форм самодеятельного творчества, которые концентрируют в себе целевые установки и содержательные грани жизнедеятельности различных досуговых объединений. В таких «синтетических» досуговотворческих коллективах решаются одновременно и учебные, и экспериментально-поисковые, и интерпретационноисполнительские задачи посредством обеспечения основных видов культурной деятельности, начиная с общения по интересам и кончая групповым участием в создании ценностей культуры. Комплексный характер неформальных референтных групп творческого досуга несет в себе более широкие возможности для реализации проблемы обогащения целостного потенциала личности и его достойного воплощения в формах культуры.

С этой точки зрения заслуживает внимания студийная форма целенаправленного развития и опредмечивания сущностных характеристик человека как носителя и творца культурных смыслов и значений. Будучи специфическим явлением культурной жизни, студийность как особая форма современной культурной практики привлекает к себе интерес искусствоведов, педагогов, работающих в творческих вузах, эстетиков; однако в сферу культуроведческого анализа пока этот феномен не введен. Между тем с распространением социально-психологических граней ценностно-смыслового пространства культуры связаны многие культурные инновации и тенденции обновления художественно-образной системы отражения мира.

Кроме того, студийность обладает уникальным педагогическим потенциалом в плане выявления личностного своеобразия ее участников, их талантов и дарований, развертывания их культурных потенций. Проблемы их «я» в поисково-творческой коллективной работе решаются во имя более дальних и широких перспектив — это несомненно. Но если в профессиональных творческих организациях культуротворчество самоцельно и самоценно (что обусловлено самим их функциональным назначением), то в студиях движение к намеченным креативно-эвристическим целям осуществляется через создание и приумножение гражданского, этического, эстетического потенциалов членов студийного «братства». Стимулирующая роль студийности в деле разностороннего раскрепощения человеческой субъективности воспитанников студий заключается в следующих обстоятельствах.

Прежде всего функционирование студии — даже если это изначально экспериментальная лаборатория типа московской или петербургской студии В. Э. Мейерхольда или ныне действующих объединений, существующих при профессиональных коллективах или автономно,— неизбежно включает в себя ученичество. При всей неоспоримой «разности» культурных потенциалов студийцев все они являются равными как ученики, ориентированные на постижение и освоение определенных поисковотворческих задач. Ученичество и по содержанию, и по духу представляет собой процесс распознавания многих неясных вопросов и загадок в культуре, ориентирования в ее разнообразных явлениях и коллизиях, наконец, овладения навыками и умениями органичного и свободного существования в макромире культурных достижений и процессов. В этом смысле ученичество действительно раскрепощает и «разряжает» напряженность субъективной реальности, а параллельно с высвобождением потенций личности оптимизирует и делает более содержательной ее связь с культурой. Важно подчеркнуть и тот значимый в контексте проблемы связи человеческой субъ-

ективности с культурой факт, что в условиях студийного ученичества происходит самопознание человека, окончательное соотнесение им значений и смыслов, открываемых студией, с собой. В результате такого самопознания осуществляется выход «на себя» не только в плане утверждения состоятельности своей направленности на культуру, но и определения реальных возможностей самоосуществления и самовыражения. Особенно поразителен эффект психофизического раскрепощения и развития духовно-творческого потенциала личности в тех студиях, где процесс обучения, приобщения к ценностям культуры лишен заформализованной методической заданности и осуществляется в условиях игровой ситуации постижения и освоения культурных феноменов. Иными словами, раскрепощение и обогащение индивидуальности студийцев осуществляются в особом культурном пространстве, заполненном такими совместными исканиями и открытиями, которые, с одной стороны, направлены на сферу философии, искусства, психологии творчества, а с другой — находятся в области познания человеческой субъективности (внутреннего мира) режиссера, партнеров по работе над этюдом или пьесой, исполняемых персонажей, наконец, специфики собственного «я» (его возможностей и «тормозов»). Результатом такого обучения студийными средствами становится чаще всего (ибо нет правил без исключения, нет абсолютного успеха и в решении проблемы раскрепощения многомерного человеческого «я») освобождение от оков неопределенности и неумения жить в культуре индивидуальности, подготовленной к плодотворному существованию в макромире культурных ценностей.

Не менее результативен с точки зрения оптимизации всех компонентов человеческой субъективности в направлении совершенствования ее культурного потенциала и такой момент, как специфическая атмосфера студийности. При этом речь идет не об идеализации и абсолютизации последней: свойственное некоторым исследователям явления студийности представление об идилличности студийной атмосферы на самом деле не соответствует неоднозначности нравственно-психологического климата в студиях. Суть стимулирующей роли атмосферы студийности заключается в ее пронизанности поистине рыцарской верностью основным принципам жизнедеятельности студийного коллектива, которые особенно зримо и выпукло выявляются на примере театральных студий — и прошлого, и настоящего. Каждый из этих принципов способствует, на наш взгляд, во-первых, обеспечению подлинности индивидуального бытия студийцев в макромире социокультурных норм, ценностей и образцов, а во- вторых, сохранению жизнеспособности студийного организма, служащего, по сути, высоким гражданским, этическим и эстетическим началам.

Видя основной целью студийности «единение всех через сцену в красоте и высших, лучших человеческих силах»39, К. С. Станиславский, который стоял у истоков студийного движения и до сих пор остается образцом режиссера-педагога и подвижника искусства, утверждал, что «студия только тогда может быть студией, если каждый несет в нее все свое лучшее и чистое и все стоят на страже общего уровня культуры... Только такое единение должно быть роднящим и равняющим всех в правах и обязанностях творчества»40.

Практика и логика развития студийного коллектива выявили три принципа, на которых он основывается: творческое единомыслие (подвижническое отстаивание эстетического кредо); профессионализм (овладение законами, навыками определенного вида искусства, ибо «сфера высокой поэзии... не терпит дилетантства»41); студийное самоуправление (обеспечивающее обстановку страстного ученичества и культуротворческого энтузиазма). Следование данным принципам помогает личности, испытывающей потребность в культуре, а также в культурных формах самовыражения и самоутверждения, органично и плодотворно развивать свой потенциал в условиях «организованного и воспитанного коллектива с атмосферой чистоты и с зачатками художественных возможностей»42.

Наличие атмосферы, основанной на этих принципах, которые отражают единство этического и эстетического начал в жизнедеятельности студийного коллектива, создает, как правило, реальные предпосылки для культурного развития личности, для включения ее в глубоко осознанное отношение и к предметному миру культуры, и к исторической судьбе, и к процессуально-функциональным сторонам этого динамичного и полифоничного по своим проблемам и ситуациям бытования феномена.

Вклад студийности в обеспечение подлинности индивидуального бытия человека в культуре связан и с тем, что в стенах студий, функционирующих на принципах творческого единомыслия, профессионализма и студийного самоуправления, наличествуют реальные условия для сосредоточенности на важных мировоззренческих, этических, художественных проблемах. В начале жизнедеятельности студий, т. е. в 10-х годах нашего столетия, погруженность в философско-творческую проблематику культуры являла собой своего рода эскапизм в смысле избегания студийцами всего того, что их не удовлетворяло в плане социальном, этическом, художественном: не случайно для первых студийных коллективов Москвы, Петербурга, Киева, Риги, Вильнюса были характерны не только эстетические, но и нравственные искания, а ряд театральных концепций содержал в себе наряду с особым сценическим кредо качественно определенное философское мировоззрение. В последующие десятилетия студийные искания и новации пронизываются иным духом, они соотносятся с другими ценностями — культура вместе с временем не может стоять на месте, это очевидно. Но остаются неизменными, т. е. имманентно присущими феномену студийности, традиции неприятия штампов, устаревших стандартов миропонимания, отказ от тех изобразительно-выразительных средств, которые не адекватны культурным изменениям содержательного и формотворческого характера. Поэтому закономерны и разнообразные искания, требующие особой интеллектуальноэмоциональной сосредоточенности и самоуглубления. При этом реализация человеческого «я» обусловлена именно тем, что сосредоточенность на поисках конструктивных путей устранения «болевых точек» культурной и собственно личностной реальности не носит характера бунтарства или нигилистического протеста. В наиболее жизнеспособных в ценностно-смысловом и поисково-творческом (процессуальном) отношении студиях люди сосредоточиваются на поисках выхода за пределы завершенных, т. е. самоисчерпавших себя, явлений культуры. Такое корректирование студийных исканий критериями ценностного порядка также способствует тому, чтобы повышался уровень духовности и моральности человека, степени эмоциональной чуткости и отзывчивости на жизненную и собственно культурную проблематику, чтобы совершенствовались его способности продуктивного воображения и эстетический вкус. Вне этих исполненных культурной определенности и значимости «приобретений» человеческой субъективности включенность личности в макромир культуры не есть подлинность ее связи с последней — при всей регулярности встреч с теми или ины- ми результатами поисково-творческой деятельности минувших и ныне живущих поколений.

Итак, завершая предпринятый в связи с многоаспектной проблемой реализации (воплощения в жизнь, в социокультурные реалии) индивидуально-личностной ин- тенциональности как смыслообразующего и «сквозного» компонента человеческой субъективности экскурс в сферу студийности, обобщим ее «человекотворческие» возможности. Являя собой специфический тип культурной (а именно — учебно-творческой) микросреды, студийность есть один из образцов плодотворного и гуманного решения вопроса установления и поддержания истинных контактов людей с культурой. Установки студии, содержание и атмосфера ее жизнедеятельности, присущее этому коллективу пристальное внимание к задачам выявления, раскрытия и оптимизации духовно-творческого потенциала студийцев — все эти обстоятельства создают благоприятные (хотя и далеко не единственные) условия для того, чтобы связь человеческой субъективности с культурой была богатой и действительной, т. е. подлинной содержательно и стилистически.

«Человекоразвивающая» роль феномена студийности становится фактом, данностью ввиду того, что, благодаря использованию методов импровизации и коллективного творчества, можно более последовательно и эффективно решать задачи культивирования наиболее ценных свойств и задатков человека, совершенствования его отношения к миру и к самому себе через призму глубинного осознания общественной сути собственного предназначения. То обстоятельство, что не только развитие культуротворческих способностей личности обеспечивается всем укладом жизнедеятельности студийных коллективов, но и расширение индивидуальных жизненных горизонтов и перспектив, позволяет определенно говорить о человекоформирующей роли подобных досуговых объединений. Человекоформирующая роль современной досуговой творческой среды является монофункцией — вернее, ведущей функцией. В настоящее время, когда проблемы совершенствования человеческого фактора органично вплетены в глобальную проблематику качественного улучшения общественного и индивидуального бытия, использование наиболее действенных способов и форм развертывания сущностных сил каждого человека становится особенно важным. Нынче вопросы самоопределения личности в гражданском, нравственном, профессиональнотворческом отношениях столь же значимы с социокультурной точки зрения, как и сами реалии повседневного бытия человека в качестве субъекта общественных отношений. Не менее актуальны и задачи углубления индивидуального миропонимания, развития у эмпирического индивида навыков органичного соединения сформированной картины мира с собственными деяниями как подлинными актами гуманизации жизни.

Действительно, усложнение динамичных процессов в окружающем мире, с одной стороны, и возрастание уровня самосознания человека — с другой, обусловливают иа сегодняшний день факт повышения значимости тех видов деятельности, которые обеспечивают объективацию индивидуальной мировоззренческой позиции личности в содержательные пласты и характер ее повседневной жизни. Наполнение индивидуальной жизни не только заботами профессионально-производственного и семейно-бытового порядка, но и собственно культурным содержанием все в большей мере сопрягается с феноменом индивидуальной ответственности как за собственную судьбу, так и за результаты участия в общем процессе решения глобальных проблем времени, эпохи.

Быть может, именно в связи с нарастающим динамизмом окружающей действительности в единстве ее многообразных сторон и явлений заметно активизировалась работа самосознания современного человека. Активизация познавательной, рефлексивной деятельности человеческого самосознания стимулируется многогранностью и многосмысленностью подвижных связей личности с миром. Именно потому, что «внутреннее содержание человека включает все его богатство отношений к миру в его бесконечности»43, культивирование сущностных сил человека включает в себя и повышение индивидуальной культуры восприятия духа времени. Ценностно-смысловая емкость жизни каждого человека, степень его творческой реализации в качестве субъекта культурно-исторического процесса, наконец, мера индивидуально-личностной моральности оказываются неразрывно связанными со спецификой отношения к собственному времени.

Не случайно в последние десятилетия ценостньтй фонд многонациональной советской культуры обогатился серьезными произведениями, выдвигающими вопросы относительно сущности и критериев подлинно гуманистического отношения к личностному времени. Особый упор при этом делается на выявление, раскрытие причин и последствий расточительного, т. е. бескультурного, подхода к индивидуальному времени. Исходя из понимания того, что «время — это мы сами... маленькие Хроносы, живем сделанным, созданным, почувствованным, переживаемым, а потому потерянное время — это наше самоубийство»44, многие деятели культуры рассматривают темпоральное мировосприятие человека в качестве одного из смыслообразующих начал в актуализации жизненных стремлений, гражданских чувств, творческих способностей личности. Более того, эмпирически наблюдаемые факты недостаточно полной свершенности, реализации человека в качестве культуротворческого — в широком смысле слова — субъекта связываются в ряде художественных произведений с низкой культурой отношения к вопросам ценностного содержания личностного времени и стилистики его проживания.

Тезис Маркса о том, что личностное время «фактически является активным бытием человека. Оно не только мера его жизни, оно — пространство его развития»45, актуален и современен. Ведь личностное время так или иначе вплетается во временной континуум человеческой истории, индивидуальное мировидение не может не включать ключевые моменты темпорального мировосприятия. Говоря иначе, жизнестроительные и человекоформирующие проблемы решаются в настоящее время тем успешнее, чем результативнее протекает процесс индивидуального самоопределения личности во многих отношениях, в том числе и в отношении к культурным формам рационального использования собственных временных ресурсов.

Таким образом, общественная потребность в совершенствовании связей человека с миром, в активизации у него чувства индивидуальной ответственности за содержание, характер, основные итоги повседневного существования обусловливает повышение значимости проблематики бытия личности в современном природном и социокультурном окружении. Установка на дальнейшее, более интенсивное проникновение гуманистических начал в жизнь нашего общества в целом и каждого его члена в отдельности диктует целесообразность выявления узловых вопросов обеспечения оптимальных, т. е. постоянных и плодотворных, связей человеческой субъективности с культурой.

Именно потому, что наличие данной связи «мира человека» с культурными феноменами и процессами оказывается весьма действенным фактором реализации личности в качестве субъекта культурно-исторического процесса, более пристального внимания заслуживают, думается, формы и средства включения людей в различные культуросозидательные акты. Поиск наиболее перспективных способов творческой реализации личности умножает возможности целенаправленного развития «всех человеческих сил как таковых, безотносительно к какому бы то ни было заранее установленному масштабу»46.

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 1. С. 414.

2 Ватин И. В. Человеческая субъективность. Ростов н/Д, 1984. С. 78.

3 Под человеческой субъективностью автор понимает совокупность и взаимодействие таких компонентов целостного облика личности, как ее интенционалыюсть (направленность), содержание и эмоциональная окрашенность индивидуального жизненного опыта, специфические характерологические черты, наличие и степень развитости способностей, навыков и умений, нравственное «кредо» и эстетические критерии.

4 Философская энциклопедия: В 5 т. М., 1970. Т. 5. С. 155.

5 Батищев Г. С. Понятие целостно развитого человека и перспективы коммунистического воспитания Ц Проблема человека в «Экономических рукописях 1857—1859 годов» К. Маркса. Ростов н/Д, 1977. С. 164.

6 Вопр. философии. 1983. № 7. С. 60.

7 Пастернак В. Л. Стихотворения и поэмы. М., 1965. С. 446.

8 Эфрос А. В. Репетиция — любовь моя. М., 1975. С. 53.

9 Пастернак В. Л. Указ. соч. С. 446.

10 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 161.

11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 42. С. 119.

12 Гюго В. Что слышится в горах: («Осенние листья»)/Пер. В. Левина Ц Гюго В. Собр. соч. М., 1953. Т. 1. С. 456.

13 Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа Ц Гегель Г. В. Ф. Собр. соч. М, 1959. Т. 4. С. 162.

14 Там же.

15 Арнаудов М. Психология литературного творчества. М., 1970. С. 181.

16 См. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 257.

17 См.: Буева Л. П. Человек: деятельность и общение. М., 1978. С. 117.

18 Наиболее яркие образцы творческого характера опредмечивания индивидуальной тематичности людей в различных формах и коллизиях межличностного общения дает театр, особенно драматический. Богатый смысловой подтекст и импровизационная природа диалогического пространства спектакля столь же притягательны для зрителя, как и зрелищность сценического искусства. Более того, сама событийно-сюжетная динамика развития и разрешения основного конфликта драматического произведения обнаруживается именно через столкновение — взаимопостижение — взаимодействие различных характеров, каждый из которых предстает перед другим (а одновременно и перед зрителем) носителем и защитником собственной тематичности или,

как звучит в одной из горьковских реплик, «своей правды». В значительной мере эффект эмоционального соучастия зрительской аудитории в судьбах сценических героев достигается именно тем, что становится наглядной логика самопроявления, самовыражения и самоутверждения тематичности всех воплощаемых актерами персонажей. В этом одна из причин успеха «разговорных» пьес, в которых внешняя занимательность сюжета уступает место философско-нравственной проблематике «жизни человеческого духа в предлагаемых обстоятельствах», составляющей основную «пружину» сценического действия.

19 Зиммель Г. Конфликт современной культуры. Пг., 1923. G. 26.

20 Горький А. М. Поли. собр. соч.: В 25 т. М., 1971. Т. 10. С. 126..

25 Там же. С. 628.

22 Там же. С. 126.

23 Там же. С. 628.

24 Ожегов С. И. Словарь русского языка. М., 1972. С. 133.

25 Горький М. Указ. соч. С. 629.

26 Роллан Р. Собр. соч.: В 9 т. М., 1983. Т. 5. С. 9—10.

27 Там же. С. 10. 32 Там же. С. 173.

28 Там же. С. 191. 33 Там же. С. 192.

29 Там же. С. 14. 34 Там же. С. 193.

30 Там же. С. 10. 35 Там же. С. 333.

31 Там же. С. 15.

36 Белинский В. Г. Разделение поэзии на роды и виды JJ Белинский В. Г. Соч.: В 3 т. М., 1960. Т. 2. С. 45.

37 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 2. С. 145.

38 Резвицкий И. И. Личность. Индивидуальность. Общество. М., 1984. С. 42.

39 Станиславский К. С. Беседы в студии Большого театра/Под ред. К. Е. Антаровой. М., 1952. С. 123.

40 Там же. С. 54.

41 Крымова Н. А. Имена. М., 1971. С. 168.

42 Вахтангов Е. Б. Совету Первой студии Художественного театра Ц Евгений Вахтангов. М., 1959. С. 142.

43 Рубинштейн С. J1. Проблемы общей психологии. М., 1976. С. 344.

44 Шагинян М. С. Человек и время. М., 1980. С. 371.

45 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 47. С. 517.

46 Там же. Т. 46, ч. 1. С. 476.