2. Марциан Капелл

Предполагают, что Марциан Капелла написал «Брак Филологии с Меркурием» около 400 г. или немного позже в Карфагене, в Северной Африке. Это сочинение имеет форму менипповой сатиры, то есть сочетания прозы со стихами.

Меркурий и Филология: Разум и Воспитание, очищающее душу

Начнем с рассмотрения того, что символизируют персонажи Меркурий и Филология. Меркурий, без всякого сомнения, - Хоуос, в своей двойной роли слова и Разума. Его отец Юпитер говорит о нем, как о своем слове (,sermo), о своем истинном гении (verus genius) и как о выразителе своего ума (iinterpresque meae mentis) , а в другом месте он называется богом Разума . Его настоящее имя, имя, которое дал ему сам Юпитер, - 0(ог)0 . То, что это имя Меркурия, становится ясным из подсчета числовых значений букв этого имени . Мы снова сталкиваемся с отождествлением египетского бога Тевта с Гермесом - Меркурием и Разумом. И, так же, как у Августина, этот божественный Разум находится в тесной связи с семью дисциплинами: у Августина Разум их изобретает, а у Марциана Капеллы Разум их опекает.

Показательно, что Меркурий до своего брака с Филологией, девой ученой, но рожденной на земле и смертной, сперва собирался жениться на Софии, мудрости, на Мантике, искусстве прорицания, и на Психее, душе , поскольку божественный Разум имеет естественное родство с мудростью и с человеческой разумной душой. Его отношение к искусству прорицания нам выявляет еще одни характерные черты Герме- са-Тевта-Меркурия, черты, которые не фигурировали у Августина: речь идет обо всем, что есть магического в этом боге, который возглавляет всякое колдовство, который является посланцем богов, толкователем божественного слова и автором откровения, Гермесом-Трисмегистом из Corpus Hermeticum . Мы увидим немного позже, какое значение при-обретают семь частей мантики для Марциана Капеллы и каковы связи, объединяющие их с Филологией.

Что касается Филологии, той, которая «любит разум» , то значимо само ее имя. Ее мать - Фронесис, то есть то из двух свойств разумной части души, которое является наукой различать добро и зло и которое служит научным основанием этических добродетелей. Если Филология, «любовь к разуму», - дочь Фронесис , это значит, что она сама и усвоение всех наук, которые она охватывает, имеют необходимым предварительным условием нравственно чистую жизнь. Но Меркурий постоянно появляется в первой книге тоже в сопровождении Добродетели, то есть добродетели вообще. Это нам напоминает настойчивость, с которой Августин и Порфирий утверждали для души необходимость сочетания определенных знаний с добродетельной жизнью, если она хочет вернуться в свою отчизну подле божественного разума. Добродетель весьма приветствует будущий союз Меркурия и Филологии, так как, говорит она , Филология - родственница и защитница Мантики, искусства прорицания: здесь опять указание на тесную связь между филологией и мантикой.

Филология, мантика и теургия Но Филология освобождает душу не только с помощью образования, у Марциана Капеллы она пользуется также мантикой и теургией; естественно, у Августина этого аспекта не было. Аполлон описывает Филологию следующим образом : «Бодрствуя всю ночь, она прилагает огромный труд для проникновения в тайны, чтобы иметь возможность предвосхитить с помощью своих ученых занятий все то, что заранее дано решить богам. Нередко она имеет на нас, богов, права, и то, что ни один из богов не может предпринять своей властью против воли Юпитера, она знает, что может этого достичь, и силой вынуждает нас исполнить ее приказания». В этом отношении бог оракулов подчеркивает прежде всего тот аспект Филологии, который имеет прямое отношение к мантике, поскольку Филологии дано проникать в тайны будущего и даже влиять на волю Юпитера. Это последнее свойство напоминает некоторые теургические обряды, которые исполняли неоплатоники.

Подготовка свадьбы Меркурия и Филологии: аритмология и ономатомантика

В начале второй книги Филология размышляет над сообщением о своей будущей свадьбе с Меркурием, которое было сделано через посредство Философии. Будучи смертной, она несколько боится предстать перед богами и быть должной принять их образ жизни. В особенности она сожалеет, что после восхождения на небо ей придется расстаться с мифами, с прелестными «милетскими историями» во всем их поэтическом разнообразии, а также с историей человечества . Таким образом, мы видим здесь намек на тот факт, что в грамматике есть части, которые не согласуются полностью с ее рационалистическим характером, основанным на истине19а. Итак, Филология принимает решение подвергнуть свое имя и имя Меркурия испытанию числами .

Этот пример показывает важность аритмологии у Марциана Капеллы. Кстати, книга седьмая, которая касается арифметики, начинается с изложения аритмологии, то есть с рассуждения о божественных свойствах десяти первых чисел. Внешний облик самой Арифметики, как он нам описан, выявляет древность ее происхождения, более далекого, чем происхождение Юпитера Олимпийца . От ее чела исходят светящиеся лучи, символизирущие десять первых чисел и их отношения. Таким образом, монада представлена нарождающимся лучом, поскольку она едва ощутима, так как монада, которая не есть число, но принцип чисел, может постигаться только умом. Из этого луча, символизирующего точку без протяженности, исходит другой в форме линии, затем появляются третий и четвертый и так далее до девятого и десятого, декады, и все эти лучи освещают ее лоб, сочетаясь по два, по три .

Апофеоз Филологии и посвящение в мистерии

Вернемся к Филологии, которая, будучи теперь уверена в своей судьбе, готовится к восхождению. Это описание апофеоза Филологии, как давно было замечено, наводит на мысль о посвящении в мистерии. Л. Леназ подробно описывает все этапы этого посвящения; мне остается дать здесь только краткое их изложение :

Мистическое бдение: Филология, после объявления о ее предстоящем браке, проводит ночь без сна (pervigilans: II, 99, р. 42, 12 DICK), мысленно готовя себя к восхождению на небо. Это напоминает риту-альные бдения культа Изиды и культа Матери Богов, предшествующие посвящению.

Фотагогические ритуалы: во время бдения Филология с ужасом думает о моменте, когда она должна будет выдержать непредвиденное явление (impraemeditata visio: II, 99, p. 42, 15 DICK) Юпитера. Это приводит на ум последний этап некоторых ритуалов, когда посвяща-емого во время инициации неожиданно выводят из темноты на свет и где он тот час оказывается перед изображением божества.

Скачок: Филология взволнована также тем, что она должна «перескочить» от человеческого состояния к божественному [exiliendumque sibi in superam caelitumque sortem: II, 99 p. 42, 16 Dick). Картина напоминает ритуальный скачок при посвящении в таинства Митры.

Посвящение как смерть (1): Филология с некоторым опасением думает о моменте, когда она должна будет соединиться с Меркурием, которого она видела лишь один раз мельком, когда он возвращался из палестры, а она собирала на лугу цветы (II, 100 р. 42, 17-20 Dick). Сцена напоминает похищение Персефоны, мотив, часто символизирующий смерть на античных памятниках, но в то же время и ее преодоление. И сама по себе смерть часто связывалась с обрядами посвящения.

Одеяние: Филология облечена матерью Фронесис в одежды и украшения quis induta deorum sociari coetibus поп paveret (II, 114, p. 48, 3 слл. DICK). Фронесис дает Филологии, в частности, покрывало и пеплос из белого льна. Одежды такого рода носили посвящаемые в культ Деметры и участники процессии в честь Изиды.

Присутствие Муз: после того как Филология была одета матерью, Музы приходят ее приветствовать и пением побуждают без страха подняться на небо, ибо она достойна божественного окружения (И, 117, р. 49, 6 слл. Dick). Я не знаю, присутствуют ли Музы, как это утверждает опирающийся на Тюркана Л. Леназ , во время всего обряда посвящения. Но очевидно, что неоплатоники видят в Музах божеств, которые возвышают душу «благодаря священному и чистому воздействию, которое оказывают книги, развивающие ум». Но вера в их анагогическую силу, должно быть, гораздо более древняя, как свидетельствуют многочисленные изображения на саркофагах эллинистической и римской эпохи30.

Священный танец: Музы и Грации исполняют радостный и быстрый танец (П, 132, р. 58, 8 слл. DICK). Многие античные источники квалифицируют использование танца в мистериальных обрядах в честь Диониса и Деметры как средство к очищению.

Носилки: под громкие звуки тамбуринов и трещоток вносятся усыпанные звездами носилки; согласно обычаю, говорит Марциан (II, 133, р. 58, 10 слл. DICK), богинь, в день их свадьбы, вносят на этих носилках на брачное собрание богов. Он говорит также, что этот гул предшествует носилкам ritu mystic о, а тамбурины действительно характерны для культа Матери Богов, тогда как трещотки относятся к обрядам Dea Syria. Л. Леназ считает, что Марциан Капелла имеет в виду церемонию апофеоза императора, во время которой изображение умершего императора несли на носилках.

Посвящение как сліерть (2): изрыгнув по требованию Бессмертия всю земную науку, Филология страшно бледнеет (И, 139, р. 60, 15 DICK). Изображаемая или искусственно вызываемая бледность в мистериях является символом смерти.

Поглощение яйца: изрыгнув науку и побледнев от этого усилия, Филология просит Бессмертие подкрепить ее (II, 139, р. 60, 15-61, 7 DICK). ОНО берет у своей матери Апофеозы нечто, имеющее форму и внутреннюю структуру яйца, и подает Филологии, чтобы та это выпила. Обычно здесь усматривают намек на орфическое яйцо. Я добавляю к свидетельствам, собранным Л. Леназом, еще и тот факт, что есть известное число античных надгробных скульптур с изображением умершего, который держит в руке яйцо - символ бессмертия .

Коронация: когда Бессмертие видит, что Филология выпила кубок в форме яйца, который делает ее бессмертной и способной к небесному восхождению, она надевает ей венок из травы, называемой аєі^ох;, то есть «вечно живая» (И, 141, р. 61, 13-18 DICK). МЫ уже видели, интерпретируя некоторые тексты Феона Смирнского:й, что предпоследней стадией посвящения, которую Феон не выделяет, была коронация.

Неприліененньїе испытания посвящения: после коронации Филология благодарит Бессмертие и Апофеозу за то, что она не была подвергнута испытаниям, обязательным для прочих умерших людей, например, испытанию водой, огнем и ветром (И, 142, р. 61, 20-62, 3 DICK). ЭТИ испытания известны уже из Вергилия (Aeneis, VI, 739-742). В мистериях Изиды и Митры, а также, возможно, - в дионисийских, мист должен был проходить через них.

Интронизация: по окончании церемонии cc7ia0avaxia|I6Q Фило-логию приглашают взойти на носилки, которые, однако, держат или ставят на такой высоте, что, как она думает, ей будет трудно или невозможно на них подняться. Но с помощью ее любимого ученика Труда ей удается взобраться на них (II, 143, р. 62, 3-9 DICK). Л. Леназ думает, что скачок можно считать действием, эквивалентным интронизации, о которой известно, что она составляла часть обряда в честь элевсинской Деметры и Матери Богов. Я полагаю, что, если скачок - главный элемент этой сцены, следует скорее иметь в виду обрядовый характер скачка, описанного в NQ 3; если же наоборот, и наиболее важным является то, что человек посажен на высокое место, следует думать об обряде интронизации.

Хйатаак;: Филология, после того как она поднялась на носилки в окружении своих слуг и служанок, - Labor, Epimelia, Agrypnia , Periergia (= Любопытство) - и семи служанок, которые будут представлять ее свадебный подарок Меркурию, то есть семь мантических наук, кроме того, в сопровождении Муз и небесного Амура, оказывается в самой высшей точке воздушной области и встречает там Юнону (И, 143—149, р. 62, 13 DICK). ПО просьбе Филологии Юнона сообщает о различных небесных областях, которые той предстоит пересечь, и об их жителях. Таким образом, здесь мы сталкиваемся или с айатаац, - в мистериях это стадия передачи учений, на которую намекает Феон Смирнский и о которой упоминает Дамаский , или с теофанией теургических обрядов, в ходе которых божество часто произносит откровения.

Видение с закрытыми глазами: прибыв в область солнца, Филология видит корабль солнца и обращается, закрыв глаза, с молитвой к чувственному и умопостигаемому божеству солнца (И, 183-184, р. 72, 20-73, 9 DICK). Речь, возможно, идет о намеке на цйтіац. Гермий описывает этот этап мистерий следующим образом [In Phaedr., p. 178, 15-18 COUVREUR): «ОН назван Ц\)Т|АЦ из-за закрывания глаз, потому что факт закрывания глаз означает, что божественные тайны постигаются уже не чувствами, а самой чистой душой». И Прокл [TheoL Plat.у I, 25, р. 110 SAFFREY-WESTERINK) говорит, намекая на фотагогичес- кие ритуалы теургии, что следует, «отдавшись божественному свету и закрыв глаза, водвориться в неведомой и тайной генаде сущего».

Эпоптия (Л. Леназ не выделяет этот этап): этот предпоследний этап мистерий нам уже знаком благодаря Феону Смирнскому . Гер- мий [In Phaedr., p. 178,15 слл. COUVREUR) располагает его после цйтіац. Филология достигает этого уровня после того, как она прошла все сферы вплоть до сферы неподвижных светил (И, 200, р. 76, 8 слл. DICK). Она догадывается о существовании трансцендентного бога, ко-торый не допускает какого-либо постижения.

17) Макаріац6<;: достигнув сферы недвижимых и помолившись высшему божеству и прочим богам халдейской теологии, Филология вступает «совершенно счастливая» [laetabunda) на Млечный путь (И, 208, р. 77, 14-15 DICK). ЭТО наводит на мысль о последнем этапе мистерий, который мы уже знаем из Феона Смирнского37.

Если принять точку зрения, согласно которой Марциан Капелла заимствовал различные фазы апофеоза Филологии из каких-либо посвятительных мистерий, вопрос, могут ли они все вместе быть отнесены к одному какому-либо культу, получал разные ответы. Такие ученые, как Ж. Биде и П. Курсель, решили, что можно усмотреть у Марциана мистерии, используемые неоплатониками . П. Курсель полагает, что по крайней мере на Западе традиция этих мистерий ос-новывается на сочинениях Порфирия. Эту гипотезу нисколько не стоит исключать, но она не поддается проверке. Я придерживаюсь точки зрения Л. Леназа, приходя к заключению, что мы знаем слишком мало о ритуалах «платоновских мистерий», для того чтобы произвести идентификацию, и что мы не можем исключить возможность того, что Марциан использовал в своем рассказе элементы обрядов различного происхождения . Марциан Капелла мог быть посвящен во многие мистерии одновременно, как до него средний платоник Апулей и более близкий к Марциану Капелле по времени Претекстат , член римского языческого кружка, который описывает Макробий в своих «Сатурналиях».

Песни Муз: искусства, теургия, философия

Вернемся теперь немного назад. Мы видели, как перед Филологией являлись девять Муз, каждая в своей сфере , чтобы отвести ее к богам . Каждая Муза приветствует Филологию песней. Урания приглашает ее подняться на небо, чтобы отныне иметь возможность определять причины движения сфер; ранее она довольствовалась знанием его законов . Она обещает, что теперь Филология познает сущность светил, истинную величину их тел, божественное провидение и то, как оно осуществляется . Дело в том, говорит Полимния , что Филология знакома с искусствами, которые могут дать возможность достичь вершин неба с помощью умственного усилия (artisque cunctas solita, quaeque caelitum / possunt par are mente adacta culmina). Как указывает контекст, эти искусства - семь дисциплин, так как песни первых пяти Муз прославляют исследования Филологии в астрономии , музыке (метрике) и геометрии , в поэзии , риторике, диалектике и грамматике (в узком смысле слова) . Специальное упоминание поэзии легко объяснить, так как мы уже заметили по поводу трактата De ordine Августина, что поэзия во всех своих формах составляет часть грамматики . Не упомянута, кажется, лишь одна арифметика, если только она не имеется в виду в песне шестой Музы, Эрато. Эта Муза прославляет Филологию как совокупность искусств, как блистательную деву, которой широко открыт дворец Юпитера и которая заслужила, чтобы отныне ей подчинялся мир, поскольку уже ранее она смогла открыть законы его организации; она это сделала rationibus , - что можно перевести как «с помощью рассуждений», так и «с помощью подсчетов». Мне, впрочем, представляется более предпочтительной первая версия, так как мне хотелось бы думать, что шестая песня Муз является в некотором смысле венцом и завершением предше-ствующих песен, которые чтили различные научные познания Фило-логии. При таком взгляде на вещи rationibus должно иметь более общий смысл - «рассуждения», термин, который применяется в исследова-тельском методе всех семи искусств. Во всяком случае, в следующих песнях - седьмой и восьмой - речь пойдет не о семи научных дисцип-линах, а о мантическом искусстве, теургии и философии. Терпсихора в своей песне говорит, что Филология удостоилась подняться на небо благодаря своему усердию, своим круглосуточным занятиям, с помощью которых она постигла в своем предвидении все, что стоики знают о будущем, опираясь на жертвоприношения. То, что обнаруживает дым фимиама и жертвенный дым вообще, то, что передает определенные знаки через посредство голосов авгуров, - она это предсказывает без колебания, уверенными речами . То есть, песня Терпсихоры оценивает подвиги Филологии в мантических искусствах, в то время как восьмая Муза, Эвтерпа, будет превозносить ее познания в философии и теургии. Эвтерпа обращается к Филологии следующим образом : «Дева опытная, предвидящая судьбу, ты, которая была способна подняться на небо и принести чистым людям священные догмы, с помощью которых они оказались в состоянии познать себя самих и увидеть, созерцая их в ясном свете, силы, управляющие судьбой, и лица их гениев». И далее55: «Ты, которая открыла Платону и Пифагору , что светила - духовные сущности, ты, которая захотела, чтобы люди недолговечные и смертные при поднятой облачной завесе познали небесные силы». Догмы, которые позволяют людям познать себя самих, то есть божественное происхождение их разумных душ, могут в этом контексте относиться ничуть не менее к философии, чем к Халдейским оракулам, введенным в неоплатоническую философию начиная с Порфирия, и к мистериям. Познание самого себя было вообще первым предметом философских занятий у неоплатоников и предварительным условием возвращения разумной души на свою родину . В мистериях эти положения были сведены к простым формулам, произнесение которых позволяло душе умершего быть принятой богами . Продолжение фразы вписывается в чисто теургический контекст, так как намекает на теофании, которые всегда были связаны со световыми эффектами и во время которых божества часто приоткрывали будущее . Что касается созерцания личного демона, то мы можем напомнить: Порфирий в «Жизни Плотина» рассказывает, как Плотин позволил однажды египетскому жрецу вызвать своего личного демона. Сеанс происходил в храме Изиды в Риме, но когда демон Плотина был призван, вместо ожидаемого демона явился бог; это означало, что Плотину вместо одного из простых демонов, которые обычно сопровождают людей, сопутствовало высшее божество . Напротив, философское знание в собственном смысле слова ясно упомянуто в строках, где Филология передает Платону и Пифагору философские учения. Кроме того, имена этих двух философов пока-зывают, каков характер того философского течения, к которому при-надлежит Марциан Капелла. Все это смешение теургии и философии не должно нас удивлять: теургия, основанная на Халдейских оракулах, являлась составной частью неоплатонической философской жизни, а Л. Леназ посвящает целую главу влиянию этих оракулов на Марциана Капеллу . Последняя фраза, которую я только что процитировала из песни Эвтерпы, - «Ты, которая захотела, чтобы люди недолговечные и смертные при поднятой облачной завесе познали небесные силы», - вполне могла бы относиться к той двойной роли неоплатонической философии, которая позволяет познавать богов как посредством теоретического постижения учений, так и через теофа- нии теургических обрядов. И наконец, последняя муза, Талия, намекает на свадьбу Филологии с Меркурием. Их союз, - говорит она , - освящает искусства и делает так, что они позволяют людям восходить на небо. Через посредничество Филологии и Меркурия божественный ум, недремлющий и возвышенный, проникает в глубины человеческого разума {per vos vigil decensque Nus mentis ima complet).

Последовательность наук

С Ш книги автор начинает представление цикла семи наук, из расчета по одной на книгу, в следующем порядке: грамматика, диалектика, риторика, геометрия, арифметика, астрономия, гармония (= музыка). Необычная последовательность математических наук, возможно, просто обязана художественному замыслу: за рассказами семи наук следует свадьба Меркурия и Филологии, так что было уместно закончить той дисциплиной, которая могла бы искусно осуществить переход к песням гименея. Последнее место, закрепленное за музыкой, объясняется, я думаю, этими соображениями. Тот факт, что знакомство с математическими науками начинается с геометрии, может иметь под собой аналогичное обоснование. Марциан отмечает начало quadriviurrib молитвой Палладе-Афине, но, кроме того, он выводит на сцену Философию и Пайдейю, которые приносят abacus, маленький стол, покрытый песком, на котором Геометрия будет осуществлять свои чертежи. Эта сцена позволяет Марциану ввести юмористический диалог между ним самим и Сатиром, который смеется над ним, так как, изнурен-ный своими профессиональными занятиями, он забыл свою философию и свою культуру (ясиЗєіа) вплоть до того, что больше ИХ не узнавал. Этот эпизод было бы не так легко ввести, если бы Арифметика стояла на первом местеб5а. Поскольку последовательность семи дисциплин, отличная от последовательности Августина, определяется, возможно, поэтическими требованиями, у нас нет никаких оснований полагать, что мы могли-бы обнаружить у Марциана Капеллы последовательность семи первых книг «Дисциплин» Варрона. И вместе с тем эта гипотеза повторялась столько раз, что в конце концов обрела значимость достоверной. Мы вернемся к этому вопросу в следующей главе.

Источники

Что касается источников, которые использовал Марциан Капелла в своих рассуждениях о семи науках, или дисциплинах, то самое новое общее исследование этого вопроса дано в работе В. X. Стейла и Е. Л. Берджа «Марциан Капелла и семь свободных искусств»06. Результаты их поисков можно обобщить следующим образом. Очевидно, что Марциан по преимуществу использовал для своих семи книг о семи науках источники, близкие ему по времени, то есть принадлежащие к IV веку нашей эры. Вероятно, он не имел перед собой «Дисциплин» Варрона или какого-либо другого его сочинения***. В какой мере его непосредственные источники основываются сами прямо или косвенно на «Дисциплинах» Варрона или на других его сочинениях, - это вопрос, который может быть решен только методом исключения. Ясно, что в случае, когда в конечном счете можно признать источником, скажем, «Введение» Порфирия или трактат «О музыке» Аристида Квинтилиана, косвенное использование Варрона исключено, но для остального эта возможность сохраняется, хотя и поддается проверке лишь в незначіггельньїх деталях, поскольку от обширного творчества Варрона до нас дошло ничтожно мало. Еще я обращу внимание лишь на одну последнюю деталь, которая кажется мне также очень важной для понимания аллегории. После речи шестой науки, Астрономии, боги чувствуют себя несколько утомленными и хотят скорейшего начала празднества. Юпитер замечает рассеянность, овладевшую собравшимися, и спрашивает, сколько наук еще осталось выслушать . Они отказываются выслушать Медицину и Архитектуру, потому что последние посвящены предметам, которые относятся к области смертных вещей и не имеют ничего общего с вещами божественными. В таком случае пусть они молчат перед божественным собранием, а Филология вполне может потом их выслушать одна . Марциан настаивает таким образом на том, что медицина и архитектура не входят в состав циклических наук, которые одни готовят человеческую душу к возвращению на родину, переводя ее постепенно от чувственного к умопостигаемому; но если мы отвлечемся от этой философской и религиозной цели, медицина и архитектура заслуживали бы в таком случае изучения ради них самих. Подобными аргументами Макробий в «Сатурналиях» ** отделяет медицину от философии, давая при этом понять, что некоторые из его современников стремятся включить медицину в философию. Мы также видели, что отношение средних платоников к этому вопросу не было одинаковым . Возможно, Марциан настаивает на исключении медицины и архитектуры из цикла искусств, теперь уже твердо установленного70*, для того чтобы противостоять именно этим средним платоникам, а не далекому Варрону.

Мантические искусства

Предложив не слушать Медицину и Архитектуру, но выслушать Гармонию, последнюю из служанок, данных Филологии Меркурием в качестве свадебного подарка, Аполлон возвещает, что Фронесис, мать Филологии, привела для обсуждения на совете богов служанок Филологии, которые равны числом и красотой семи наукам свадебного подарка Меркурия . Они были воспитаны Фронесис и посвящены в самые глубокие таинства Филологии. Аполлон советует выслушать их всех, потому что именно они обеспечивают общение между богами и людьми, будучи знакомы с волей богов и по большей части являясь жрицами. Речь идет о мантических искусствах, три из которых названы по имени: Генетлиаке, Симболике и Ойонистике , в то время как четвертую еще в той или иной степени можно распознать по описанию: искусство гадания по молниям. Три прочих искусства упомянуты загадочным образом: речь идет об одной женщине в трех лицах или о трех женщинах-близнецах, у которых одно общее имя. Хочет ли Марциан указать таким образом предсказание будущего с помощью оракулов и - более конкретно - на культы трех разных оракулов? Как бы то ни было, изучение этих семи искусств откладывается на будущее. Вводя семь мантических искусств в конце длительного рассуждения о семи свободных циклических дисциплинах, Марциан Капелла еще раз подчеркивает двойную сущность Филологии - научный аспект, представленный семью свободными дисциплинами, и ас-пект мантический. Тот факт, что семь свободных дисциплин являются служанками Меркурия, а семь мантических искусств - Филологии, имеет, возможно, тоже символическое значение. Действительно, семь свободных дисциплин, как мы видели у Августина во второй книге трактата De ordine, - произведение божественного Разума, который отождествлен с Гермесом-Тевтом-Меркурием ; они имеют свое начало и свое истинное бытие в умопостигаемом мире, и разумная человеческая душа овладевает ими, вспоминая, что она увидела и узнала во время своего пребывания на небесах. Закон чисел и их взаимоотношений, который составляет основу семи дисциплин, входящих в цикл, существует независимо от человеческих реалий, на уровне Идей. Ман- тические же искусства и теургия - наоборот, хотя и священные искусства, но тесно связанные с человеческим существованием и нуждами людей. Они возникли с помощью богов, которые пожелали открыть человеческим существам способы общения с божественным миром, но эти искусства совершенно бессмысленны вне человеческого общества. Они относятся к земному существованию, в то время как семь дисциплин, составляющих цикл, - к божественному.

Римская неоплатоническая среда

Неоплатонизм Марциана Капеллы, как признается большинством, обладает некоторыми римскими чертами, что происходит от включения элементов этрускской теологии. Содержание сочинений Марциа- на, действіггельно, очень хорошо отражает тенденции римской нео-платонической среды, которую Макробий описывает в своих «Сатурна-лиях» и наиболее известным представителем которой был Веттий Агорий Претексгат. Макробий делает из этого высшего римского чинов-ника своего основного собеседника в «Сатурналиях», вкладывая в его уста длинную речь об именах богов и их отождествлении с солнцем, - речь, источником которой все признают Порфирия ®. Эпитафия, которую жена заказала в его честь, сообщает нам о его двух его основных занятиях - научных и жреческих75: «Все, что было создано на двух языках (scil. греческом и латинском) мудрецами, которым широко открыты небесные двери, будь то поэмы, написанные учеными, или сочинения в прозе, - ты сделал лучше, чем они были раньше». Эти стихи дают нам возможность узнать об издательской деятельности Претек- стата, который улучшил как прозаические тексты, так и поэтические. Кроме того, о нем известно, что он перевел «Парафразы» Фемистия к первой и второй «Аналитикам» Аристотеля . Эпитафия восхваляет его порядочность, образ жизни и занятия, благодаря которым он достиг высшей добродетели. «Но всего этого мало, - продолжается надгробная надпись, - это ты, благочестивый мист, в тайных глубинах своего разума прикасаешься к священным истинам, открытым благодаря священным инициациям, и ты, ученый знаток, почитаешь многообразную силу богов». Эта же эпитафия дает нам сведения о действительно многочисленных сакральных обязанностях Претекстата . Он был pontifex Vestae, augur у quindecimvir, pontifex Solis, pater patrum в культе Митры, tauroboliatus в культе Великой Матери и Аттиса, sacratus Libero et Eleusinis, hierophanta в культе Гекаты, neocorus77а в культе Сераписа и curialis Herculis. Очень интересная статья X. Блоха, озаглавленная «Новое свидетельство о последнем возрождении язычества на Западе в 393-394 гг.» , позволяет нам проследить последние всплески язычества в Риме после смерти императора Юлиана и погружает нас в этот странный мир неопла-тонического кружка, описанного Макробием. Таким образом, в надгробной надписи Веттия Агория Претекстата мы еще раз обнару-живаем два аспекта, на которых настаивает Марциан: научные знания и обрядовая практика.

Филология как персонификация знания, которое позволяет вернуться на небо

Кратко просмотрев содержание «Брака Филологии с Меркурием» Марциана Капеллы, мы можем лучше понять значение центральной аллегории Марциана Капеллы, фигуру Филологии. Песни Муз имеют для этого важнейшее значение, поскольку в них вкратце сообщается обо всех ее возможностях, оправдывающих ее восхождение на небо: Филология является как персонификация знания, которое должна получить разумная человеческая душа, чтобы обеспечить себе возвращение на родину, свой союз с божественным Разумом, Меркурием. «Брак» Марциана Капеллы продолжает в аллегорической форме развитие темы, которую Августин уже изложил во II книге своего трактата «De ordine»: путь, предстоящий душе, знание, необходимое ей, чтобы после смерти она смогла вернуться на небо. Но Марциан Капелла отвечает на этот вопрос более пространно, чем Августин. В то время как последний ограничивается семью свободными дисциплинами и философией, первый упоминает еще семь мантических искусств и теургию.

Порфирий или Ямвлих? Указывает ли это отличие на влияние более позднего неоплатонического учения, например, учения Ямвлиха? Мы ведь знаем, что Ямвлих в своей философии уделял главенствующую роль теургии и мантике, которые у Порфирия всего лишь вторичны. Можно ли объяснить различие во взглядах Августина и Марциана Капеллы разницей источников, которыми они пользовались, первый, опираясь на Порфирия, второй - на Ямвлиха? Не с полной уверенностью. Исследования Л. Леназа показали, что гипотеза о влиянии Ямвлиха на Марциана Капеллу (выдвигаемая главным образом Р. Тюрканом) не может быть по-настоящему доказана при современном состоянии наших знаний. С другой стороны, мы знаем о Порфирии, что он, действительно считая участие в теургии ненужным для философа, человека избранного, который в состоянии сам приблизиться к Богу, возвращаясь в себя , однако принимал теургию и мантику, во всяком случае в трактате «О возвращении души», для тех, кто не может подобным образом следовать по суровому пути чисто философского размышления, т. е. для большинства людей. И хотя, как мы знаем от Августина, Порфирий утверждал в трактате «О возвращении души», что теургической практики недостаточно, чтобы обеспечить возвращение души к Богу, рассуждения Порфирия не лишены порой некоторой двусмысленности80. Во всяком случае, его последователи, которых, вероятно, было достаточно много в Северной Африке, раз Арнобий и Августин сочли нужным к ним обращаться, были, как кажется, ревностными адептами теургии. Если бы это было не так, Августину не пришлось бы делать столько усилий, чтобы их от нее отвратить . Кроме того, как замечает К. Цинцен в своей статье «Оценка мистики и магии в философии неоплатоников», Порфирий должен был проповедовать учение об очищении души через теургию в достаточно ясной форме, чтобы Арнобий смог упрекнуть его в том, что он видит в магии возможность для души вернуться к своему отцу .

Итак, вполне возможно, что «Брак» Марциана Капеллы, так же как и II книга «De ordine» Августина, опираются на философию Порфирия, но Марциан Капелла отражает ее более полно. Чтобы можно было выразить свою точку зрения с большей определенностью, следовало бы детально изучить все сочинение «Брак Филологии с Мер-курием», - исследование, которого нам остро не хватает . Во всяком случае, в результате нашего исследования можно с уверенностью до-пустить, что цикл семи свободных дисциплин Марциана Капеллы, как и у Августина, вписывается в контекст неоплатонической философии и что он был задуман как частичный ответ на вопрос, какими средствами разумная человеческая душа может обеспечить себе воз-вращение на родину.

Энциклопедия Марциана Капеллы не отражает школьной практики

Однако, несмотря на то, что неоплатонизм «ответственен» за формирование цикла семи свободных дисциплин, кажется маловероятным, что это философское течение одновременно выработало полный курс этих семи наук, содержание которых бы определено целью, преследуемой этой философией, - вести поэтапно от чувственного к умопостигаемому посредством изучения этих наук. Если бы это было так, трудно понять, зачем было Августину заявлять о необходимости самому составить такую энциклопедию. По всей видимости, сочинений такого рода не было, во всяком случае на латинском языке. Из энциклопедии, которую замышлял написать Августин, он закончил только два трактата: «О грамматике» и «О музыке» . Первый до нас не дошел, а второй, состоящий из шести книг, является примером практического применения философской теории, которую Августин изложил во II книге трактата De ordine: он везде подчеркивает связь музыки с телесными и бестелесными числами, характеризует ритмическое и мелодическое построение фразы как motus rationabilis, то есть как движение, упорядоченное с помощью чисел и в конечном счете - самого разума86; в последней книге ставится единственная цель - подчеркнуть значимость умопостигаемого основания чувственной музыки. В энциклопедической части сочинения Марциана Капеллы не обнаруживает-ся ничего подобного. Если фон самой аллегории (книги I и II) и введения семи дисциплин в начале книг IV, V, VI, VII, VIII и IX по существу неоплатонический, то содержательный аспект самих дисциплин соотносим с неоплатонизмом лишь в отдельных случаях. Марциан Капелла, без сомнения, недостаточно владел различными предметами, чтобы быть в состоянии всякий раз сопоставить их с неоплатонической филосо-фией. Он ограничился более или менее приемлемым обзором семи дисциплин, используя самые разные источники как философского, так и нефилософского происхождения. Но зачем такое количество источников, если, как того придерживается communis opinio, цикл семи дисциплин уже давно был введен в школах и если, как следствие этого, существовали краткие курсы предметов этого цикла? И зачем, опять-таки, такое количество источников, если было достаточно пересказать «Дисциплины» Варрона, порядку которых якобы следует Марциан Капелла?

3. Варроновский вопрос После того как мы установили, что цикл семи свободных дисциплин сложился довольно поздно, причем в рамках неоплатонической философии, наступил подходящий момент заново и во всей полноте рассмотреть вопрос, в какой мере девять книг Disciplinarum libri Варрона могли оказать влияние на II книгу трактата «De ordine» Августина и на «Брак Филологии с Меркурием» Марциана Капеллы. Но для того чтобы ответить на этот вопрос, следовало бы сначала знать, каково было содержание самих Disciplinarum libri, - а мы увидим, что нам об этом почти ничего не известно. Правда, почти все монографии и статьи, посвященные Варрону или семи свободным искусствам , утверждают, что в Disciplinarum libri рассматривались науки, которым предстояло войти в будущие trivium и quadrivium, и, кроме того, медицина и архитектура. Но в действительности нельзя с уверенностью говорить ни о содержании, ни о последовательности этих книг. После работ Ф. Ричля о Варроне, которые относятся к середине XIX века, в целом, как я уже сказала , содержание и план Disciplinarum libri были реконструированы на основе следующих двух предпосылок: во-первых, средневековый цикл семи свободных искусств существовал уже с эпохи эллинизма и составлял основу образования высших социальных классов как в Греции, так и в Риме, и вследствие этого Disciplinarum libri обязательно должны были включать этот цикл4; во-вторых, II книга диалога De ordine Августина и «Брак» Марциана Капеллы, в которых идет речь как раз о цикле семи свободных искусств, общим источником имели семь первых книг Disciplinarum libri Варрона, поскольку последний в этих двух сочинениях несколько раз цитируется по поводу одного определения и какой-то исторической детали; однако мы должны добавить: Disciplinarum libri тем не менее нигде прямо не названы. Мы уже смогли отметить, что первая предпосылка не выдерживает критики, и самый этот факт не позволяет принять вторую. Если средневековый цикл семи свободных искусств обязан своим рождением неоплатонической фило-софии и мыслим только в этих определенных рамках, что мы попытались показать, вероятность второй посылки заведомо невелика.

Древние свидетельствat в которых упоминаются Disciplinarum libri Варрона

Что в конечном итоге можно сказать о Disciplinarum libri, если от-казаться от этих двух предпосылок? Очень мало, как это явствует из собрания фрагментов и свидетельств, составленного Ф. Ричлем. Прежде всего, мы с уверенностью знаем их число. Витрувий, также как и Кассиодор и Исидор (последний, правда, через посредничество Кас- сиодора) говорят о девяти книгах Disciplinarum libri . Кроме того, мы узнаем у Витрувия, что одна из девяти книг Disciplinarum libri была посвящена архитектуре . Из этого указания с некоторой долей веро-ятности можно заключить, что каждая из девяти книг Disciplinarum libri касалась какой-то одной дисциплины, хотя в этом нельзя быть до конца уверенным. Ведь первая книга могла быть чем-то вроде вступления, как первая из сорока одной книги «Древностей» Варрона . Кроме того, из двух лексикографических заметок Нония Марцелла мы узнаем, что Варрон в восьмой книге Disciplinarum libri дал определение заболевания глаз и упомянул лекарственное растение портулак (portulaca или porcilaca). Текст в его современном состоянии, поскольку, вероятно, он не полон, не сообщает нам, что именно излечивает это растение. Но Плиний Старший в своей Naturalis Historia (XX, 20, 81) дает нам подробные сведения, касающиеся области его применения. Итак, допустим, что восьмая книга могла быть посвящена медицине .

Кроме того, Авл Геллий сообщает нам цитату из пятой книги Disciplinarum libri, - цитату, которая сама по себе имеет скорее грамматический характер :

«Вот слова Марка Варрона из пятой книги "Дисциплин": "Стать претором quarto и quartum - разные вещи, потому что quarto указывает на должность и что раньше было три других обязанности, quartum ука-зывает на срок и что ранее человек трижды назначался претором. Поэтому Энний правильно написал: "Квинт-отец стал консулом в чет-вертый раз [quartum), а Помпей проявил боязливость, когда, чтобы не писать ни consul tertium, ни tertio, он не стал подписывать последние письма". То, что Варрон сказал о Помпее кратко и несколько туманно, Туллий Тирон, вольноотпущенник Цицерона, написал гораздо яснее в одном письме».

Х.Фунайоли действительно включил эту цитату в Grammaticae Romanae fragmentaп. Но вот августиновский или псевдо-августиновс- кий трактат De grammatica относит это (или, точнее, аналогичное) различение к «книгам De numeris Варрона» . Ф. Ричль без тени сомнения заявляет, что, упоминая книги во множественном числе, Августин или Псевдо-Августин просто ошибается, но что название De numeris, наоборот, правильно и в сопоставлении с цитатой Авла Геллия может указывать только на пятую книгу Disciplinarum libri . Я не вижу, какие критерии позволили Ф.Ричлю сделать столь категорическое раз-личение между тем, что верно, а что неверно в этом отрывке из De grammatica. Но даже если допустить, что выражение in libris следовало бы исправить на in libro, чего я не делала бы без больших сомнений, ничто нам не гарантирует, что название De numeris отсылает к пятой книге Disciplinarum libri. По крайней мере, так же вероятно, что это название указывает на Logistoricus Atticus de numeris , - сочинение, в существовании которого хотя бы можно быть уверенным , в то время как мы не располагаем никакими античными свидетельствами, которые бы подтверждали наличие книги, посвященной арифметике, среди Disciplinarum libri Варрона. Во всяком случае мне кажется непозволи-тельным безоговорочно утверждать на основании столь сомнительных аргументов, что в пятой книге Disciplinarum libri Варрона речь шла об арифметике. Напротив, для непредубежденного читателя все говорит скорее о том, что контекст цитаты Авла Геллия был грамматическим.

Мы знаем еще один пример, где одна и та же цитата соотносится с двумя различными сочинениями Варрона. Схолии Псевдо-Акрона на «Искусство поэзии» Горация дают следующие сведения:

«Варрон говорит в третьей книге своих "Дисциплин" и в своем трактате "К Марцеллу о латинском языке", что у древних были флейты с четырьмя отверстиями» .

Возможно, конечно, что один и тот же текст появляется один раз в грамматическом контексте, как это очевидно происходит в трактате De lingua Latina ad Marcellum11, а другой раз - в музыкальном, как предполагает Ф. Ричль относительно цитаты из Disciplinarum libri. ф. Ричль без колебаний относит этот фрагмент к книге о музыке, которая должна была бы быть одной из Disciplinarum libri. Но его недоумение вызывает то, что Псевдо-Акрон указывает в качестве источника цитаты третью книгу Disciplinarum libri. Для Ф. Ричля третье место в составе «Дисциплин» безусловно предназначено для одной из дисциплин будущего trivium, а точнее, для риторики, в то время как quadrivium может начаться только в четвертой книге. Итак, он вновь считает себя вправе исправлять текст, чтобы получить желаемый смысл .

Вся шаткость его построения проявляется в его способе: исходя из предвзятого мнения, Ф. Ричль заранее вырабатывает точку зрения как о содержании разных книг Disciplinarum libri, так и об их последовательности, и старается любой ценой уложить античные свидетельства в это прокрустово ложе.

Авл Геллий в своих «Аттических ночах» приводит нам еще одно свидетельство о Disciplinarum libri Варрона :

«Авторы сочинений по метрике заметили, что в длинных стихах, называемых гекзаметрами, так же как и в сенариях, две первые и две последние стопы могут состоять из целых слов, тогда как средние стопы - никогда, но состоят из слов разделенных между стопами, либо смешанных и переставленных местами. Даже Марк Варрон написал в своих "Дисциплинах": он наблюдал в гекзаметре, что пятая полустопа заканчивала слово и что пять первых полустоп столь же важны в строении стиха, как и семь последних; и он показывает, что это происходит по некоей геометрической зависимости».

Эти метрические объяснения могли находиться в книге как о грамматике, так и о музыке, поскольку поэзия - промежуточное звено между грамматикой и музыкой.

Последнее античное свидетельство о Disciplinarum libri дошло до нас от Кассиодора (позднее его воспроизводит Исидор). Оба автора сообщают нам о том, что Варрон в девяти книгах своих «Дисциплин» так определил различия между диалектикой и риторикой :

«Диалектика и риторика сходны со сжатым кулаком и открытой ладонью человеческой руки: первая - сжимает слова, а вторая - их разжимает».

Для Ф. Ричля это свидетельство означает, что среди девяти книг «Дисциплин» была одна, посвященная диалектике, а другая - риторике. Но на самом деле речь идет об известном определении Зенона , которое Варрон мог привести в самых разных контекстах, в частности, и в книге о философии, объясняя, например, три части филосо-фии, но, конечно, равным образом и в книге о диалектике или о риторике, или о той и другой вместе. Мы увидим дальше, что можно выдвинуть серьезные сомнения относительно существования книги De dialectica среди девяти книг «Дисциплин». Заметим кстати, что точка зрения, согласно которой одна из книг «Дисциплин» была посвящена философии, недавно обрела себе защитника в лице Э. Солиньяка . Ф. Ричль усматривал дополнительное доказательство в пользу своей гипотезы, согласно которой риторика занимала третье место среди книг «Дисциплин», в следующей цитате грамматика Присциана : «Varro tamen etiam "асЫш" protulit in libro III Rhetoricorum: "postquam adoluerunt haec iuventus"».

Он предполагает (правда, на этот раз с некоторым сомнением) что Присциан, когда писал in libro III Rhetoricorum, неудачно передал формулу вроде Disciplinarum liber III de rhetorica. Но в своей статье «Сочинения М. Теренция Варрона», опубликованной тремя годами позже24, он признает, не возвращаясь к своей прежней гипотезе, существование трактата Варрона о риторике в трех книгах и утверждает: «Когда Присциан цитировал сочинения Варрона, он всегда делал это, как мы смогли убедиться, с отменной точностью».

Таким образом, мы исчерпали цитаты, которые, упоминая заглавие, свидетельствуют о существовании Disciplinarum libri. Очевидно, что для попытки реконструкции в расчет могут приниматься только цитаты этого рода, но сведения из данной группы источников очень скудны. Мы узнаем, что «Дисциплины» состояли из девяти книг и что одна из этих книг, неизвестно какая, была посвящена архитектуре. Вот все, о чем можно сказать с уверенностью. С определенной вероятностью мы можем предположить, что в восьмой книге речь шла о

медицине. И это все. Если есть желание идти дальше в реконструкции «Дисциплин», то попадаешь в область гипотез, чтобы не сказать - чистых фантазий. Дело в том, что несколько фрагментов текста, которыми мы располагаем из других книг «Дисциплин», не позволяют никоим образом, как мы только что видели, поместить их в точный контекст. Само название «Дисциплины» мало чем может нам помочь, так как очевидно, что термин «дисциплина» не имеет для Варрона того значения, которое он приобретет позже для средних платоников и латинских неоплатоников или для таких авторов, как Августин, которые в использовании этого термина зависят от неоплатонических источников. Это доказывается уже одним присутствием архитектуры в Disciplinarum libri Варрона. Ведь как мы могли установить , поздняя платоновская традиция, действительно, ограничила смысл термина disciplina: отличая disciplina (= єяіаттціті) от ars (= xexvri), кое- кто из средних платоников, так же как и некоторые неоплатоники, сохраняли термин disciplina для тех из свободных искусств, которые изучаются посредством чистого рассуждения, не нуждаются в опыте и практике и вследствие этого способны привести к созерцанию умопостигаемого. Более того, этот ограничительный смысл термина disciplina неразрывно связан с неоплатонической концепцией цикла семи свободных искусств, которые как раз имеют значение «дисциплин», в то время как остальные свободные искусства, как, например, архитектура и медицина, не обладают этим отличительным свойством. А для Кассиодора, который основывается на неоплатоническом течении, отличном от того, на которое ориентируются Августин и Марциан Капелла, дисциплинами являются только четыре математические науки и диалектика при некоторых условиях . Поскольку Варрон явно использует термин disciplina в значительно более широком смысле, в его «Дисциплинах» речь могла идти фактически не только о медицине и архитектуре, но вообще обо всех искусствах, достойных свободного человека и относимых к Хоуїкаі xexvai, то есть о юриспруденции, сельском хозяйстве, философии, военном искусстве, так же как о любом другом, вошедшем в состав будущего цикла семи искусств . Поскольку ни один античный источник ничего не сообщает нам о содер-? 193

Критика тезиса Ф. Ричля

жании девяти книг «Дисциплин» Варрона, если не считать того, что касается архитектуры, а может быть, и медицины, нам остается только смириться с поп liquet, учитывая современное состояние источников.

Критика теории Ф. Ричля о последовательности и содержании разных книг Disciplinarum libri Варрона и методологические соображения В самом деле, сам Ричль, чтобы доказать обоснованность своей реконструкции содержания Disciplinarum libri, учитывает любую другую варроновскую цитату, даже если нельзя бесспорно установить сочинение, из которого она взята. Так, он идентифицирует книгу Варрона о грамматике, о которой говорит Кассиодор , цитируя Корнута, с книгой о грамматике, содержащейся в Disciplinarum libri. Сомнительное рассуждение, так как, поскольку мы не располагаем полным перечнем многочисленных сочинений Варрона, по большей части утраченных, у нас нет никакого приемлемого критерия, который позволил бы нам решить, составляла ли эта книга о грамматике часть «Дисциплин» или была отдельным сочинением. Ф. Ричль относит к той же самой мнимой книге «Дисциплин» о грамматике многочисленные цитаты с варроновским переводом греческого слова ураццатіатікт) [scil. xexvri) и определение грамматики, но нет никакого основания относить эти свидетельства к неизвестной книге «Дисциплин» более, чем к другим грамматическим сочинениям Варрона, существование которых засви-детельствовано.

Что касается второй книги «Дисциплин», которая, с точки зрения Ф. Ричля, имела предметом диалектику, - он полагает, что утверждение Марциана Капеллы в начале его книги о диалектике , согласно которому Варрон был первым, кто изложил на латинском языке содержание греческой диалектики, указывает именно на эту книгу. К ней же он относит равным образом часть следующей цитаты Авла Геллия : «Когда мы захотели приобщиться к диалектике и составить о ней первое представление, мы должны были изучить и познать то, что диалектики называют "isagogaf. Тогда, поскольку следует начинать эти занятия с axiomata (предложений), которые Варрон называет иногда profata, а иногда proloquia, мы усердно искали трактат (commentarium = \)ftop.vr|p.a) De proloquiis Л. Элия, ученого, учителя Варрона, и прочита-ли его в Библиотеке Мира. Но в этом сочинении нет ничего поучи-тельного или просто доступно написанного; кажется, Элий сочинил эту книгу скорее для того, чтобы помочь своей памяти, нежели обучать других. В результате мы были вынуждены обратиться к греческим книгам. Мы там нашли определение axioma, выраженное следующими словами: XEKTOV айтотгХгс, arcocpaxov oaov єср' аЪтф. Я воздержался от перевода, так как надо было бы пользоваться новыми и варварскими словами, которые трудно воспринять из-за странности их звучания. Но М. Варрон в 24 книге своего трактата "О латинском языке", посвященного Цицерону, определяет это слово очень удачно: "Предложение (proloquium) - это полноценное высказывание"».

Согласно Ф. Ричлю , выходит, что если один из латинских переводов термина axioma содержится в трактате «О латинском языке», то другой должен быть в той книге о диалектике, которая, как он считает, составляет часть «Дисциплин». Эта гипотеза Ф. Ричля была оспорена А. Вильмансом , полагавшим, что как proloquium, так и profatum относятся к трактату «О латинском языке», только к разным местам. Но что особенно поражает в тексте Авла Геллия, так это то, что автор-эрудит, который жил в Риме во II веке нашей эры , не знал, как представляется, книги Варрона о диалектике, будь то книга из «Дис-циплин» (которые он, впрочем, неоднократно цитирует ) или отдельное сочинение. Действительно, он говорит expressis verbis, что был вынужден прибегнуть к греческим книгам, чтобы приобщиться к этой науке. Было бы по меньшей мере удивительно, что книга Варрона, - при условии, что она существовала и сохранилась до его смерти, - так как Варрон утерял часть своих сочинений во время гражданской войны , - не была бы доступна во времена Авла Геллия, то есть немногим более чем через сто лет после смерти Варрона, в то время как книга его учителя была в обиходе. Текст Авла Геллия скорее может навести на мысль, что одна из последних книг трактата «О латинском языке» содержала несколько латинских определений греческих терминов, присущих диалектике. Я не вижу, каким другим образом согласовать это утверждение Авла Геллия с утверждением Марциана Капеллы.

Но, может быть, и нет необходимости объединять эти два высказывания. Что касается Марциана Капеллы, то маловероятно, чтобы он был непосредственно знаком с De dialectica Варрона. Во всяком случае, такая книга не могла бы стать прямым источником для его собственного изложения диалектики. П. Адо показал, что план книги Марциана Капеллы о диалектике наполняет старую схему новым содержанием. De loquendo : Eiaaycoyi% Karrjyopiai.

De eloquendo : Пері Epjiriveiaq Аристотеля.

De proloquendo : Теория предложений в Пері epfdriveiag Апулея.

De proloquiorum summa : Теория категорических силлогизмов из

Пері epidrjveiag Апулея и теория гипотетических силлогизмов из Викторина.

Что касается нового содержания, то речь идет об аристотелевском «Органоне», который установился в IV веке начиная с курса логики Порфирия и который был введен в cursus неоплатонических занятий. Но, что касается старой четырехчленной схемы37а De loquendo - De eloquendo - De proloquendo - De proloquiorum summa, Г. Пфлигерсдорф- фер показал, что «есть право усомниться в варроновском характере этой схемы у Августина и Марциана Капеллы. Возможно, речь идет о постварроновском разделении, которое получило развитие исходя из варроновского разделения: de proloquiis и de proloquiorum summa...» Таким образом, если какие-либо крупицы сочинений Варрона и в особенности отзвук его авторитета и могли достичь в четвертой книги «Брака» Марциана Капеллы, которая, хотя и достаточно примитивно, представляет современное состояние неоплатонической, а не вар- роновской диалектики, то лишь через промежуточные источники, число которых нельзя установить.

То же самое мы обнаруживаем у Кассиодора, что касается его цитат из Варрона вообще и следующего свидетельства в частности, которое могло бы, на первый взгляд, подкрепить мнение Ф. Ричля. «Теперь по порядку перейдем, - говорит Кассиодор, - к логике, которую также называют диалектикой. Некоторые называют ее наукой, а некоторые - искусством, объясняя, что, когда она обсуждает какой- либо вопрос, используя аподиктическую аргументацию, то есть основанную на истине, следует ее называть наукой (disciplina), а когда она рассуждает о правдоподобном или о том, что является предметом мнения, она именуется искусством. Так она бы заслужила то или иное наименование в соответствии со способом аргументации. Вот почему также отец наш Августин, имея в виду, я думаю, это определение, назвал наукой (disciplina) грамматику и риторику, следуя в этом Вар- рону; Достойнейший Капелла тоже дал своему сочинению название "О семи науках" [De septem disciplinis)».

Итак, Кассиодор, для которого только четыре математические науки и в известных случаях еще диалектика заслуживали название disciplinae, удивляется тому, что Августин использовал это название также по отношению к грамматике и риторике. Он полагает, что, применяя некоторого рода расширенное определение двух видов диалектики к грамматике и риторике, Августин пришел к тому, чтобы эти два искусства называть disciplinae, и что, пользуясь этим наименованием, он следовал Варрону. Я вернусь далее к этому новому ограничению в применении термина disciplina, - применении, которое отлично как от варроновского, так и от знакомого нам у средних платоников, так же как и у Августина и Марциана Капеллы . В данном случае нас интересует связь, которую Кассиодор устанавливает между Августином и Варроном. Если сопоставить только что цитированный нами текст с тем, в котором Кассиодор воспроизводит определение диалектики и риторики из «Дисциплин» Варрона, и если, кроме того, исходить из гипотезы, что и «Дисциплины» обязательно содержали книгу о грамматике, книгу о диалектике и книгу о риторике, можно легко прийти к идее, что Кассиодор, сравнивая «Дисциплины» Варрона со II книгой De ordine Августина, мог отметить, что последний последовал примеру «Дисциплин» Варрона. Но кроме того, что Варрон равным образом использует в другом месте термин disciplina, чтобы обозначить грамматику и т. д., например, в трактате «О латинском языке» , есть и другие показатели, которые призывают нас к осторожности. Нет уверенности в том, что Кассиодор знал «Дисциплины» Варрона. По меньшей мере, к такому выводу приходит М. Симон в своей статье Zur Abhangigkeit spatromischer Enzyklopadien der artes liber ales von Varros Disciplinarum libriu. Автор показывает, что, с одной стороны, Кассиодор не упоминает ни одного сочинения Варрона в списке книг, касающихся цикла семи искусств, которые он рекомендует прочитать своим монахам, а с другой стороны, он не использовал в своем соб-ственном изложении семи искусств ни «Дисциплины» Варрона, ни какой-либо другой его трактат. Если Кассиодор и цитирует Варрона - а он цитирует его семь раз, - то он знает эти тексты только опосредованно, через промежуточные источники. М. Симон делает следующее заключение : «Если проследить источники Кассиодора, из которых он черпает содержание образования в той форме, в которой оно предстает во второй книге его Institutions, то быстро приходишь, за редкими исключениями, к греческим оригинальным источникам, будь то Аристотель или Порфирий, Евклид или Никомах Герасский, Гауденций или Клавдий Птолемей. Таким образом, Кассиодор осознает себя в традиции, которая в своем основании и духовной ориентации представляется как греческая, неоплатоническая и неопифагорейская. Эта традиция прошла мимо Варрона, не обратив на него серьезного внимания». Итак, мы видим, что цитата Кассиодора, в которой автор устанавливает связь между Августином и Варроном в том, что относится к употреблению термина disciplina, должна восприниматься как она есть, то есть как собственное рассуждение Кассиодора, которое не основывается ни на каком конкретном знании Варрона. Так что нельзя использовать эту цитату как доказательство существования книги о диалектике в составе «Дисциплин» Варрона.

Итак, мы видим: тот факт, что поздний автор цитирует Варрона и даже конкретное его сочинение, никоим образом не гарантирует, что автор был непосредственно знаком с этим сочинением. Ж. Фонтен, резюмируя результаты своих исследований об источниках Origines Исидора, идет еще дальше. По его мнению, цитаты, которые Исидор определенно относит к какому-либо автору, это отрывки, где прямое литературное заимствование может быть подвергнуто сомнению с наибольшими осно-ваниями. Авторы, которых Исидор реально использовал, как Кассиодор или Марциан Капелла, никогда у него не упоминаются. Ж. Фонтен пишет : «...вероятность прямой зависимости Исидора от того или иного источника обратно пропорциональна хронологической дистанции, которая отделяет этот источник от VII века. Вот почему мы могли бы с большей уверенностью предпологать, что в книжных шкафах севильца были труды поздних энциклопедистов и специалистов, поскольку

удовлетворительные текстовые параллели существуют у Исидора имен-но с ними. Эти наблюдения, кажется, совсем не благоприятны для энциклопедических сочинений Варрона (I в. до P. X.) и Светония (И в. по P. X.), в которых еще полвека назад хотели видеть основную часть светской библиотеки Исидора. Исследования текстов севильца, слишком поспешно приписанных в XIX веке Варрону или Светонию, неоднократно выявляли значительно более сложную картину его материала. Как и в случае с языческими поэтами и прозаиками, loci citati - это отрывки, где прямое заимствование у энциклопедистов может быть с наибольшими основаниями подвергнуто сомнению. Исидор в своей светской библиотеке не имел ни "Древностей" Варрона, ни хорошо известных Prata Светония. Но там были Солин, Плацид, Сервий, причем именно Сервий, изданный П. Даниэлем, как нас убеждают обна- руженые текстовые параллели с более или менее поздними компиляциями, через которые до Исидора дошло много отрывков, часто анонимных, из Варрона, Плиния Старшего и Светония».

Возвращаясь к упомянутой статье М. Симона о зависимости поздних римских энциклопедистов от «Дисциплин» Варрона, скажем, что автор различает две разные традиции: неоплатоническую традицию Кассиодора и Боэция, которая не основывается на Варроне, и традицию Марциана Капеллы, в основном опирающуюся на Варрона . Безусловно принимая вывод М. Симона по Кассиодору и Боэцию, я не могу с ним согласиться в вопросе о предполагаемой зависимости Марциана Капеллы от Варрона. Мои возражения вкратце таковы. Во- первых, М. Симон не увидел, что ход мысли Марциана Капеллы впи-сывается значительно лучше, чем у Кассиодора, в неоплатонические рамки и что вообще сама концепция цикла семи искусств неоплато-нического происхождения. Во-вторых, относительно источников, ко-торыми Марциан Капелла пользовался при описании семи дисциплин, я прихожу к выводу, аналогичному тому, к которому М. Симон пришел относительно Кассиодора, а Ж. Фонтен относительно Исидора. Чтобы составить себе об этом представление, достаточно прочитать выводы, которые делают В. X. Шталь, Р. Джонсон и Е. Л. Бердж из исследований по определению источников trivium1 а и quadrivium*а у Марциана Капеллы. Только для одного раздела в начале IV книги (= геометрия) De nuptiis,, который основывается на латинском переводе Евклида и для книги, где речь идет об астрономии, В. X. Шталь сегодня допускает возможность, что их источником было какое-то варроновское сочинение, переработанное в той или иной степени . Но это предположение базируется исключительно на аргументе ех silentio. Кроме Боэция, не бывшего источником Марциана, неизвестны другие авторы, которые бы переводили Евклида, и тем более неизвестен автор, способный написать книгу по астрономии такого качества, как послужившая источником Map циану Капелле: следовательно, этим источником может быть только Варрон, чья научная квалификация была общеизвестна. Это заключение весьма ненадежно, как и вся аргументация ex silentio. В этой связи я позволю себе отметить другой род аргументации, особенно обманчивый. Яркий тому пример мы найдем в упомянутой статье В. X. Шталь, озаглавленной The Quadrivium of Martianus Capella. Its Place in the Intellectual History of Western Europe : «Если Марциан Капелла следовал Варрону, предоставляя первое место в quadrivium'е геометрии, то Кассиодор и Исидор первое место отдают арифметике и уделяют ей значительно больше внимания». То есть, В. X. Шталь уста-навливает связь между последовательностью дисциплин quadrivium'а у Марциана Капеллы и последовательностью этих предметов в «Дис-циплинах» Варрона, противопоставляя их вместе Кассиодору и Исидору. Однако, как мы установили, мы даже не знаем, шла ли вообще речь в «Дисциплинах» Варрона о четырех математических науках, и тем более мы ничего не знаем об их последовательности. Шталь, очевидно, основывается на утверждениях, подобные которым находятся в статье X. ДалманнаМ Terentius Varro : «В вопросе о последовательности книг (scil. "Дисциплин") ученые пришли к следующему несомненному результату: книга I de grammatica, книга II de dialectica, книга III de rhetorica, книга IV de geometria, книга V de arithmetica, книга VI de astrologia, книга VII de musica, книга VIII de medicina, книга IX de architectura». Читая эту фразу, сразу понимаешь, что «несомненный результат» - всего лишь гипотеза Ф. Ричля, основанная на проецировании последовательности дисциплин в De nuptiis Марциана Капеллы на «Дисциплины» Варрона52. Итак, подобная аргументация представляет собой замкнутый круг. Последовательность «Дисциплин» Варрона выводится из последовательности дисциплин у Марциана Капеллы. Этот чисто гипотетический вывод, превратившийся примерно через сто лет в уверенность, был в свою очередь использован для сопоставления последовательности дисциплин у Марциана Капеллы с «Дисциплинами».

Помимо общих соображений о методике интерпретации следует также поставить на вид опасность поспешных сравнений, которые пренебрегают контекстом или происхождением произведения. Так, почти во всех работах, где речь идет о свободных искусствах, мы находим замечания об одинаковой последовательности предметов quadrivium*а у Варрона, Секста Эмпирика и Марциана Капеллы, и обычно эту идентичность объясняют существованием особой традиции, которая должна основываться именно на Варроне. Мы только что показали, по какому порочному кругу доходят до утверждений тождества в последовательности дисциплин у Варрона и у Марциана Капеллы. Теперь посмотрим, как обстоит дело с Марцианом Капеллой и Секстом Эмпириком. Говоря о De nuptiis Марциана Капеллы, я уже объясняла выше , что последовательность дисциплин в этом произведении, или, точнее, отличие в этой последовательности, которое мы наблюдаем у Марциана Капеллы в сравнении с последовательностью Августина, весьма вероятно подчиняется внутренним задачам эстетического плана. Последнее место достается музыке, так как нужно было обеспечить плавный переход от научного описания семи свободных искусств к свадьбе Филологии и Меркурия. Для этой цели наиболее подходила фигура Гармонии, так как она могла после своей научной речи исполнить гимн Гименею. Аналогичный довод я привела по поводу того, что в quadrivium'e первое место отдано геометрии. Последовательность дисциплин у Марциана Капеллы действительно представляет собой отклонение от истинного порядка семи наук в цикле, каким он представлен у Августина. Единственная последовательность, установленная из расчета, который позволил бы составить из семи наук цикл - органичное целое, где каждый член играет свою роль в тесной связи с другими, - это последовательность, описанная Августином во второй книге De ordine. Речь идет об этапах, которые должна пройти разумная человеческая душа, поднимаясь постепенно от чувственного к умопостигаемому, чтобы вернуться на свою родину. Душа, вначале тесно связанная с телом, постепенно поднимается с помощью трех словесных наук: грамматики, диалектики и риторики, посредством науки, которая использует чувство слуха, музыки, посредством двух наук, опирающихся на благородное чувство - зрение, то есть геометрии и астрономии, поднимаясь вплоть до арифметики, - науки, которая не нуждается в чувствах и состоит в чистых рассуждениях. Подготовленная таким образом, душа может предаться философии.

Что же касается последовательности у Секста Эмпирика, нужно исходить из корпуса в целом, который состоит из трех частей: пирровы гипотезы, книги «Против математиков» и книги «Против догматиков». X. Мучманн восстановил на основании неопровержимых доводов древний скептический корпус Секста в 10 томах, каким он был известен античности55. том содержание versus (axlxoi) 1 Hypoth. I 2000 2 Hypoth. II 2100 3 Hypoth. Ill 2500 4 Adv. gramm. \ 2600 5 Adv. rhet. I I 770 \ Adv. geom. ' Adv. 840 Adv. arithm. і ' mathem. 250 > 2870 Adv. astrol. J 540 Adv. music. / 470 / 6 Adv. log. I \ 3500 7 Adv. log. II I Adv. 3600 8 Adv. phys. I \ ' dogmat. 3000 9 Adv. phys. II I 2200 10 Adv. eth. ) 1800 Секст Эмпирик, t. I, изд. MIJTSCHMANN-MAU, Leipzig, Teubner 1958, р xxv сл.

См. подборку свидетельств: MIJTSCHMANN, op. cit., p. xvni-xxin.

Книги «Против математиков», т. е. против представителей наук*', занимали в античном собрании только два тома, один из которых был целиком занят трактатом против грамматиков, а в другом находились пять довольно коротких трактатов против теоретиков риторики, геометрии, арифметики, астрономии и музыки. Из этой картины вытекает, что у Секста нет цикла семи искусств, так как о диалектике речь идет не в той части, которая направлена против различных представителей искусств, но в другом комплексе книг, где опровергаются догматические философы и где критикуются три части философии: логика, физика, этика. Иначе говоря, будущего trivium*а у Секста еще нет, что неудивительно, так как он формируется только после II века н. э., как я это показала в предыдущих главах. Однако Секст, безусловно, знал платонический и неопифагорейский quadrivium, который, как мы видели, уже существовал в его время. Это доказывает его аргументация, выбравшая в трактатах против теоретиков геометрии и арифметики в качестве мишени идеальные числа и фигуры платоновской философии.

Последовательность наук в quadrivium'е диктуется логикой рассуждений Секста. Он начинает с геометров, сначала подвергая критике принципы их наук, т. е. аксиомы, которые являются исходным пунктом их доказательств и теорем , и их фундаментальные определения: точки как знака без размеров, порождающего линию; линии как длины без ширины, и т. д. В следующей книге, которая опровергает теоретиков арифметики, имея в виду почти только неопифагорейские и платоновские учения о числах, он ссылается на предыдущее доказательство, говоря (IV, 4), что монада соответствует точке, диада - линии, триада - поверхности, и т. д. Наверно, он мог бы с тем же успехом сделать наоборот, то есть начать с арифметики и продол-жить геометрией, опираясь на то, что он сказал против первой. То есть последовательность двух первых наук может быть логически взаимозаменима, но место третьей, астрологии, неопровержимо. Дело в том, что в опровержении астрономии речь может идти в действительности только об искусстве халдеев, то есть об искусстве составлять гороскопы, о том, что теперь называют «астрологией», не касаясь настоящей науки, астрономии, которая состоит из объединенных арифметики и геометрии. «Поскольку, - говорит Секст, - мы уже опровергли представителей этих двух наук» . Трактат против астрологов предполагает, таким образом, два первых трактата. Итак, последовательность рассуждений Секста обусловлена методом его опровержения, однако не соответствует традиционной последовательности quadriviunCа. Если последовательность наук quadrivium'a. у Марциана Капеллы идентична последовательности у Секста Эмпирика, то это - чистое совпадение, потому что в каждом случае она является результатом разных задач: литературной у Марциана Капеллы, полемической у Секста. И, повторим еще раз, между Марцианом Капеллой и Секстом - огромная разница: у первого мы обнаруживаем цикл семи искусств, в то время как у последнего их только шесть. С теоретической точки зрения, кажется, есть только три логически возможные последовательности для quadrivium!а, в смысле особого цикла. Это - либо схема восходящая, как у Никомаха Герасского, либо схема нисходящая, как у Плутарха Херонейского и Августина. Последний, как мы видели5", устанавливает программу, приспособленную к нуждам души, ниспавшей в тело, которая должна освободиться от него, постепенно восходя от чувственного к умопостигаемому. Следовательно, она должна начинать с тех математических наук, которые опираются на слух, т. е. с музыки; затем ей нужно постичь две науки, которые пользуются чувством, считающимся со времен Платона самым совершенным, зрением, т. е. геометрию и астрономию, и наконец, высшую из наук, арифметику, которая не нуждается в чувствах и ведет к созерцанию умопостигаемых реальностей, т. е. к философской онтологии. Плутарх Херонейский(>0 устанавливает последовательность четырех математических наук, которая соответствует степени телесности их предметов и противоположна порядку их возникновения. Чтобы суметь прийти к пониманию умопостигаемого, душа должна постепенно возвышаться путем абстракции. С помощью музыки она изучает объемные тела в движении, наделенные звуком; абстрагируясь от звука, она с помощью астрономии изучает объемные тела в движении; исключая движение, она приходит к той части геометрии, которая занимается объемными телами, т. е. к стереометрии; отвлекаясь от глубины, она приходит к плоским фигурам, другому предмету геометрии; исключая протяженность, она приходит к чистым количествам, предмету арифметики. В результате последовательность такова: музыка, астрономия, геометрия, арифметика. Никомах Герасский , напротив, начинает с искусства самого совершенного и онтологически первого, с арифметики, науки, которая имеет предметом количество как таковое; вслед за ней он ставит ее сестру, музыку, имеющую в качестве предмета количество в соотношении. Вслед за ними идет еще пара сестер-6лизнецов4 которые обе занимаются пространством, геометрия - пространством в покое, а астрономия - пространством в движении и вращении. Итак, каждая из этих трех моделей предполагает четыре математические науки в виде цикла и дает обоснование их цикличности. Но я не знаю и не могу представить себе обоснование, которое объяснило бы, почему музыка должна быть в этом цикле на последнем месте. Если же у Секста Эмпирика и у Марциана Капеллы она располагается именно там, то это вытекает из соображений, чуждых структуре quadrivium'а; у одного это соображения литературные, а у другого - полемические.

После этих методологических размышлений возвратимся ненадолго к аргументации Ф. Ричля. Относительно третьей книги «Дисциплин», которая, по его мнению, должна быть книгой о риторике, Ф. Ричль приводит только свидетельства Кассиодора и Исидора, которые мы цитировали и комментировали выше03. Мы пришли к выводу, что эти свидетельства никоим образом не доказывают существования ни книги о диалектике, ни книги о риторике в составе «Дисциплин». Что касается вопроса, могло ли сочинение Варрона быть источником книги о риторике, которая входит состав в «Брака Филологии с Меркурием» Марциана Капеллы, то я ограничусь повторением ясного вывода

Д. А. Г. Хинкса(і4. Этот ученый, который, впрочем, не сомневается в существовании книги о риторике в «Дисциплинах» Варрона, показав, что книга о риторике Марциана Капеллы основывается главным образом на De inventione Цицерона, на комментариях Мария Викторина к De inventione и «Топике» Цицерона, а также на Аквиле Романе, объясняет, что он ничего не сказал о Варроне как источнике «Брака Филологии с Меркурием» Марциана Капеллы, «поскольку если бы мы и предполагали след Варрона, мы не смогли бы его опознать. Ничего никогда не было известно о той книге его энциклопедии, которая имела бы отношение к риторике, а поскольку ничего не известно, я воздерживаюсь от предположений». Последняя фраза оценивается на вес золота и заслуживает того, чтобы ее обдумали и взяли в качестве девиза все филологи и историки философии.

По поводу четвертой книги «Дисциплин», которая должна быть, по его мнению, посвящена геометрии, Ф. Ричль(і5 высказывает следующие аргументы. Марциан Капелла в книге VI «Брака»ы> говорит, что Варрон входил в очень небольшое число тех римлян, в дома которых когда-либо могла проникнуть геометрия. Из этого простого упоминания Варрона в сопоставлении с аналогичными упоминаниями в книгах о диалектике07 и об астрономии'*8 Ф. Ричль делает вывод, что Марциан Капелла использовал в каждой из них соответствующую книгу «Дисциплин» Варрона. Мы уже сказали, что мы думаем об использовании Варрона Марцианом Капеллой в своем сочинении о семи искусствах. И относительно гипотетического присутствия в «Дисцип- линах» Варрона книги о геометрии я могу только снова привести те же возражения. Если и возможно, чтобы книга о геометрии входила в состав «Дисциплин» Варрона, мы все-таки не можем быть в этом уверены, и у нас нет даже достаточных аргументов, чтобы утверждать, что это вероятно. Даже если существование книги Варрона о геометрии подтверждено Кассиодором01', ничто нам не позволяет, учитывая невероятную плодовитость Варрона, делать из этого сочинения книгу, входящую в состав «Дисциплин». Впрочем, группа рукописей кор-пуса римских землемеров, codex Arcerianus и его производные, также упоминают книгу Варрона о геометрии.

Согласно Ф. Блюме , вольфенбютгелевский codex Arcerianus содержит следующее заглавие: Marci Barronis de geometria ad rufum feliciter silbium . Текст, сообщаемый этим заглавием, не сохранился. Очень вероятно, что следовало бы читать Marci Varronis de geometria, а имя адресата могло быть или Rufus Silvius, или Rufus Suillius. Если здесь речь идет о той же книге De geometria, о которой говорит и Кассиодор, то ее посвящение делает маловероятным ее вхождение в состав «Дисциплин», целого сочинения, которое должно было быть посвящено одному человеку. В связи с этим, возможно, будет полезным уточнить, что термин geometria имеет у римлян двойной смысл: главным образом, он означает «искусство землемеров», но кроме этого и науку, которую мы называем геометрией. Когда термин geometrae появляется в текстах законов, он означает agrimensores, землемеры71а. Если бы Ф. Ричль внимательно читал статью Ф. Блюме, откуда он взял это название, он бы не совершил ошибки, приписав Псевдо-Боэцию следующую ремарку, которую он нашел в базельском издании сочинений Боэция 1546 года. На странице 1234, под заглавием Boethii liber de geometria, читаем: «Nos tamen, quae de numeris a Nicomacho diffusius disputata sunt, vel a Varrone de mensuris ostensa sunt, moderata brevitate collegimus». 12- Эта ремарка - повторение почти слово в слово той фразы, которую Боэций написал в начале своего De institutione arithmetical, но рас-пространенная упоминанием De mensuris Варрона. Этот отрывок уже не приводится в единственном критическом издании математических сочинений Боэция и Псевдо-Боэция [De geometria), которым мы распо-лагаем, а именно в издании Г. Фридлейна 1867 года'4. Этот отрывок не включен Г. Фридлейном по очевидным соображениям, которые изложены в названной статье Ф. Блюме и снова представлены в более развернутом виде в части книги Erlauterungen zu den Schriften der romischen Feldmesser, которая касается рукописей и изданий agrimensores1(\ Блюме нам сообщает, что текст, из которого Ф. Ричль взял цитату, относится к приложению к De geometria Псевдо-Боэция, - приложению, которому К. Лахманн дает заглавие Demonstrate artis geometriae . Demonstratio - это сочинение позднего компилятора, не очень разобравшегося в предмете. Одни рукописи приписывают это приложение Боэцию, другие - Нипсу7Н, третьи Герберту, будущему папе Сильвестру II, а четвертые вообще не дают имени автора. Из всех этих атрибуций и других указаний можно сделать вывод, что компилятор, возможно, современник Герберта, то есть жил в X веке. Это приложение, которое, например, приписывает Фронтину™ отрывок, совершенно очевидно принадлежащий Бальбу , не имеет никакого значения для того, чтобы подтверждать существование сочинения Варрона. И тем не менее ссылка Ф. Ричля на этот текст, подвергшийся слишком большому числу манипуляций, чтобы сохранить какой-то авторитет, оказала влияние на Кейля, издателя Grammatici Latini, в работе над текстом Приєднана . Кейль, который, по-видимому, не был знаком с работами Ф. Блюме о рукописях корпуса римских землемеров, отказывается от чтения mensoribus, которое предлагают три хорошие рукописи и которое по меньшей мере столь же убедительно, как и исправление mensuris. Можно было бы перевести: «Варрон в своей книге (или своих книгах) о землемерах». Действительно, в двух рукописях исправления другой рукой дают чтение mensuris, но так как Кейль в своем предисловии отказывается датировать, пусть даже приблизительно, эти «другие руки», читатель его критического аппарата не в состоянии узнать, имеют ли эти исправления реальную значимость для восстановления текста. Если Ф. Ричль хочет, как представляется, идентифицировать в статье De М. Varronis disciplinarum libris commentariusm подвернувшийся под руку трактат De mensuris с книгой De geometria, относимой им к «Дисциплинам», то в статье Die Schriftstellerei des М. Terentius Varro он, напротив, проводит мысль, что трактат De mensuris следует отличать от книги De geometria, содержащейся, по его мнению, в «Дисциплинах». В любом случае, даже если название De mensuris верно и идентично с De geometria, мы не имеем права бесцеремонно включать его в состав Disciplinarum libri Варрона. Но в отличие от так называемой книги Варрона об арифметике, следов которой мы вовсе не находим ни в одном античном тексте, мы располагаем несколькими свидетельствами и цитатами - особенно в собрании Gromatici veteres , - которые позволяют предположить, что Варрон, возможно, написал трактат об искусстве землемеров или о геометрии в целом.

В пользу существования книги об астрономии в составе «Дисциплин» Ф. Ричль располагает лишь приведенными нами свидетельствами Марциана Капеллы и Кассиодора , - свидетельствами, которые я по все тем же соображениям нахожу недостаточными. Они, возможно, и доказывают, что Варрон написал трактат об астрономии, но не доказывают, что этот трактат принадлежал «Дисциплинам».

Мы уже говорили о сомнительности аргументов, приводимых Ф. Ричлем в пользу существования книги о музыке в составе «Дисциплин»**'. Ф. Ричль прибавляет к ним еще свидетельства Кассиодора и Марциана Капеллы, которые одинаково не дают окончательного решения .

Просмотрев всю аргументацию Ф. Ричля, касающуюся Disciplinarum libri Варрона, я могу только подтвердить уже ранее сформулированный результат**'. Все, что мы можем знать о «Дисциплинах», может быть сформулировано следующим образом. Мы знаем, что «Дисциплины» состояли из девяти книг, одна из которых была посвящена архитектуре. Можно считать вероятным, что в восьмой книге речь шла о медицине. Помимо этого мы не знаем ничего определенного о содержании других книг и вовсе ничего об их последовательности. Можно еще добавить, что текст Авла Геллия, цитированный на стр. 194, делает маловероятным существование книги Варрона, специально посвященной диалектике, в составе «Дисциплин» и даже вне их: в Риме у Авла Геллия не было в распоряжении такой книги. Вот все, что мы можем объективно сказать о «Дисциплинах» Варрона. Очевидно, что при таких условиях невозможно утверждать, что поздние авторы: Марциан Капелла, Кассиодор и Исидор, - которые писали о семи свободных искусствах, следовали «Дисциплинам» Варрона, когда работали над соответствующими сочинениями. Как мы смогли заметить, контраргументы в отношении Кассиодора, Исидора и большинства книг Марциана Капеллы были выдвинуты учеными, которые специально и сравнительно недавно работали над этими авторами и их источниками: сочинения, которые те писали о свободных искусствах, основывались на поздних авторах и учебниках.

Может ли поэма Лиценция, посвященная Августину, дать нам сведения о Disciplinarum libri Варрона?

Мы еще должны проверить гипотезу, в соответствии которой вторая книга De ordine Августина основывается на «Дисциплинах» Варрона. Я не могу здесь повторять доводы, которые я привела в предыдущей главе, целиком посвященной интерпретации этой книги с целью показать неоплатоническое и в известных случаях порфириевское происхождение этого текста. Это доказательство само по себе могло бы быть достаточным, чтобы признать недействительным тезис, о котором идет речь, но мы все же бегло рассмотрим аргументы, которые выдвигают в его пользу Э. Солиньяк и другие историки. Прежде всего, это утверждение исходит из следующих фактов, которые являются внешними по отношению к содержанию книги De ordine. Трактат De ordine, в котором Августин рассуждает о цикле семи свободных искусств, составляет часть юношеских сочинений, задуманных в Кас- сициаке возле Медиолана в 386 г. Мы знаем от самого Августина, что он в это же время пытался написать книги, посвященные каждой дисциплине этого цикла. В Retractationes, сочинении, написанном в старости, где Августин пропускает перед мысленным взором все свои сочинения и выявляет в них недостатки с точки зрения христианской ортодоксии, он пишет следующее**.

«Когда в Милане я собирался принять крещение, в это же время я попытался написать книги о "disciplinaeЯ спрашивал тех, кто был со мной и не питал отвращения к занятиям такого рода, потому что я желал воспользоваться телесными вещами как прочными ступенями, чтобы самому достигать вещей бестелесных и приводить к ним других. Но я сумел закончить только книгу о грамматике, которую я впоследствии не мог обнаружить в своей библиотеке, и шесть томов о музыке, касающиеся того, что называют ритмом. Более того, эти шесть книг я написал уже после крещения и даже после возвращения из Италии в Африку, так как в Милане я только едва начал заниматься этой дис-циплиной. Что касается пяти других дисциплин, которыми я там также начал заниматься, - диалектики, риторики, геометрии, арифметики, философии, - то сохранились лишь начала книг по каждой из них. И даже эти начала я потерял; но думаю, что у кого-то они есть».

И в Confessiones Августин говорит о большом удовольствии, которое он испытывал, изучая самостоятельно, без учителя, свободные искусства, постижение которых не составляло для него никакого труда: «Все, что касается искусства красноречия и диалектики, все, что касается размеров фигур, музыки и чисел, - без больших трудностей и чьих-либо человеческих объяснений я понял это, ты это знаешь, ты, Господь Бог мой, потому что и живость ума, и острота понимания - это твой дар. Я только тогда замечал, что крайне сложно постичь эти науки даже для усидчивых и одаренных людей, когда я пытался их им изложить, и только самый выдающийся среди них мог следовать моему изложению без излишней медлительности» .

Сопоставляя эти два текста, один - из Retractationes, другой - из Confessiones, Э. Солиньяк делает вывод, что «Дисциплины» Варрона не содержали книгу об астрономии, но зато имели в своем составе книгу о философии^. Он отмечает, что Августин не упоминает астрономию ни в перечислении свободных искусств, которые он изучал, ни в списке книг о свободных искусствах, которые он собирался написать, но в то же время Августин утверждает, что начал писать книгу о философии. Поскольку Э. Солиньяк полагает, что Августин рекомендовал своим ученикам в Кассициаке читать «Дисциплины» Варрона, - эта гипотеза, как мы увидим, не имеет прочных оснований, - он убежден, что Августин использовал эти же самые «Дисциплины» в своих собственных занятиях и при выработке концепции De ordine**, и он, не сомневаясь, составляет из сведений, отношение которых к Вар- рону, впрочем, неочевидно, что-то вроде оглавления к его «Дисциплинам»^. Таким образом, здесь мы имеем дело с тем же приемом, который мы критиковали у Ф. Ричля. Последний бесцеремонно проецирует на «Дисциплины» Варрона содержание и последовательность дисциплин такими, какими они представлены в «Браке» Марциана

Капеллы, а Э. Солиньяк так же произвольно реконструирует эти же самые «Дисциплины» по списку книг, которые Августин прочитал или хотел написать.

С другой стороны, среди тех, кто выступает в качестве учеников и собеседников Августина в диалогах, написанных в Кассициаке, отмечают некоего Лиценция.

Лиценций, который был, возможно, даже родственником Августина, представлен в этих диалогах как молодой человек, увлеченный поэзией, но также не чуждый философских вопросов. Августин, по- видимому, возлагал на Лиценция надежды, которые не оправдались: некоторые письма Августина показывают, что он расстроен отношением Лиценция, который не захотел отказаться от своих светских интересов. Он не только остался верен поэзии, но и решил жениться, сделать мирскую карьеру и достигуть консульства . Однако от этого Лиценция нам осталась поэма, которую он посвятил Августину вскоре после его возвращения в Африку и, как указывает конец поэмы, до окончания шести книг о музыке, о которых Августин говорит в своих Retractationes. Эта поэма прилагается к XXVI письму Августина*', адресованному Лиценцию, в котором Августин делает ссылки на поэму, о которой идет речь, цитируя некоторые из (ее) стихов. Августин жалуется, что Лиценций всякий раз избегает решения посвятить себя мудрости. Именно в начале этой поэмы Э. Солиньяк , Ф. Кю- нерт и другое*' видят доказательство того, что Лиценций прочитал по рекомендации Августина три или даже четыре книги из «Дисциплин» Варрона. Отсюда в очередной раз Э. Солиньяк делает вывод о том, что августиновская концепция цикла семи искусств в De ordine имела своими основаниями «Дисциплины» Варрона. Итак, попытаемся перевести и проинтерпретировать эти стихи .

1 Arcanum Varronis iter scrutando profundi mens hebet adversamque fugit conterrita lucem. nec mirum: iacet omnis enim mea cura legendi te non dante manum et consurgere sola veretur. «Разум притупляется, постигая тайный путь неисчерпаемого Варрона, и, объятый страхом, избегает встречного света. Ничего удивительного: все мое стремление к чтению недвижно, если ты не протягиваешь мне руку, и в одиночку боится воспрянуть».

Насколько мне известно, среди ученых нет расхождений в интерпретации этих четырех стихов, за исключением того, какой именно Варрон имеется в виду. Обычно полагают, что Лиценций говорит о Марке Теренции Варроне, почти универсальном эрудите, но немалое количество голосов подается в пользу Публия Теренция Варрона Атацинского, поэта, почти современника Цицерона и Варрона. Я скажу об этой последней гипотезе после рассмотрения первой. Предположим, что речь идет о нашем Варроне, авторе «Дисциплин». В стихах 1-м и 4-м в таком случае Лиценций выражает свое смятение перед лицом трудностей, испытываемых при чтении Варрона, и свое сожаление о том, что он больше не сможет рассчитывать на помощь Августина. Продолжим чтение .

5 nam simul ut perplexa viri compendia tanti volvere suasit amor sacrosque adtingere sensus, quis numerum dedit ille tonos mundumque Tonanti disseruit canere et pariles agitare choreas, implicuit varia nostrum caligine pectus 10 induxitque animo rerum violentia nubem;

«Ведь как только ты своей любовью убедил меня читать и пытаться постичь священный смысл запутанных сочинений столь великого мужа, в которых [quis = quibus) он дал тоны чисел (то есть тоны, которые соответствуют определенным числам - И. А.), и сообщил, что мир возносит песнопения Юпитеру и все время ведет соразмерные хороводы,

с этого момента ужасающая сложность предметов окутала мне сердце многообразным помрачением и заволокла облаком мою душу».

Что сообщают нам эти стихи? Возможно, Лиценций пытался читать сочинение Варрона о музыке, - сочинение, в котором автор касается таких вопросов о гармонии сфер, хорошо известном пифагорейском и платоновском учении, - но он почти сразу отказался от этого чтения, которое показалось ему слишком трудным. И это не удивительно. Следует признать, что античные рассуждения об астральной музыке вполне могут привести в смущение неискушенный ум, как в случае с Лиценцием. В качестве примера я приведу текст Цензорина о музыке сфер, источником которого communis opinio считает сочинения Варрона1**. «От земли до луны Пифагор насчитал примерно 125 ООО стадиев, то есть интервал тона; от луны до Меркурия, которого называют "Блистающей Планетой", - половину этого расстояния, то есть будет полутон; оттуда до планеты "Светоносной" Венеры, - приблизительно то же расстояние, то есть еще один полутон. От Венеры до солнца - это же расстояние, взятое трижды, то есть тон с половиной. Таким образом, солнце находится на расстоянии трех тонов с половиной от земли, - интервал квинты, - и два с половиной тона от луны, - интервал кварты. От солнца до Марса, которого называют "Планетой Огня", - тот же интервал, что от земли до луны, то есть тон; оттуда до Юпитера, которого называют также "Раскатистой Планетой", - еще один полутон; до Сатурна, "Сверкающей", - еще один полутон; оттуда до вершины неба, где расположены созвездия, еще полутон. Таким образом, от вершины неба до солнца - интервал кварта, то есть два с половиной тона; от неба до самой высокой точки земли - шесть тонов, которые составляют октаву. Кроме того, Пифагор многое из того, что говорят теоретики музыки, применил к звездам и показал, что вселенная составляет гармоничное целое».

Запомним из этого текста, что он содержит не только указание на гармоничное соотношение планет и звезд, но также и сведения об их расположении, хотя и не очень четкие, а пока вернемся к поэме.

Состояло ли сочинение Варрона, о котором говорит Лиценций, из многих томов? Может показаться, что множественное число compendia на это указывает; но не стоит придавать большое значение этому множественному числу, в особенности в поэтическом тексте. Вполне возможно, что речь идет об одной книге, но в тексте нет никаких указаний на то, что это книга, входящая в состав «Дисциплин» Варрона. Тем не менее эта возможность остается. Настоящие трудности и противоречия в интерпретации начинаются в следующих стихах :

inde figurarum positas sine pulvere formas

posco amens aliasque graves offendo tenebras;

ad summam astrorum causas clarosque meatus,

obscuros quorum ille situs per nubila monstrat.

Первая сложность вызвана последовательностью стихов с 11 по 14. Если следовать рукописной традиции, которую принимает изда-ние Голдбахера, то в конструкции фразы в двух последних стихах не хватает глагола. Я принимаю конъектуру М. Цельцнера1(ХІ, который 12-й стих переставляет вслед за 14-м. Но я не согласна с двумя конъектурами Цельцнера, меняющего в стихе 13-м ad на ас и causas на causam. Эти конъектуры необязательны, так как ad summam - наречное выражение, которое значит «в целом» или «короче говоря». Вторая текстовая трудность состоит в том, как читать стих 11, sine pulvere или in pulvere. Если судить по изданию Голдбахера в Венском корпусе, - единственному критическому изданию этого текста, которым мы располагаем, - то все рукописи, использованные для издания этой поэмы, дают sine, и чтение in можно найти только в первых изданиях и в издании И. Хр. Вернсдорфа10Н. In в первых двух изданиях выбрано на основе рукописного чтения, или это конъектура? Если это только конъектура, по крайней мере, она показывает, что текст с sine на взгляд первых издателей не имел никакого смысла. Мы попробуем интерпретировать эти стихи, имея в виду оба возможных варианта. Начнем с более простого варианта, где читается in pulvere: «И отсюда выходит, что я в своем неразумии прошу, (чтобы были зримо даны) нарисованные на песке формы фигур (то есть тех фигур, которые составляются хороводом звезд), короче говоря, причины, делающие ясными (C/ARO510TTA) движения звезд, тех звезд, положение которых Вар- рон описывает совершенно невразумительно и как бы сквозь завесу облаков, и я снова погружаюсь в непроходимый мрак»101'.

В конструкции этих четырех стихов, какова бы ни была их последовательность, есть один момент, который мне кажется неоспоримым: стих 13, начинающийся с ad summam, и стих 14 содержат суть требований Лиценция; по поводу положения и движения светил он желает найти объяснения, более понятные, чем предложенные Варроном в трактате, который он начал читать, то есть вместо того, чтобы читать невразумительные измышления о взаиморасположении светил, содер-жащиеся в сочинении о музыке сфер, Лиценций предпочел бы получить более доступные объяснения по астрономии. Эти объяснения должны были бы сопровождаться рисунками: positas in pulvere formas, то есть чертежами, выполненными на песке абака или просто на песке, но он не знает, где их найти, или, если он попытался получить разъяснения, то он их не понял. Что касается этих рисунков, то мы действительно знаем, что в античности астрономы рисовали расположение светил на песке. В своем панегирике в честь консульства Манлия Теодора современник Августина и большой знаток неоплатонической философии , Клавдиан описывает своего героя в момент, когда он чертил движение светил на песке . Если же, наоборот, читать sine pulvere, то я бы перевела это словосочетание «без усилий (OCKOVITO<;)», опираясь на выражение Горация sine pulvere palmae и на то, что вообще pulvis даже в прозе стало употребляться как метафора битвы и усилия . Тогда текст может быть прочитан следующим образом: «И отсюда выходит, что я в своем неразумии прошу представить формы фигур, воспринимаемые без усилия». Лиценций не хочет утомляться, приложить серьезное усилие. Как он сам скажет в стихах 22-24, он ищет духовную пищу, которая была бы «хоть до некоторой степени усладительной для души»; соображения Варрона ему недоступны . Этой усладительной духовной пищи Лиценций ждет от Августина, и в конце поэмы он просит присылать его будущие сочинения; он восхваляет их красноречие, сладкое как мед. С этими сочинениями словно сам Августин прибудет к Лиценцию, если только тот уступит его мольбам и пришлет ему эти книги, quibus in te lenta recumbit musica. Возможно, что текст испорчен. В таком случае следовало бы принять конъектуру И. Хр. Вернсдорфа, который меняет in te lenta на intellectaul\ Тогда перевод будет следующим: «Эти книги, в которых заключена музыка, (наконец) понятая»11(>а.

Вернемся теперь к 11-му стиху. Я не думаю, что можно понять positas sine pulvere formas как идеальные формы в противопоставление конкретным, как это делает Э. Солиньяк , потому что в этом случае последовательность мысли не будет убедительной: заключение, вводимое ad summam, перестанет быть заключением, но допустит наличие новых требований, что будет уж вовсе нелогичным. Тогда придется переводить: «И отсюда выходит, что я в моем неразумии прошу показать идеальные формы фигур, короче говоря, взаиморасположение светил и их движение в ясном исполнении», - все равно что сказать: «Я прошу курса метафизики, короче говоря, ясного курса астрономии». К сожалению, Э. Солиньяк переводит 13-й стих довольно далеко от текста: «В особенности, когда я ищу причины светил и их ясных передвижений» . Что бы мы ни думали об этом переводе, вывод, который делает Э. Солиньяк из данного текста, мне кажется совер-шенно неприемлемым. Он пишет: «Этот малоиспользуемый документ (scil. поэма Лиценция - И. А.) при всей своей краткости сообщает о содержании варроновских трактатов, посвященных математическим наукам, ценные сведения, важность которых еще более возрастает в сравнении с другими известными нам сочинениями, определенно инспирированными Варроном. Теория чисел изложена здесь в соответствии с пифагорейским умонастроением и расширена за счет тонких соображений о небесных сферах и гармонии их движений. Геометрия, в соответствии с платоновской мыслью VII книги "Государства", рассматривает изучение конкретных фигур как переход к созерцанию идеальных, "начерченных без песка". Этот момент заслуживает быть отмеченным: диалектическое движение, которое в книгах, написанных Августином, должно было вести от "телесного к бестелесному", не является личным вкладом Августина, как это обычно думают, но идет от самого Варрона»11У.

Я тщательно проанализировала текст и рассмотрела все возможные переводы, включая перевод Э. Солиньяка, и не нахожу и следа диалектического движения, ведущего от телесного к бестелесному, которое Лиценций якобы нашел у Варрона. Ведь каким бы ни был перевод figurarum positas sine pulvere formas posco, речь все равно идет о том, что Лиценций хотел бы прочитать и не может найти, а не о том, что он прочитал. О том же, что он попытался прочитать, Лиценций говорит в стихах 1-10 и в стихе 14, и, на мой взгляд, очевидно, что речь все время идет об одном и том же сочинении Варрона, то есть о трактате о музыке. И. Хр. Вернсдорф также полагает, что сочинение имелось в виду однош, и сам Э. Солиньяк допускает такую возможность . Ведь, как мы знаем, рассуждения о гармонии сфер, которые традиционно составляют часть античного трактата о музыке и пример которых мы приводили, посвящены положению светил и их взаимоотношениям, но, в отличие от трактатов по астрономии, эти заключения основываются преимущественно на музыкальных наблюдениях.

Однако некоторые ученые, такие как Ф. Кюнерт и В. Шпейер , видят в начале поэмы Лиценция ясные намеки, по меньшей мере, на три книги Disciplinarum libri Варрона. В качестве примера я процитирую только Ф. Кюнерта, комментируя фразу за фразой. «В поэме Лиценция, - пишет он, - которая дошла до нас через Августина, Ер. XXVI, Лиценций сам просит у Августина прислать ему Disciplinarum libri, а именно libri de musica, потому что он, Лиценций, нуждается в этих сочинениях Августина, чтобы понять Disciplinarum libri Варрона (в особенности 1-14, 26-32, 145-151)». Но во всей поэме нет и следа упоминания Disciplinarum libri Варрона, и если Лиценций просит Авгу-стина прислать его книги о музыке, так это потому, что он больше не хочет читать Варрона и желал бы вместо него иметь более приятное и легкое чтение, а не потому, что книги Августина нужны ему, чтобы изучать Варрона. Продолжим: «По этому поводу он (= Лиценций) бегло намекает на содержание трех книг энциклопедии Варрона, а именно на музыку (стих 7), геометрию (стих 11) и астрономию (стихи 12-14)» . Когда Ф. Кюнерт говорит, что трактат Варрона о музыке упомянут в стихе 7-м, я, конечно, с ним согласна, хотя я и не так, как он, уверена в том, что речь идет о книге, относящейся к варроновским «Дисциплинам». Но когда он утверждает, что в 11-м стихе упоминается книга Варрона о геометрии, я испытываю недоумение. Ведь в этом случае, - скажу еще раз, - речь идет не о том, что Лиценций прочитал и от чего в конце концов отказался, но о том, что он хотел бы прочитать и чего он не нашел в трактате Варрона о музыке1254. Что касается стихов

14, которые, согласно Ф. Кюнерту, якобы свидетельствуют о чтении Лиценцием варроновской книги об астрономии, то ни 12-й, ни й стихи не дают никакого указания на то, что Лиценций прочел в книге Варрона, но передают состояние духа Лиценция и еще раз выражают его желания. Только стих 14 действительно относится к его чтению Варрона, но для непредвзятого читателя очевидно, что речь по-прежнему идет о той же книге о музыке, упомянутой в 7-м и 8-м стихах, а не об отдельной книге об астрономии. Но это не все. Ф. Кю- нерт продолжает1 «Мне кажется, что здесь есть еще указание, касающееся последовательности дисциплин у Варрона». Не удовлетворенный тем, что усмотрел три книги Варрона там, где была только одна, Ф. Кюнерт хочет в довершение всего извлечь из этих стихов указание на последовательность «Дисциплин» Варрона. В отличие от мнения Ф.Ричля он полагает, что в составе quadrivium'г. музыка шла первой, затем геометрия и астрономия, занимающая третье место. Ф. Кюнерт продолжает : «Фишер, который подробно разбирает (ор. cit., с. 55 сл.) поэму Лиценция и отношение ее к энциклопедиям Варрона и Августина, также относит (с. 60) стих 14 к астрономии На мой взгляд, Лиценций переходит к астрономии только с aliasque; не только рассуждения Варрона о геометрии создают ему трудности, так как ему не хватает иллюстрирующих чертежей, но он также сталкивается с другими graves tenebrae, то есть касающимися области астрономии, особенно движения светил». Если бы Ф. Кюнерт не процитировал по-латыни стихи 11 и 14, я была бы убеждена, что он читал другой текст, настолько далека его интерпретация от моей. Ну где, я себя спрашиваю, он смог найти в тексте указание на книгу по геометрии без чертежей, написанную Варроном и которую мог прочитать Лиценций? Для меня это остается тайной. А между тем, уже Ф.Ричль в своей статье Die Schriftstellerei des М. Terentius Varrom настаивал на том, что если считать Варрона Лиценция Варроном, автором «Дисциплин», невозможно, корректно читая текст, распознать три различные книги «Дисциплин» Варрона в стихах с 7-го по 13-й. Но это не ПОМєшїІЛО В. Шпейеру вновь подтверждать старый тезис Фабрициуса ^отя он и знал статью Ф. Ричля.

Ита?> подведем итоги нашей интерпретации поэмы Лиценция, ос-нованной на гипотезе, что Варрон, упомянутый в стихе 1-м - это Марк Теренций Варрон, автор Disciplinarum libri. Лиценций в этой поэме говорит о варроновском сочинении о музыке, которое он прочитал и нашел слишком трудным, - сочинение, о котором нельзя узнать, СОСТОЯЛО ли оно из одного или нескольких томов и было ли оно частью Disciplinarum libri.

Однако, хотя гипотеза, согласно которой Варрон из первого стиха поэмы Лиценция - М. Теренций Варрон, кажется мне наиболее вероятной, теперь нам следует рассмотреть вторую, о которой я уже упоминала и по которой Лиценций, возможно, имеет в виду Публия Теренция Варрона Атацинского. Эту возможность нельзя исключить a priori. Насколько я знаю, это И. Хр. Вернсдорф первым вспомнил о Варроне Атацинском, Варроне с берегов Ода, и я ограничусь тем, что приведу его аргументы. Из комментария И. Хр. Вернсдорфа к стихам 1-14 я делаю вывод, что в целом он принимает перевод, который я дала, но предложенная им интерпретация, конечно, соответствует его гипотезе: сочинением, которое читал Лиценций, оказывается «Хорография» П. Теренция Варрона Атацинского. Это произведение, от которого сохранились лишь фрагменты, по-видимому, было ди-дактической поэмой о географии, состоящей из трех частей (Европа, Африка, Азия), притом адаптацией греческой поэмы того же названия Александра Эфесского. Я процитирую некоторые фрагменты, которые могут иметь отношение к предмету чтения Лиценция : Frg. 12 М. : «И он увидел, как космос, одушевленный круговым движением вокруг небесной оси, и семь орбит, поддерживающие друг

друга, издают звуки в вечной гармонии - источник преизобильной радости для богов. А Феб, со своей стороны, изощряется с ни с чем не сравнимой приятностью в воспроизведении полностью подобных гармоний рукою».

Frg. 13 М. : «Таким образом, земля распростирается в длину от места пребывания Солнца до семи звезд; дальний ее берег омывается волнами Океана; внутренний - омывается Нептуном».

Frg. 14 М. : «Но небесная сфера окружена пятью поясами, и два крайних пояса опустошены холодами, в то время как средний пояс - жарой: есть также на земле и обитаемые пояса, расположенные между двумя крайними и средними, - те, где никогда не видно, в полном разгаре мощного огня неистовой солнечной силы». Итак, ясно, что в поэме речь шла равным образом и о географии небес, если можно так выразиться, и о музыке сфер. При этом новом взгляде на вещи iter в стихе 1-м должен означать «Хорографию» Варрона Атацинского, потому что, - объясняет И. Хр. Вернсдорфш, - автор описывал в этой поэме положение неба и земли, рассматривая разные сферы светил и области земли. И этот путь (=iter) назван arcanum, потому что пифагорейцы и платоники, учившие, что мировая Душа задумана исходя из чисел, заявляли, что этот концерт небесных тел тайный (arcanum) и недоступный человеческим чувствам. Это правдоподобное объяснение. Однако можно задаться вопросом, хорошо ли выбран эпитет profundus, если он служит для характеристики Варрона Атацинского. И трудности, которые испытывает Лиценций при чтении Варрона, на наш взгляд, лучше объясняются, если иметь в виду сочинение Варрона Реатинского. Ф. Ричль, который подтверждает гипотезу И. Хр. Вернсдорфа, задался тем же самым вопросом и в конце концов пришел к выводу, что «интеллектуальные возможности Лиценция дают очень неясную шкалу для оценки того, что действительно трудно»13". Но правдоподобно ли, что Августин мог рекомендовать Лиценцию чтение «Хорографии»? Было бы легче ответить на этот вопрос, если бы еще поэма дошла до нас полностью. Остается только предположить, что, с психологической точки зрения, Августином могла быть проявлена некоторая гибкость, - попытаться заинтересовать Лиценция научными вопросами окольным путем, через поэзию, к которой этот последний всегда испытывал явную склонность. Perplexa viri compendia tanti (стих 5) тоже достаточно хорошо объясняются с точки зрения И. Хр. Вернсдорфа . Compendia переводится уже не как «резюме», но как «кратчайшие пути» - смысл, хорошо засвидетельствованный в латинской литературе. В целом выражение будет означать «сложные пути столь великого человека». «Великий человек» тоже может относиться к Варрону с берегов Ода, который в свое время пользовался большой славой как эпический поэт . Стихи с 5-го по 8-й, наконец, вполне могли бы соотноситься с частью «Хорографии», касающейся гармонии сфер, о чем свидетельствует фрагмент 12. Итак, хотя я склоняюсь скорее к первой гипотезе, согласно которой Лиценций должен был читать Марка Теренция Варрона, я не нахожу никакого окончательно убедительного довода, чтобы отказаться от второй гипотезы, идентифицирующей Варрона из стиха 1 с Публием Теренцием Варроном Атацинским.

Итак, вопрос, знал ли Августин непосредственно «Дисциплины» Варрона, остается открытым. Поэма Лиценция, как мы видели, в этом аспекте нисколько нам не помогает. Скорее говорит в пользу возможного знакомства Августина с «Дисциплинами» Варрона то, что Августин в De civitate Dei неоднократно ссылается на Antiquitates, на книги De gente populi Romani и на De philosophia Варрона, щедро цитируя их. Если он и не мог больше иметь прямого доступа к этим сочинениям, то он должен был, по меньшей мере, располагать обширными отрывками. Можно было бы предположить то же самое и в отношении «Дисциплин», но это оста-ется чистой гипотезой, которую не подтверждают ни цитаты, ни какие- либо другие факты. Впрочем, этот вопрос мы ставим из-за чисто исторического интереса, так как в предыдущей главе мы видели, что фундаментальная схема De ordine Августина, учитывая философские теории, на которых она основывается и которые развивает, не может никоим образом иметь источником сочинение Варрона. Как бы то ни было, знание сочинений Варрона Августином представляется как нечто совершенно исключительное среди латинских Отцов Церкви. Согласно Ф. Бемеру130, который ссылается на работу Г. Кутча , Лактанцнй уже не читал Варрона; такое же незнание Варрона он при-писывает Клавдиану Мамерту.

Клавдиан Мамертп, De statu animae (II, 8, р. 130, 2-9 Engelbrecht): содержит ли этот отрывок сведения о Disciplinarum libri Варрона?

Теперь нам остается рассмотреть как раз тот текст Клавдиана Мамерта, в котором X. Далманн и другие видят явную ссылку на «Дисциплины» Варрона и из которого Ф. Кюнерт снова извлекает важные заключения по поводу последовательности книг о разных дисциплинах у Варрона . Речь идет о нескольких сгроках, содержащихся в книге II трактата De statu animae Клавдиана Мамерта, который жил в Галлии в V в. нашей эры. Он был священником в Вене вплоть до своей смерти, но его принадлежность к христианскому клиру не помешала ему основывать свое учение об онтологическом статусе чело-веческой души на неоплатонической философии, а точнее, как думает П. Курсель , на трактате Порфирия De regressu animae, - том же трактате, который мы считаем источником II книги De ordine Августина. Вот текст, который нас интересует :

«Marcus Varro, sui saeculi peritissimus et teste Tullio omnium sine dubitatione doctissimus, quid in musicis, quid , quid in geometricis, quid in philosophomenon libris divina quadam disputatione contendit, nisi ut a visibilibus ad invisibilia, a localibus ad inlocalia, a corporeis ad incorporea miris aeternae artis modis abstrahat animum et in corpora, hoc est in adversa sibi dilapsum sui compotem faciat?»

Принимая во внимание скобки, которые стоят при in arithmeticis, и читая критический аппарат и предисловие издателя А. Энгельбрехта, сразу понимаешь, что in arithmeticis - не рукописное чтение, а конъектура Петра Мозеллана, издателя editio princeps. Рукопись Л/, исключительно на которой базируется editio princeps, два раза дает quid, что, очевидно, побудило Петра Мозеллана предположить лакуну между двумя местоимениями, которую он заполнил, вставив в качестве конъектуры слова in arithmeticis. Мы не можем знать, идет ли речь о лаку-не, следы которой донесла до нас только рукопись Л/, или мы имеем дело здесь с простой опиской, то есть с дважды написанным quid в рукописи Л/, - явлением, частым у переписчиков. Во всяком случае, если в тексте отсутствует слово или группа слов, что вовсе не доказано, мы не имеем ни малейшего представления о том, что именно отсутствует, и мы не имеем никакого права поступать так, как если бы конъектура Петра Мозеллана была настоящим текстом, привлекая ее в качестве свидетельства существования книги об арифметике среди «Дисциплин» Варрона. А между тем так посупают почти все комментаторы: ни Ф. Кюнерт, ни Э. Солиньяк не сообщают своим читателям, что in arithmeticis - конъектура. Первый, цитируя латинский текст , просто опускает скобки при in arithmeticis; оба автора вовсе не рассматривают возможности того, что в тексте воообще может не быть лакун и что версии других рукописей, предлагающие quid или quidquid вместо quid quid, верны. Переведем теперь этот текст так, как он представлен всеми рукописями, кроме М: «Марк Варрон, самый многоопытный человек своего века, который был, согласно свидетельству Туллия Цицерона, вне всякого сомнения самым ученым из всех, - чего он хотел достичь, можно сказать, божественно излагая свои книги по музыке, геометрии и философским вопросам, если не увлечь душу удивительными приемами вечного искусства от видимого к невидимому, от того, что помещено в определенном месте, к тому, что не связано ни с каким местом, от телесного к бестелесному, и сделать ее своей собственной владычицей, - ее, которая ниспала в тело, то есть в то, что ей противоположно?»

В. Тейлер уже настаивал на неоплатоническом характере терминологии, которую использует Клавдиан Мамерт в своем тексте при описании восхождения души, а Ф. Бемер справедливо подчеркнул, что термин inlocalis введен Мамертом, что он не встречается до него и что Мамерт придал ему специфически философский смысл, калькировав его с греческого текста, который он переводил или пересказывал, и который содержал усвоенное им учение о душе. Таким образом уже ясно, что даже если мысль и принадлежала Варрону, речь не может идти о его собственных выражениях, вопреки тому, что думают X. Далманн и другие149, кто надеется здесь обнаружить термины самого Варрона. Однако, более того, совершенно исключено, чтобы сама мысль была варроновской. Все учение о душе, которое излагает Клавдиан Мамерт в своем трактате «О положении души», основывается на том же неоплатоническом определении человека как разумной души, которое использует Августин в De ordine , - определении, узаконивающем разделение души и тела и крайне резко подчеркивая их взаимный антагонизм, провозглашая бегство души от тела. Это - то же самое определение, которое лежит в основе только что прочитанной нами формулы nisi ut a visibilibus ad invisibilia sui compotem faciat. Но варроновское учение не было таковым, как это доказывает следующий текст, который Августин цитирует из De philosophia Варрона : «Он [scil. Варрон) считает, что человек не является ни только душой, ни только телом, но он - душа и тело, вместе взятые. Следовательно, - говорит он, - высшее благо человека, которое делает его счастливым, происходит от благого состояния того и другого». И немного далее Августин сообщает, что «именно таковы мнения и учение древних академиков, как Варрон их излагает, опираясь на Антиоха.. .*> И правда, варроновское определение человека, которое доносит Августин, полностью соответствует философским взглядам Антиоха Аскалонс- кого, какими их описывает Цицерон в книге V своего трактата De finibus, но оно явственно отличается от неоплатонического определения, согласно которому человек - лишь разумная душа. Именно это неоплатоническое определение позволяет Клавдиану Мамерту сказать, что «душа ниспала в тело, то есть в то, что ей противоположно», а не определение Варрона, по которому душа и тело образуют гармоническое целое и не противодействуют друг другу. Таким образом мы устанавливаем, что в рассматриваемом отрывке ни терминология, ни содержание не могут восходить к Варрону. Эта так называемая варроновская цитата - не что иное, как личное размышление Клавдиана Мамерта, который, очевидно, хорошо знаком с неоплато-ническим учением о цикле семи свободных искусств, но о Варроне и его сочинениях имеет представление только по учебникам и проецирует нео-платонический образ мыслей на научную деятельность Варрона. Ф. Бе- мер , впрочем, считает, что весь этот пассаж Клавдиана Мамерта - всего лишь сочетание двух текстов, которые он прочитал у Августина. Отрывок из Клавдиана Мамерта, таким образом, не может служить ни для определения последовательности Disciplinarum libri Варрона, как того хотел бы Ф. Кюнерт , ни для доказательства того, что цель этих Disciplinarum libri должна была состоять в том, чтобы вести душу от видимого к невидимому, от телесного к бестелесному и т. д., как думает Э. Солиньяк. Впрочем, последовательность Disciplinarum libri, какой ее мыслят Ф. Ричль, X. Далманн, Ф. Кюнерт, Э. Солиньяк и другие, т. е. с медициной и архитектурой в последних книгах, не согласуется с этой теорией. Ведь, оторвав душу от всего чувственного, последовательно познавая науки triviurrCа и quadriviurrC г., Варрон будет вынужден снова спуститься в чувственный мир с медициной и архитектурой.

Заключение

Подведем еще раз итоги, полученные в этой главе. Что бы ни говорили и ни писали о Disciplinarum libri Варрона, мы почти ничего не знаем об их содержании и последовательности, и ни Августин, ни Лиценций, ни Клавдиан Мамерт ничего нам о них не сообщают. Уче-ные, которые в последнее время занимались исследованием источников, используемых Исидором и Кассиодором в их сочинениях о семи свободных искусствах, убеждены, что эти авторы не использовали и не знали «Дисциплин» Варрона, и большинство ученых, изучающих творчество Марциана Капеллы, говорит о нем то же самое. Что касается второй книги De ordine Августина, то я думаю, что привела доказа-тельство тому, что ее источником является неоплатонический трактат. Ничто, таким образом, не позволяет нам реконструировать содержание и последовательность Disciplinarum libri Варрона на основании сочинений этих поздних авторов.