Итак, видно, что рассуждения Кассиодора очень близки с Боэцием. Кассиодор также противопоставляет истинные, или аподиктические доказательства, благодаря которым логика может быть названа наукой (discipline)^ и правдоподобные рассуждения, не позволяющие в данном случае логике быть представленной в качестве науки. Но Кассиодор, игнорируя противопоставление между аподиктическим и диалектическим, которое тщательно проводил Боэций, и смешивая логику с диалектикой, может только ввести в заблуждение своего читателя. Маловероятно, что вышеприведенный текст Боэция - прямой источник Кассиодора. На самом деле этот текст Боэция в отличие от Кассиодора, не касается открыто вопроса, является ли диалектика ars или disciplina. Сам Боэций здесь не говорит expressis verbis, что диалектика - это искусство. Это утверждение выводится только из аристотелевской концепции диалектики . Однако прямым или косвенным источником Кассиодора может быть греческий комментарий к «Введению» Порфирия, который, как мы увидим далее, из педагогических соображений специально был посвящен проблеме противопоставления «искусства» и «науки» и потому использовал различия между аподиктическими и правдоподобными аргументами, - тема которую мы снова обнаруживаем у Боэция и Кассиодора. Если Кассиодор прибавляет, что, имея в виду именно это определение слова disciplina, «отец наш Августин» назвал науками грамматику и риторику, то это его объяснение, в конечном счете, правильно. Ведь на самом деле в гла- зах Августина грамматика и риторика могли получить название наук, так как они предлагали систему «истинных» правил, однако этим отождествлением мы обязаны не самому Августину, а его неоплатоническому источнику . Что же касается предположения Кассиодора о том, что в этом вопросе Августин следовал Варрону, то в предыдущей главе мы сказали , что следует думать о ценности этого свидетельства.Чтобы отметить конец цикла глав, посвященных тому, что станет в будущем triviurrCом, - грамматике, риторике и диалектике, - и осуществить переход к главам о математике, Кассиодор возвращается к противопоставлению «искусства» и «науки».
Оно намечается в первом же параграфе:«Мы почти закончили наше рассмотрение свободных искусств в той мере, в какой мы сочли их подходящими для еще мало развитых умов, так что теперь вам осталось лишь со страстью ступить на порог наук через врата, которые были для вас приоткрыты. И хотя, конечно, про-никнуть в них и выучить их можно только преодолев ряд трудностей, хотя они и приносят тяготы в течение долгого времени до тех пор, когда наконец откроешь удовольствие, которое в них заключается, тем не менее, поскольку совершенствование будет сопутствовать при-лежным, каждый почувствует удовлетворение от перенесенных тру-дов. Теперь подходящее время рассмотреть тем же способом извест-нейшие разделения этих наук, в которых греческий язык не без основания считается превосходящим латинский. Мы постараемся не развивать их, а указать на них с той же краткостью. Зачем, действи-тельно, рассуждать многословно и даже, можно сказать, претенциозно о том, что четко и ясно выражено другими авторами?»
Итак, здесь хорошо видно, что противопоставление между искусством и наукой развивается теперь в другом контексте. Речь больше не идет, как это было в случае с диалектикой, о противопоставлении двух типов рассуждения, присущих диалектике, но на этот раз о противопоставлении языковых искусств математическим наукам. Это противопоставление мы уже в определенной мере встречали у Августина. Он объединил в рамках цикла семи искусств три искусства будущего trivium'а под общим заглавием: «часть, названная рациональной, по роду обозначения» , но для Августина эти три искусства были такими же науками (іdisciplinae), что и математические, которые составляли вторую часть цикла. Как бы то ни было, единство цикла все-таки сохранилось у Кассиодора, потому что три языковых искусства, - это врата, через которые следует пройти, чтобы достичь quadrivium'а. Кассиодор с точностью оп-ределяет понятия искусства и науки в следующем параграфе:
«Нам следует рассмотреть то, чего мы уже, коль скоро представился случай, коснулись в части, посвященной риторике, а именно разницу между искусством и наукой, чтобы различие этих терминов не утеря-лось из-за смешения. Платон и Аристотель, известные мастера светс-кой учености, видели следующую разницу между искусством и наукой. Они говорили: искусство - это состояние производства преходящих вещей, которые могут также быть в другом виде, в то время как наука занимается тем, что не может проявиться по-друго- му. Но это слишком большое допущение - сказать так о вещах этого мира, поскольку не могут обманывать только божественные науки, так как их предметом является неподвижный творец истины» .
Различие науки и искусства, которое Кассиодор приписывает Платону и Аристотелю, - прежде всего аристотелевское. Оно почти буквально заимствовано из «Никомаховой этики», как показывает следующая таблица, которая также дает возможность заметить, что указания из § II, 17 идут, возможно, от того же греческого источника, использо-вавшего «Никомахову этику».
Кассиодор, Instit. Аристотель, Eth. Nic.
II, И, 17: «dicentes, quando apodicticis, VI, 3,1139 b 31: rj af** єяі<гггщт| id est veris disputationibus, disciplina EOTIV Є^Ц &TTO8EIKTIKT|. debeat nuncupari, quando autem VI, 6, 1140 b 35: то ЦЕУ yap quid verisimile atque opinabile Є7гіатг|т6у arcoSeiKTOV... tractat, nomen artis accipiat». VI, 4, 1140 a 20-22: f] |iev ovv
II, III, 20: «dicentes artem esse le^vr)... e^iq Tig ...яоіт|тііст| habitudinem operatricem contingentium, ...яєрі то evSexojievov аМсод quae se et aliter habere possunt; exeiv.
disciplina vero est quae de his agit quae VI, З, 1139 b 20-21: о є7гшта|ієва, aliter evenire non possunt»si. цт|8' ev8exeo9ai aMax; exeiv.
В «Никомаховой этике» противопоставление «искусства» и «науки» входит в состав общего рассуждения о формах интеллектуальной деятельности души и их разделении в зависимости от предметов, на которые она направлена. Наука занимается тем, что существует необходимо, искусство - тем, что может иметь другой вид и, следовательно, может быть изменено или произведено. У Кассиодора, или, вернее, у его источника мы сталкиваемся с этим противопоставлением «необходимое - преходящее», «наука - искусство» применительно к различению языковых искусств - грамматики, риторики, диалектики - и математических наук - арифметики, музыки, геометрии, астрономии.
Это противопоставление в определенной мере мы встречаем и у комментаторов «Введения» Порфирия. Так, Аммоний, объясняя, каким образом философия может быть определена как наука наук и искусство искусств, уточняет, что науки относятся к предметам, всегда тождественным себе самим; это касается астрономии, геометрии и арифметики; а искусства относятся к предметам изменяющимся и рассматриваемым в том, что случается «чаще всего» . И далее в при-мерах он перечисляет медицину, риторику, грамматику, рассматри-ваемые как искусства «рациональные» (^оуїкосі) в противоположность искусствам «ремесленным» (Pocvaixroi) . Однако в тексте Аммония нет буквальной цитаты из «Никомаховой этики», как у Кассиодора, и нет обычного противопоставления между тремя языковыми искусст-вами и четырьмя математическими науками. Есть только утверждение в духе Аристотеля о научном характере математики , в противоположность «художественному» характеру разных видов мастерства, которое имеет дело со становлением и зыбкостью всего человеческого.
После определения математической науки Кассиодор уже в третий раз возвращается к понятию disciplina:
«Науки (disciplinae) таковы, что никогда не обманывают, давая ввести себя в заблуждение мнениями, и им дано такое название, поскольку они непременно следуют своим правилам». Мы видим здесь объяснение понятия disciplina, которое мы уже встречали в первом тексте: «merito tali nomine nuncupatur, quoniam incommutabili semper regulae veritatis obsequitur»3!>. Здесь мы читаем: «ideo tali nomine nuncupantur, quia necessariae suas regulas servant». В обоих случаях мы обнаруживаем сближение disciplina и regula, которое соответствует одному из значений слова disciplina . Но следующая фраза довольно странно использует текст из De institutione arithmetica Боэция, как сразу становится ясно, если посмотреть на эту таблицу:
Кассиодор, р. 131, 14 Mynors: Боэций, р. 8, 1 Friedlein: «Нае пес intentione crescunt пес «Esse autem ilia dicimus quae nec subductione minuuntur, nec ullis intentione crescunt nec retractione varietatibus permutantur, sed in vi minuuntur nec varietatibuspermutantur, propria permanentes regulas suas sed in propria semper vi suae se naturae inconvertibili firmitate custodiunt». subsidiis nixa custodiunt».
Эта буквальная параллель тем более удивительна, что Боэций и Кассиодор говорят о разных вещах. Боэций пересказывает «Введение б арифліетику» Никомаха Герасского, и приведенная фраза включена в контекст определения мудрости. «Мудрость, - говорит он вслед за Никомахом, - это понимание истинности вещей, которые существуют и которые обладают неизменной субстанцией» . И в предложении, которое мы сопоставили с фразой Кассиодора, он объясняет: «Мы говорим, что "существуют" вещи, которые не возрастают благодаря прибавлению, не уменьшаются в силу вычитания, не меняются через изменение, но которые постоянно сохраняют все свои свойства, опираясь на богатство своей природы» . Это определение подлинного бытия становится у Кассиодора определением disciplinae. «Они, - говорит Кассиодор (и речь идет о disciplinae), - не возрастают благодаря прибавлению, не уменьшаются в силу вычитания, не меняются через изменение, но, сохраняя все свои свойства, соблюдают свои правила с непоколебимой твердостью». Мы видим, что Кассиодор меняет конец фразы Боэция, чтобы согласовать ее с тем, что он сам только что сказал о слове disciplinae: disciplina - это «дисциплина», скрупулезное соблюдение правил. Трудно сказать, сознательно ли Кассиодор исказил текст Боэция или просто пересказал, не отдавая себе в этом отчета. Однако интересно уловить саму манеру, в которой пишет Кассиодор.
В заключение можно сказать, что в любом случае Кассиодор придает большое значение разделению между ars и disciplina, которое, по его мнению, соответствует разделению между языковыми искусствами - грамматикой, риторикой и диалектикой - и математическими науками. Однако все же довольно затруднительно относить диалектику к искусствам, поскольку он отождествляет ее с логикой и поскольку он знает, что аристотелевская логика относится к области «научной», к области «аподиктического». Он уточняет, что диалектика, которую он отождествил с логикой, может именоваться то наукой, то искусством. Однако у него не возникает ни малейшего сомнения при определении математики как «науки» в противоположность языковым искусствам. В этом он опирается на определения искусства и науки, которые Аристотель предлагает в «Никомаховой этике» и которые, по-видимому, стали ему известны через позднего комментатора «Вве-дения» Порфирия. Наконец, его попытки этимологического определения слова disciplina выдают влияние какого-то латинского автора.
Источники кассиодоровских определений
Можно ли теперь уточнить, перенеся этот вопрос в общий контекст его книги о lectiones saeculares, у какого именно позднего комментатора Кассиодор почерпнул специфически аристотелевское различение между «искусством» и «наукой», которое он нам предлагает? Следует ли вместе с П. Курселем отождествлять его с прологом Аммония к его комментарию на «Введение» Порфирия? Действительно, Кассиодор сам приглашает нас направить наши поиски на пролог комментария на «Введение», когда пишет: «Преподаватели философии обычно кратко излагают ее разделение, когда подходят к истолкованию "Введения". По этому обыкновению, мы с полным, думается, правом изложим его теперь» . Смысл этого обыкновения преподавателей философии хорошо понятен. Курс начинается с «Органона», а «Органон» - с «Введения». Студенты, изучающие философию, впервые слышат о «философии», когда приходят слушать первую лекцию по «Введению», и дать им краткое определение этой новой для них науки - правильный педагогический прием. Это сжатое изложение традиционно включало в себя последовательность четырех определений философии и ее разделение. П. Курсель счел, что можно отождествить пролог к комментарию на «Введение», который мог быть использован Кассиодо- ром, с прологом Аммония по следующим соображениям. Прежде всего, в нем обнаруживаются те же определения и то же разделение философии . Затем, Аммоний, по поводу определения философии как науки наук и искусства искусств, различает искусство и науку аналогично Кассиодору ". «Наконец, - говорит П.Курсель - Аммоний сам нам сообщает, что этот пролог, который открывает его диа-лектическое сочинение и заявляет об изучении четырех дисциплин, включается в цикл занятий, который обычно начинался с грамматики и риторики. Этот цикл состоял, таким образом, как и энциклопедия Кассиодора, из трех искусств: грамматики, риторики и диалектики, и еще из четырех». Но на самом деле эти разные доводы, приводимые П. Курселем, неубедительны. Прежде всего, определения и разделение философии не изобретены Аммонием. Они приводятся во всех прологах комментариев к «Введению»; они есть, например, у Элиаса и Давида4**. Следует отметить, что для определения разделов филосо- фии Кассиодор прибегает не к комментатору Аристотеля, а к Оригену, комментатору «Песни песней»4У. Во-вторых, различие между искусством и наукой в том виде, в каком оно предлагается Аммонием, не приводится Кассиодором буквально. Аммоний говорит только, что науки относятся к вещам, «которые таковы некоторое время и которые меняются» . Кассиодор со своей стороны противопоставляет «истинное» и «правдоподобное», «необходимое» и «возможное» и, что особенно важно, он пользуется точным аристотелевским словарем, заимствованным из «Никомаховой этики», которого вовсе нет у Аммония . У последнего, конечно, как и у Кассиодора, математические науки определены как науки . Однако напомним еще раз: это учение не принадлежит Аммонию. В аристотелевском делении философских наук, приводимом в любом прологе комментария к «Введению», математика составляет часть философских наук. Наконец, у Аммония нет кассиодоровского противопоставления языковых искусств и математических дисциплин . В перечислении искусств у Аммония последовательно идут друг за другом: медицина, риторика и грамматика . Вот почему неточно утверждение П. Курселя, что этот пролог Аммония определенно включается в цикл занятий вслед за грамматикой и риторикой . На самом деле, Аммоний, начиная свой пролог ", говорит только, что в начале любого предмета обычно дается определение этого типа занятий: как в начале изучение грамматики дается определение грамматики, в начале риторики - определение риторики, так и в начале философии дается определение философии. Нигде Аммоний не намекает на цикл наук. Мы обнаруживаем цикл из семи наук только в латинской среде. Он был выработан, без сомнения, неоплатоником, которым, как мы уже объясняли , возможно, был Порфирий, но до самого конца античности этот цикл сохранялся только в латинской среде. Таким образом, мы видим путаницу, которая произошла оттого, что Кассиодор в начале своей диалектики воспроизвел темы прологов к комментариям на «Введение». И вот теперь читатель чувствует себя в положении студента, начинающего изучать курс философии . До этого момента он познакомился с двумя искусствами, с грамматикой и риторикой; далее идет специальность, о которой нельзя сказать, искусство это или наука, аристотелевская логика или цицероновская диалектика. Во всяком случае, в этот момент все развивается таким образом, как если бы речь шла о введении в курс философии, т. е. к последовательному изучению курсов по «Органону», этики, физики и т. д. Но в конце изложения диалектики Кассиодор переходит к четырем математическим наукам. Таким образом, цикл семи свободных искусств продолжает свое существование у Кассиодора, но его концепция в определенной мере подверглась изменению под влиянием современного греческого неоплатонизма. Как бы там ни было, мы можем заключить, что Кассиодор, возможно, ни прямо, ни косвенно не использовал текст Аммония в том виде, в каком он дошел до нас, поскольку характерные выражения, которые есть у Кассиодора, не обнаруживаются у Аммония. Мы должны довольствоваться тем, что велика вероятность его знакомства, прямого или косвенного, с прологом комментария к «Введению», который является составной частью той же традиции, что и Аммоний, то есть отличается определенной верностью аристотелевской школе.
Это проявляется в общем определении математики. Определение, предложенное Кассиодором, совершенно соответствует духу Аристотеля. Математическая наука для него - «наука об абстрактном количестве, то есть количестве, которое мы рассматриваем одним только разумом, отделяя это количество от материи или других акциденций»584. В понятии абстрактного количества мы слышим отзвук «Метафизики» Аристотеля: «Математик исследует отвлеченное (та є^ асраірєаєсіх;)51'*; ведь он рассматривает свой объект, отвергая все чувственно воспринимаемое и оставляет только количество и протяженность в одном, двух или трех измерениях». У Аммония мы не находим столь характерного выражения «абстрактное количество» в определении математики. Впрочем, Аммоний дает нам представление о том, что могли говорить комментаторы Аристотеля о предмете математики. А именно, по поводу аристотелевского разделения наук Аммоний уточняет, что математика «отделена от материи в той мере, в какой она отделена мыслью» . Это достаточно точно соответствует выражению, вводимому Кассиодором в определение математики: intellectu а materia separantes. Латинские термины имеют боэциевский привкус: у Боэция intellectuslA соответствует обычно ercivoia, а separarel)2 - xЧто касается определений разных математических наук, предложенных Кассиодором, то, за исключением нескольких аналогий, обязанных уже ставшим традиционными представлениям, их также нельзя дословно встретить у Аммония. Кассиодоровские определения хранят следы принципа классификации Никомаха Герасского03, повторенного Боэцием в его De institution arithmeticali4 и особенно в De institutione musica(v5, который противопоставлял протяженное количество, называемое «величиной», непротяженному, называемому «числом». Дальше величина подразделялась на неподвижную, которая была предметом геометрии, и подвижную, которой занималась астрономия; и число - на взятое как число в самом себе, которое было предметом арифметики, и число, рассматриваемое по отношению с другими, - с ним имела дело музыка. Вот почему Кассиодор может определить арифметику как «науку численного количества, взятого в самом себе»'*; музыку как «науку, которая говорит о числах, находящихся в определенных отношениях друг к другу, о тех числах, которые в звуках» ; геометрию как «науку неподвижной величины и фигур» . Но кассиодоровское определение астрономии уже не соответствует разделению количества по Никомаху: «астрономия - это наука движения небесных тел, которая исследует все созвездия и рассматривает отношения светил между собой и с землей собственным методом исследования»^. Трудно с точностью указать источники этих кассиодоровских определений математических наук.Кассиодор не уточняет во всех подробностях последовательность, в которой он рассматривает математические науки. Вслед за Никома- хом Герасским , которого он знает через Боэция и, возможно, через Апулея , он утверждает , что арифметику следует изучать первой, так как музыка, геометрия и астрономия нуждаются в ней для построения своих теорий. Но он ничего не говорит о взаимоотношениях музыки, геометрии и астрономии. Единственно, можно усмотреть в заключении его труда намек на возможное развитие души по направлению к небесному; может быть, это развитие указывает на то, что астрономию следует изучать в последнюю очередь:
«Смотрите, почему эта последовательность наук дошла до звезд: чтобы отвратить от земных вещей души, очистившиеся упражнениями в науках, даже если они преданы мудрости века, и чтобы дать им достойным образом проникнуть в небесное здание» .
Кассиодор сразу же предупреждает своих монахов об опасности. Некоторые светские люди, «соблазненные красотою звезд и блеском их сияния» , впали в заблуждение астрологии. Но христиане, воспламененные небесной любовью и лишенные земных желаний, если они жаждут созерцать вышние силы, могут почитать Апокалипсис, где описаны небесные воинства и престол божественного величия. Последовательность математических наук, таким образом, оправдывается здесь последовательным восхождением к небесным реальностям .
В более общем виде и в перспективе платонических убеждений, с которыми мы уже сталкивались в предыдущих главах, совокупность свободных занятий представляет собой для Кассиодора очищение разума, которое позволяет ему приступить к созерцанию божественных вещей. Три языковых искусства служат некоторого рода вратами, через которые можно получить доступ к математическим наукам7'1: «Что касается этих математических наук, то, если мы ими занимаемся постоянно , они заостряют наш разум, смывают грязь невежества, чтобы вести нас по благодати Господней к эпоптическому созерцанию , если это позволяет здоровье разума. Поэтому вполне справедливо наши святые Отцы советуют их изучать наиболее ревностным, потому что во многом благодаря им наша способность желать не обращена к плотскому и потому что они заставляют нас желать того, что может созерцать, с помощью Божией, одно только наше сердце».
Возможно, что, упоминая здесь «наших святых Отцов», Кассиодор имеет в виду Августина и концепцию свободных занятий, которую тот изложил в De ordine.
План диалектики Кассиодора и его влияние на Средние века
Остается еще сказать несколько слов о содержании кассиодоровс- кой диалектики. Как показал П. Курсель™, программа Кассиодора начинается с изучения «Введения» Порфирия, и для этого изучения Кассиодор рекомендует перевод «Введения», принадлежащий перу Боэция в своем «черновике» Institutions, а в официальной редакции перевод этого же сочинения Марием Викторином. В обеих редакциях Кассиодор советует еще чтение комментария Боэция на «Введение», причем в официальной редакции он рекомендует второе издание в пяти книгах. Далее следует изучение «Категорий» Аристотеля, для чего в черновике Кассиодор предлагает перевод и комментарий Боэция, а в официальной версии - перевод и комментарий Мария Викторина. После «Категорий» настает очередь Пері epp/r|V?la<; Аристотеля; в черновике Кассиодор рекомендует перевод и комментарий Боэция; в официальной версии он предлагает перевод Мария Викторина и второе издание комментария Боэция. До этого момента кассиодоров- ская программа диалектики в точности следует курсу логических занятий современных ему греческих неоплатоников. Но вторая часть «Органона» Аристотеля у Кассиодора в значительной мере сведена на нет, то ли потому, что ему не были известны латинские переводы ни «Первой аналитики», ни «Второй аналитики», ни «Топики», ни «Софистических опровержений», то ли потому, что он просто следовал латинской неоплатонической традиции курса логики, - традиции, которую мы также обнаруживаем у Марциана Капеллы. Как бы то ни было, Кассиодор предлагает к изучению после Пері epp.r|V?i(X<; следующие трактаты: De syllogismis categoricis Апулея (в обеих редакциях), De syllogismis hypotheticis Боэция (в черновике) или Викторина (в официальной версии), De definitionibus Викторина и, наконец, «Топику» Цицерона с комментарием Боэция (черновик) или Викторина (офи-циальная редакция). У Марциана Капеллы аналогичным образом следуют «Введение» (343-348), «Категории» (355-387), Пері epp/r|V?i(X<; (388-395), теория высказываний в Пері epp/r|V?i(X<; Апулея, теория ка-тегорических силлогизмов, заимствованная из Пері epp.t|veia<; Апулея (396-413) и теория гипотетических силлогизмов, заимствованная у Мария Викторина (414-423) . Но Марциан Капелла использует «Топику» Цицерона и сответствующий комментарий Мария Викторина, не там, где он рассуждает о диалектике, а в главе о риторике .
Именно эта программа Марциана Капеллы и Кассиодора, заимствованная Исидором в его Origines и названная позднее logic a vetus , останется программой логики в цикле семи искусств на латинском Западе до конца XI века, то есть до (нового) открытия вновь логических сочинений Аристотеля в XII веке.
Боэций Прежде чем перейти к Исидору и той значительной роли, которую он сыграл в передаче цикла семи свободных искусств, я бы хотела сказать несколько слов о Боэции. Хотя сочинения Боэция имели большое значение в передаче искусств quadrivium?ъ (это ведь он, как мы уже сказали , ввел термин quadruvium> переведя выражение тєааарє^ цєвобої, которое он нашел во «Введении в арифметику» Никомаха Герасского), мы не встречаем у него, точнее, в тех сочинениях, которые сохранились до нашего времени, никаких следов полного цикла семи искусств. Является ли это результатом неполноты рукописной традиции или, скорее, того, что мысль Боэция была слишком близка к современному ему греческому неоплатонизму, в котором, по-видимому, этот цикл не был принят? Мы не в состоянии дать четкий ответ на этот вопрос. Скажем только, что попытка Клаудио Морескини в его статье Boezio е la tradizione del neoplatonismo latino поместить Боэция в рамки традиции латинского неоплатонизма с большей определенностью, чем это было принято ранее, мне кажется, провалилась. Если бы К. Морескини читал, к примеру, комментарий Симплиция на «Учебник» Эпиктета, то он бы заметил, что отождествление summum bonum с Единым, высшим богом или просто Богом не является отличительной чертой латинского неоплатонизма (Макробий, Калкидий), так как она присутствует также и в греческом неоплатонизме эпохи Боэция. Сим- плиций очень часто использует в своем комментарии к «Учебнику» Эпиктета формулы, которые К. Морескини хотел бы считать присущими преимущественно латинскому неоплатонизму и результатом христианского влияния. За более подробными сведениями о Боэции я отошлю к книге Л. Обертелло, озаглавленной Severino BoezioHi\
Мудрость-философия и свободные искусства у Исидора
Если в своих рассуждениях о семи свободных искусствах в Origines Исидор и опирается на Institutiones Кассиодора, и цитирует оттуда пространные отрывки, конечно, не называя автора, однако его цели и ход мысли совсем иные, чем у Кассиодора. Как говорит Ж. Жоливе : «И тот, и другой дают сводку светской науки, чтобы заставить ее служить науке священной: но в то время как Кассиодор предлагает чтение, Исидор приводит результаты, определения, вырванные из контекста». Как указывает название сочинения Etymologiarum sive originum libri XX, это произведение - скорее лексикон, чем энциклопедия: объяснение происхождения слов, определения понятий, извлеченных из разных источников, часто не согласных между собой и даже противоречащих друг другу, берут верх над стремлением связно показать предметы изучения. Эти очевидные несоответствия не помешали широкому распространению данного произведения в Средние века: у нас осталось около тысячи его рукописей. Если латинское Средневековье часто отождествляло совокупность семи искусств с философией или даже с мудростью, то это потому, что сам Исидор в своих Origines вернул шесть из этих искусств в научную сферу философии, представляя вслед за Кассиодором седьмое (или, вернее, первое) искусство - грамматику - как источник и основу всех остальных.
Исидор начинает свои Origines с различения терминов disciplina и ars: «О "дисциплине" и искусстве. "Дисциплина" (disciplina) получила свое название от действия изучения (discendo): вот почему можно назвать ее также "наукой" (scientia). Ведь "знать" (scire) происходит от "познавать" (discere), так как знает только тот, кто познает. Она называется disciplina также потому, что она вся является предметом познания (discitur plena). Что касается искусства, то его так называют потому, что оно состоит из предписаний и правил искусства. Другие говорят, что это слово было выведено греками аяо хщ apexfjc;, то есть из добродетели, которую они называли наукой. Платон и Аристотель пожелали, чтобы между искусством и "дисциплиной" было следующее различие: искусство относится к вещам, которые могут изменяться; "дисциплина", напротив, - это то, что занимается вещами, которые не могут изменяться. Так что, когда рассуждают о чем-либо с помощью истинных суждений, то это - "дисциплина", но если рассуждают о чем-либо, что вероятно и о чем высказываются мнения, то это - искусство» .
За этой главой непосредственно следует другая, озаглавленная «О семи свободных "дисциплинах"», в которой перечисляются и кратко определяются одна за другой эти семь «дисциплин»: грамматика, риторика, диалектика (dialectica cognomento logic а), арифметика, музыка, геометрия, астрономия .
Рассмотрим вкратце основные определения первой главы. Что касается первого - «Disciplina a discendo потеп accipit: unde et scientia dici potest, nam scire dictum a discere, quia nemo nostrum scit, nisi qui discit», то мы его уже встречали, если не буквально, то во всяком случае содержательно у Алкиноя (= Альбина) и Апулея, и в связи с этим мы говорили о том, что оно значит («мы знаем только то, что не изменяется») и о его аристотелевском происхождении . Августин также использует это определение . Напомним лишь вкратце, что, например, у Алкиноя четыре математические науки не считались в числе «наук», что по-латыни звучит - «disciplinae». Его отказ рассматривать их в этом качестве основывался на конце VI книги «Государства» Платона. И наоборот, риторика и диалектика были для него науками. У Авіустина в книге II De ordine семь свободных искусств, впервые сведенные в цикл, все рассматривались как «дисциплины» . Такое же положение вещей мы находим у Марциана Капеллы . Но с Кассиодо- ром мы пришли к полной смене исходной позиции: для него только предметы из quadrivium были «дисциплинами»; эта новая ориентация в истории термина disciplina = єяіатгрт| - результат все большего влияния аристотелевской мысли на неоплатоническую философию. Исидор, хотя и воспроизводит тут же определение Кассиодора «dicta disciplina, quia discitur plena»%, однако он придерживается, как показывает название второй главы, точек зрения Августина и Марциана Капеллы, осознанно или неосознанно следуя традиции, которая досталась ему от этих двух хорошо ему знакомых авторов. Кассиодор, напротив, не имел у себя сочинения Марциана Капеллы ни в одной из двух библиотек Вивариума и, по-видимому, был знаком с сочинением «Брак Филологии с Меркурием» только понаслышке. Упомянутое Исидором первое различие между «искусством» и «дисциплиной», приписываемое Платону и Аристотелю117, - всего лишь сокращенная редакция Кассиодора, Inst. II, III, 20, p. 130, 1-10 MYNORS (текст, о котором речь шла выше1*). Второе утверждение: «Nam quando veris disputationibus aliquid disseritur, disciplina est: quando aliud verisimile atque opinabile tractatur, nomen artis habebit»^ - это пересказ Кассиодора Inst. II, II, 17, p. 108, 15-19 MYNORS. НО Исидор не заметил, что У Кассиодора это противопоставление рассматривалось в рамках диа-лектики, и ввел его в общий контекст различий между искусствами и науками, который, как мы видели уже выше , в конечном итоге восходит к «Никомаховой этике». Во всяком случае, если Исидор и воспроизвел почти слово в слово два отрывка из Кассиодора, он не сохранил смысла, который тот в них вкладывал. Исидор придает слову disciplina ту же полноту значения, что и Августин и Марциан Капелла: семь искусств цикла все являются «дисциплинами». Что же касается понятия «цикл семи искусств», то Исидор сам в своем описании, или, скорее, в определениях семи искусств решительно поддерживает их циклическое единство. Прежде всего, вводя грамматику , он определяет ее как источник и основу «liberarum litterarum», то есть всех свободных наук, которые имеют дело с буквами и цифрами . Далее он заявляет, что риторика связана с грамматикой, так как грамматика нас учит науке говорить правильно, а риторика показывает, как следует излагать то, что мы выучили . Диалектика, наконец, связана с риторикой, так как она обсуждает то, что было сказано . Ведь Хякxov, от которого происходит название «диалектика», на латынь переводится как dictio (= речь, произнесение). И поэтому, - говорит Исидор, - диалектика следует за риторикой, так как обе дисциплины имеют много общего (quia in multis utraque communia existunt). Как я уже сказала раньше , содержание диалектики для Исидора такое же, как для Кассиодора, если не считать того, что он добавляет в конце краткое рассуждение De oppositisli*\ следовательно, об avTiK?ip,?va, т. е. по поводу той части «Категорий» Аристотеля, которую называют Postpraedicamenta. Далее Исидор рассуждает о четырех математических науках, подчеркивая, что речь идет о четырех видах одной науки, науки математической. И он заканчивает свое рассмотрение семи свободных искусств, перефразируя Кассиодора следующим образом : «Последовательность семи светских "дисциплин" была возведена философами к звездам, чтобы отвратить души, преданные мудрости века, от земных вещей и утвердить их в созерцании высших реальностей». Правда, у Исидора остается лишь малая часть той обильной философской аргументации, с помощью которой Августин во II книге De ordine доказывал единство цикла семи свободных искусств, но цикл существует по-прежнему, хотя его философское обоснование, от которого осталось лишь воспоминание, более почти не просматривается. И тем не менее, Исидор более верен этому воспоминанию, чем Кассиодор.
Теперь мы переходим к последнему тексту Исидора, который будем интерпретировать более подробно. Речь идет о части главы под названием «Об определении философии» ". Мы не будем говорить о второй половине этого текста , которая в основном заимствована у Кассиодора, Inst. II, II, 5-7, р. 110, 15-112, Б MYNORS, - текст, который мы частично проанализировали выше и в Приложении III. Эта вторая половина содержит двухчастное разделение философии, принадлежащее поздним греческим неоплатоникам и противоречащее трех- частному разделению, о котором идет речь в первой половине, перевод которой следует :
«§ 3. Есть три разновидности философии: первая - это естественная философия, называемая по-гречески физикой, которая рассуждает об исследовании природы; вторая - нравственная философия, называемая по-гречески этикой, в которой речь идет о нравах; третья - рациональная философия, по-гречески логика, в которой ведут споры, чтобы понять, как в причинах вещей и жизненных нравах может быть найдена сама истина. § 4. В физике, таким образом, рассматривается причина исследования, в этике - устроение жизни, в логике - метод постижения. Первым среди греков развил физику Фалес Милетский, один из знаменитых семи мудрецов. Именно он раньше других усмотрел законы неба и возможности естественных вещей, исследуя в них разум, эту силу естественных вещей, которую Платон впоследствии разделил на четыре области знания (in quattuor definitiones distribuit): арифметику, геометрию, музыку, астрономию. § 5. Сократ основал этику, чтобы исправлять и смягчать нравы, и все свои усилия направил на обсуждение того, что относится к "правильной жизни", выделив четыре добродетели души, то есть мудрость, справедливость, мужество и воздержанность. § б. Мудрость проявляется в том, благодаря чему зло отличается от добра. Мужество - это добродетель, с помощью которой превратности судьбы переносятся невозмутимо. Воздержанность - это добродетель, с помощью которой обуздываются желание и вожделение. Справедливость - это добродетель, с помощью которой благодаря правильному суждению каждый получает то, что ему свойственно. § 7. Логика, которую называют рациональной частью философии, была добавлена Платоном; это с ее помощью в споре о причине вещей и нравов он рациональным способом определил их ценность, разделив ее вдобавок на диалектику и риторику. Ее называют логикой, то есть рациональной, потому что у греков Я.оуо<; значит одновременно и речь, и разум. § 8. Божественные писания, конечно, тоже содержат эти три разновидности философии. В них также может идти речь о природе, например, в книге Бытия и Эккле-зиасте, или о нравах, например, в книге Притчей и так или иначе во
всех книгах, или о логике, вместо которой наши ученые требуют для себя "теологии" , как в Песни песней и в Евангелиях». Этот тип трехчастного деления философии на физику, этику и логику - стоического происхождения115 и позже был воспринят платониками эпохи Империи. Эти платоники приписывали самому Платону создание этого corpus'а путем объединения физики и этики с диалектикой. Есть даже некоторые, которые «видят в платоновской диалектике системное начало, изобретенное Платоном, для осуществления синтеза между двумя другими элементами, которые входят в платонизм: физикой и этикой»110. Это последнее предположение есть у Диогена Лаэрция117 и Августина и, наконец, в нашем тексте Исидора, который, возможно, следует в этом Авіустину11!\ Многие элементы, которые имеют отношение к трехчастному делению философии, по-видимому, восходят к АвіустинуШа. Разделение логики на
диалектику и риторику (§7) идет от стоиков, но оно оказало влияние на платоническую мысль уже во времена Филона из Лариссы. Мы видели выше , что реабилитация риторики в недрах платонизма явилась результатом этого влияния. К разделению логики Исидор добавляет свое объяснение: так как греческое слово Xoyoq значит одновременно и речь, и разум, логика должна, следовательно, включать в себя две дисциплины, которые занимаются соответственно речью и рассуждением: риторику и диалектику. Восьмой параграф нашего текста, как уже заметил Ж. Фонтен , полностью скопирован у Иеронима, Epist. XXX ad Раиіатпу § 1, который, в свою очередь, зависит от комментария Оригена на Песнь песней. Значит, ошибка, состоящая в том, что с аристотелевской «логикой» смешивается часть философии, которую Иероним называл «теологической» , а Ориген «эпоптической» - часть, которая для Оригена и Климента Александрийского идентична платоновской «диалектике» , - обязана своим происхождением Иерони- му, который не понял четкого разделения, проведенного Оригеном между «эпоптическим» и «логическим».
Мудрость-философия и свободные искусства в Средние века В тексте Исидора есть также другие элементы, которым я не могу найти параллели ни в сочинениях его предшественников, ни у совре-менников; и это как раз те элементы, которые постоянно встречаются в литературе позднего Средневековья. Я не говорю об отождествлении философии и мудрости, уже известной у Отцов Церкви, но я прежде всего имею в виду сведение содержания этики к четырем стоическим добродетелям (§ 5) ив особенности отождествление четырех математических наук и физики , - отождествление, которое Исидор силится возвести к Платону (§ 4). В результате, четыре свободных искусства - арифметика, геометрия, музыка и астрономия - идентифицируются с физической частью философии, а два других - риторика и диалектика - с логической, так что полный цикл семи искусств, если прибавить к нему четыре добродетели, отождествленные с этикой, совпадает с совокупностью частей философии, или мудрости. Ведь, как замечает М.-Т. д'Алверни в своей статье «Мудрость и семь ее дочерей» , средневековые авторы часто прибавляют грамматику к остальным искусствам как подразделение логики. Я приведу здесь лишь несколько примеров, взятых из блестящей статьи М.-Т. д'Алвер- ни, которая рисует в общих чертах Fortleben идей Исидора и Марциана Капеллы о семи искусствах в литературе и иконографии, начиная с каролингского возрождения - момента, отправного для нового взлета этой тематики . Мы находим, например, отождествление мудрости с философией и с семью свободными искусствами у Алкуина, который, вернувшись из Англии, стал известным организатором школ Карла Великого. Он пишет в своем трактате De rhetorical «Древние называли мудрость философией.. .» , а в трактате De dialectica: «Если всякая мудрость хороша, то и философия хороша, так как философия - это высшая мудрость» . Я процитирую, наконец, пролог его трактата De grammatica«Мудрость, - говорит он, цитируя книгу Притчей (IX, 1), - возвела себе жилище и украсила его семью колоннами. И хотя эти слова относятся к божественной мудрости, тем не менее мы должны также понимать, что мудрость опирается на семь колонн свободных искусств и что нельзя иначе достичь совершенного знания, кроме как возвысившись посредством этих семи колонн или, если угодно, этих семи ступеней». Кроме того, как показывает М.-Т. д'Алверни, изображение мудрости в средневековом искусстве в общем и целом идет от описания философии, которое дает Боэций в своем «Утешении Философией», и от изображения семи искусств в «Браке Филологии с Меркурием» Марциана Капеллы. Я приведу в качестве другого примера знаменитое эмблематическое древо, которое описано в длинной поэме Теодульфа Орлеанского, испанца, бе-жавшего во Францию и ставшего при Карле Великом епископом Орлеанским. Это древо, которое, должно быть, было изображено на круглом столе, называемом discus, имело, как говорит М.-Т. д'Алвер- ни, «первостепенное символическое и дидактическое значение; оно иллюстрирует трехчастное деление философии так, как оно изложено у Исидора и Алкуина. Грамматика с указкой в руке сидела у подножия древа. Вверху на троне восседала Мудрость, и ветви, исходящие из ее груди, доходили до других наук, отмечая этим единство знания. Искусства, зависящие от логики, то есть риторика и диалектика, науки quadrivium?а, зависящие от физики, четыре основных добродетели, зависящие от этики, располагались по ветвям. Красочное описание семи искусств показывает, что Теодульф знал сочинение Марциана Капеллы» . Это тип изображения трехчастной философии-мудрости, с грамматикой или без нее, который будет процветать вплоть до воз-рождения аристотелизма в XII в., спорит в иконографии с изображением философии-мудрости в окружении семи ее дочерей, семи свободных искусств. Наконец, в XII в., Ален из Лилля снова вдохнет в цикл семи искусств платоновское дыхание, которое его создало, но почти исчезло с Кассиодором и Исидором; его поэма Anticlaudianus, которая, как говорит М.-Т. д'Алверни , является как бы христианской репликой на «Брак Филологии с Меркурием», была вдохновлена подлинным неоплатонизмом, который ведет нас с перерывом в несколько столетий прямо к истинным источникам представления о семи искусствах как о цикле.