Чехов на французской сцене

ДЛЯ меня было счастьем увидеть пьесу Чехова, поставленную на одной из лучших сцеп Франции Наконец этот истинно человечный талант станет известен в нашей стране не только понаслышке.

В творчестве Чехова поразителен пейзаж, ни с чем не сравним строй чувств, такой незнакомый и вместе с тем такой близкий. Надо только не обмануться простотой манеры писателя, за юмором и кажущимся легкомыслием почувствовать то серьезное, что хочет сказать писатель. Этот второй, «геологический» пласт в произведениях Чехова русские называют подтекстом. Понятие подтекста особенно приложимо к чеховской драматургии, к его пьесам. Донести до зрителя этот подтекст, придать тексту третье измерение, а самой пьесе глубину — это уже задача режиссера и актеров.

Напряженность атмосферы, воздействие чеховских пьес возникают благодаря силе этого безмолвного внутреннего течения,— течения, делающего из каждой пьесы не просто увлекательную и законченную историю, но некий процесс, состояние жизни, сложившееся до начала пьесы и не прекращающее своего развития при падении занавеса. Любая пьеса Чехова — это определенный момент в жизни ее персонажей, капля воды, в которой отражаются воды великой русской реки: чеховские персонажи как бы исто-рически закрепляют человеческий тин того времени, времени, от которого мы еще так недалеко ушли.

«Вишневый сад» (впервые поставленный в 1904 г. Московским Художественным театром) — это история русских дворян начала века. Около полувека прошло после отмены крепостного права, но глубоки корни привычки, и дворяне никак не приспособятся к своему новому положению.

Вот уже несколько месяцев, как дела в имении расстроены, дом и сад заложены и со дня на день должны быть проданы. Семнадцатилетняя Аня, дочь Раневской, едет за ней в Париж в сопровождении немки-гувернантки.

Занавес поднимается в тот момент, когда после шестилетнего отсутствия Раневская с дочерыо, гувернанткой, собачонкой и лакеем Яшей возвращаются в усадьбу,— при первых солнечных лучах первых весенних дней. По утрам еще холодно, но вишневые деревья уже в полном цвету... Дома Раневскую ждут Гаев, приемная дочь Варя, старый лакей Фирс, оставшийся при господах и после отмены крепостного права, прочие домочадцы и Лопахин, которого Раневская с братом помнили еще мальчиком. В прошлом сын крепостного, он стал теперь богатым купцом. Все озабочены тем, как спасти имение от продажи на публичных торгах. Лопахин предлагает вырубить сад, снести дом, разбить землю на участки, которые горожане охотно будут арендовать под дачи. Все хлопоты окупятся с лихвой. Однако мысль продать сад, «прекраснее которого нет ничего на свете», не укладывается в сознании Гаева и его сестры, они даже не пытаются обсуждать подобное предложение, настолько оно кажется им абсурдным. Но сами предложить ничего не могут. Сад и дом будут проданы с торгов и... куплены Лопахиным! Скоро послышатся удары топора по вишневому саду, но слезы Гаева и Раневской заглушит молодой голос поколения, идущего им на смену, — Аня и Трофимов с радостью покидают старый дом: они идут сажать «новый сад, прекраснее этого...».

Понравился ли мне «Вишневый сад» на сцене Мариньи? Да, по это «Вишневый сад» Мариньи.

Гаев (Пьер Бертен) и его сестра Любовь Раневская (Мадлен Рено) удивительны. Благодаря им перед глазами оживает прошлое, а с ним и уходящее обанкротившееся поколение, трогательное и нелепое, обаятельное и трагическое, слабое и снедаемое эгоизмом. Мне кажется, что Чехов остался бы доволен игрой этих актеров на грани фарса, или, вернее, на грани пародии на трагедию. Стремление закрыть глаза на опасность, не видеть того, на что больно смотреть, неспособность принять какое-нибудь решение, легкомыслие, пустословие... Эти люди почти призраки, глядя па них, явственно чувствуешь, что прошлое ушло безвозвратно,— все это прекрасно воссоздано у Мариньи; сценическое воплощение еще ярче выявляет суть пьесы.

Но жизнь России 1903—1904 годов в пьесе представлена, на мой взгляд, плохо. Что же до будущего, которое всегда было дорого Чехову, то его, говоря честно, просто нет. Купец, в прошлом крепостной, мужик Лопахин, воплощающий в пьесе настоящее, не имеет никакого отношения к персонажу, созданному Жаном Дезайи. Актер и режиссер вправе, вероятно, оспаривать у автора интерпретацию того или иного действующего лица, но они не вправе обеднять ее. Лопахин Чехова несравнимо глубже, значительнее Лопахина в постановке театра Мариньи. Чехов задумал его как центральную фигуру пьесы, в чеховских письмах встречается много замечаний, объясняющих этот образ. Лопахин не невежда, он — self made man ; фигура крупная, что сказывается хотя бы в том, с какой трезвостью он видит собственные недостатки. Это не мелкий разжившийся торгаш, а самоучка, сохранивший в себе достоинство человека из народа. Удача опьяняет его больше, чем полученные миллионы. Чехов писал Станиславскому: «Лопахин, правда, купец, но порядочный человек во всех смыслах, держаться он должен пристойно, интеллигентно, не мелко, без фокусов...» Чехов боялся, что из Лопахина сделают простого «кулака», холодного,— сам же он видел Лопахина очень русским, широким, мечтающим...

И «вечный студент» Трофимов — образ будущего в пьесе — в исполнении Жана Луи Барро перестает быть чеховским персонажем. 19 октября 1903 года Чехов писал жене, актрисе Книппер- Чеховой (замечательно сыгравшей Раневскую): «Ведь Трофимов то и дело в ссылке, его то и дело выгоняют из университета, а как ты изобразишь сии штуки?» Да, как это изобразить, чтобы зрители поняли? В Трофимове Чехов видит не подлинного революционера, но развитие линии тех многословных мечтателей, которых мы встречали в его прежних пьесах. И при всем том именно в Трофимове горит огонь будущего, именно ему, несмотря на всю его несуразность, принадлежат знаменитые слова пьесы: «Вот оно счастье, вот оно идет... И если мы не увидим, не узнаєм его, то что за беда? Его увидят другие!»

Так говорил Чехов почти на пороге своей смерти — со всей верой в будущее.

Вот, на мой взгляд, возражения, возникающие по ходу спектакля «Вишневый сад» в театре Мариньи. Менее существенно, что приемная дочь Раневской Варя в спектакле совсем не похожа на ту Варю, о которой Чехов в письмах говорит как о «глупенькой», работящей, слезливой и набожной девушке, над которой посмеиваются окружающие. Тогда становится понятной и нерешительность Лопахина сделать предложение такой Варе, в то время как подобные сомнения странны по отношению к Варе, созданной прекрасной и утонченной Симон Валер. Жорж Неве, переводчик пьесы, объясняет эту неопределенность тем, что Лопахин, возможно, любовник Раневской; да, подобная версия как- то никому не приходила в голову... Любовь Андреевна так мила, нежна и ласкова и так далека от «святости» и создана для любви, что все мужчины готовы восхищаться ею, мечтают о ней и даже слегка влюблены; однако нерешительность Лопахина я склопна все-таки объяснить той же, что и у самого Чехова, боязнью потерять свободу, жениться.

Так же «офранцужены» и отношения Трофимова с Аней — в России никакой лунной ночи не удалось бы бросить их друг другу в объятия, и восторженные влюбленные на расстоянии мечтают о будущем мира! Вспомните, как Трофимов говорит, что он «выше любви», следуя наивно лицемерной морали своей среды.

Этой-то моралью и возмущается Любовь Андреевна, считающая себя «ниже любви»,— может быть, так оно и есть...

И дело здесь не в «русском стиле», которого удачно избежали в театре Мариньи и который не имеет отношения к настоящей России. Речь идет о том нечто, что делает их глубоко русскими по внутренней сущности, типичными для своей среды и своего времени. Внешне абсурдные, они всегда содержательны, внутренне глубоко обоснованны.

Но я размечталась... Вернемся к театру Мариньи: его «Вишневый сад» как раз и не вызвал у меня стремления помечтать, я поразилась, не увидев в пьесе вишневых деревьев, протягивающих в окна свои цветущие ветви. Может, это всего лишь стремление к «своеобразию» — отсутствие центрального для всей пьесы образа-символа? Здесь речь идет не о примитивном правдоподобии, и все-таки — «Вишневый сад» без деревьев!

А второй акт, идущий перед черным занавесом — вместо того далекого горизонта, о котором мечтал Чехов.,. Заброшенное поместье, лето, жара, жизнь без общества, без развлечений, пустая и отупляющая праздность — все это едва ли можно сыграть на фоне черного занавеса, без «помощи» декораций... Без старой часовни, кладбищенских плит, без стога сена, к которому, гуляя, приходят обитатели усадьбы, без далекого горизонта, ряда те-леграфных столбов и железнодорожного моста... На этом фоне возникает трагичная в своей абсурдности фигура Раневской, усталой элегантной дамы, гротескный образ конторщика с его гитарой и ухаживаниями за горничной, в этой атмосфере живут и все остальные. Аня, Трофимов, с их молодостью и меч-тами...

Но так я никогда не кончу... А ведь я даже не упомянула о помещике Пищике, потомке лошади, посаженной Калигулой в Сенате, — а сказать о нем можно много! Тогда было немало таких, происходивших от «сенатской лошади» помещиков, запутавшихся в непонятном для них мире с каким-то Ницше и какими-то англичанами, которые ни с того ни с сего покупают у вас глину! Их полно сегодня и во Франции, этих Симеоновых-Пищиков, они живут на запущенных фермах, кое-как перебиваются и готовы что угодно, продать любому иностранцу, но поскольку такой Пищик еще не нашел своего художественного воплощения в нашей литературе, было исключительно трудно верно сыграть эту роль французскому актеру. Но пора кончать... Ведь старый Фирс (в прекрасном исполнении Андре Брюно), больной, забытый хозяевами, запертый в оставленном доме, уже прилег на диван и, умирая, все еще беспокоится о Гаеве, для него по-прежнему мальчике, которого он так плохо воспитал... С Фпрсом умирает последнее воспоминание о рабстве, погружается во тьму веков целое общество.

Хочется искрение поблагодарить Мадлен Репо и Жана Луп Барро, подаривших нам этот спектакль. Сделанные мною замечания говорят лишь о некоторых неудачах, удачи же настолько значительны, что спектакль надо посмотреть, чтобы войти в подлинно чеховский мир, двери которого открываются нам благодаря переводу пьесы, сделанному Жоржем Певё, и искусству всех: актеров, занятых в этом спектакле.

1954