Я—НЕ БЕЗРОДНЫЙ*

Я с радостью принимаю премию Инки Гарсиласо де ла Вега, считая ее признанием творческих заслуг одного из представителей современного народа кечуа, который, осознав ценность родной культуры, смог обогатить ее, используя опыт более развитого искусства других народов, и тем самым пробудить к ней интерес читателя.

Кажется, сбылась мечта моей юности.

Попав по случайному стечению обстоятельств в университет Сан Маркое, я таким образом вошел в мир угнетателей моего народа; потом мне посчастливилось побывать в крупных зарубежных городах; но, с детства говоривший на кечуа, на всю жизнь очарованный песнями и мифами моего народа, я сохранил в сеое и постарался выразить то главное, что определяет меня как личность: живую, прочную, способную стать всеобщей связь великого притесняемого народа с лучшей и самой гуманной частью парода-колонизатора.

Я не безродный, я перуанец, который с гордостью говорит на испанском и на. кечуа. Вот это я и хотел выразить средствами искусства и, кажется,— буду снисходителен к себе— я этого достиг. Именно поэтому я с радостью принимаю премию Инки Гарсиласо де ла Веги.

Но мое выступление было бы неполным, если бы я не упомянул о своих убеждениях, которые вдохновляли мою работу и позволили мне, насколько это было в моих силах, осуществить свою мечту. В ранней юности я был переполнен духом мятежа, жаждой борьбы, действия. Я читал Мариатеги, а потом и Ленина и понял устойчивую связь общественных явлений; социалистическая теория не только показала мне будущее, но и приумножила мои силы и дала им конкретное Приложение. Насколько хорошо я понял социализм? Точно не знаю. Во всяком случае, социалистическая теория не убила во мне магического мироощущения. Я никогда • не считал себя революционером, но именно социалистическая теория и связь с социалистическим движением высвободили и направили мою энергию в определенное и постоянное русло.

Другое мое убеждение состояло в том, что перуанскую действительность я всегда считал неиссякаемым источником для творчества, зная, что знакомство с жизнью других стран может только углубить понимание нашей огромной страны. Нет страны более многоликой, с более разнообразными землями и людьми; здесь представлены все цвета и оттенки,, все степени жары и холода, любви и ненависти, все типы интриганов и хитрецов, все виды вдохновляющей симво-лики... Солнечные долины побережья и гор, сельское хозяй-ство на высоте четырех тысяч метров, утки, живущие в горных озерах на такой высоте, где задохнулись бы любые европейские насекомые, колибри, долетающие до солнца, чтобы испить его огонь и воспламенить все цветы мира...

* * *

Главным источником творчества я считаю жизненный опыт писателя. Если мы сравним перуанскую прозу., например, с аргентинской, то обнаружим, что в отличие от аргентинского наш роман построен исключительно на местном материале. Пытаться однозначно определить перуанскую действительность невозможно; это вся совокупность природной и географической среды, социальной жизни человека, отношений страны с другими странами. Мы, перуанские писатели,— а шире говоря, писатели всех стран, находящихся на территории древнего Тауантинсуйю*, даже те, кто только поверхностно знал природную и социальную среду своей страны,—всегда, насколько позволял наш собственный опыт, старались полнее отразить нашу действительность; в таких же странах, как Аргентина, художественная проза, наоборот, формировалась под влиянием литературных интерпретаций действительности других стран, главным образом европейских.

Я считаю литературу величайшей правдой, а не величайшим обманом: если бы она была обманом, мы, писатели, чувствовали бы себя отвратительно. Достаточно беглого рассмотрения лучших романов в истории литературы—и мы увидим, что эти бессмертные произведения написаны людьми, наиболее глубоко понимавшими природу и общество. Приведу только два примера. Кажется, в 1963 году самым известным писателям—в основном романистам — разослали анкету, в которой был такой вопрос: «Какой роман XIX века вы считаете лучшим?» — и подавляющее большинство величайшим романом прошлого столетия назвали «Войну и мир». Другой пример — «Дон Кихот». Так вот, я совершенно уверен, что никто, в его время не знал испанскую действительность лучше Сервантеса.

Связь писателя с действительностью — основа творчества. Характер прозы и поэзии изменяет ся в зависимости от характера нации, общественного устройства и степени преобразования человеком природной среды. Например, в европейской литературе редко встретишь захватывающие, пленительные описания природы, потому что в Европе почти не сохранился естественный. пейзаж—все преображено деятельностью человека. Но насколько же иначе воспринимает окружающий мир перуанец, особенно живущий в Андах! Ведь он воспринимает действительность уже совсем не так, как перуанец, живущий в прибрежной полосе! Да взять только горный район: какое разное мироощущение у индейца или человека, близкого к его среде, и у белого сеньора и людей из его окружения! Искренне и откровенно признаюсь вам: и сейчас я верю, что река—такое же живое существо, как и я сам. Как-то вместе с Альберто Эскобаром* мы путешествовали на пароходе по Рейну и я сказал ему (не помню точно, ему или другому попутчику): «Посмотри: как человек ни старался скрыть лик божества, отраженный в этой реке, так и не смог этого сделать: она по-прежнему хранит в себе образ какого-то божества—я чувствую это, хотя и не верю в бога». Берега Рейна окультивированы человеком до предела: на обоих берегах построено по две линии железной дороги и по две линии шоссе, сама река кишит судами, в торговом раже снующими на полной скорости, но для уроженца Анд с его своеобразным, несколько первобытным видением мира все это не скрывает присутствия божества.

Фактически я все сказал: реальная действительность— источник творчества. Чем теснее писатель связан с действительностью, тем полнее он сможет выразить суть человека, а говорить о конкретном человеке, к какому бы народу он ни принадлежал,— значит говорить о человеке вообще. Хосе Мария Аргедас