«Дубровский»

Я не читал раньше «Дубровского»: лишь недавно появился он в переводе Франсуа де Ру и Веры Вольман . Это живая и увлекательная повесть, вполне достойная пера Пушкина. Действительно ли это лучшая его повесть, как утверждает Леон Доде1? Перечитал я и другие: «Повести Белкина» — «Выстрел», «Метель», «Гробовщик», «Станционный смотритель», «Барышня-кре-стьянка» — а также «Пиковую даму».

Вряд ли достоинство повестей Пушкина в их сверхэмоциональности. Мы не найдем здесь ни горькой жалости, окрашивающей рассказы Чехова, ни трепетного дыхания новелл Мэнс- филд2, ни тоскливых поток, звучащих в «Сильвии»3. Кажется, что Пушкин боится взбудоражить мир своих повестей страстью, болью или жалостью. Он может прервать ход повествования и заговорить от собственного имени: но это будет не исповедь, а, скорее, доверительное сообщение — сообщение, которое вытекает из самого повествования, подчиняется его законам и лишается, таким образом, всяческого налета интимности.

Нельзя сказать также, что «Повести Белкина» поражают чи-тателя тонкостью психологического анализа. Пушкинские герои в высшей степени достоверны, естественно вписываются в ткань- рассказа, очерчены несколькими на редкость точными штрихами Но ни один из них не может сам по себе удержать нашего внимания.

Не ставил он своей целью и описание нравов и создание своего рода человеческой комедии *. В его повестях нет ни излишней живописности, ни чересчур ярких красок. Быть может, автор разрешает сложные нравственные конфликты, поучает или позволяет вывести из своих рассказов хоть какое-нибудь подобие морали?' На мой взгляд, нет произведений более далеких от такой задачи. Даже игра страстей, которая во Франции лежит в основе наиболее самобытных произведений, не главное в повестях Пушкина.

Именно в том, что автор намеренно не использует или остав-ляет на заднем плане все эти элементы — многократно испытанные, широко распространенные, но том не менее плодотворные,— и заключается основная особенность повестей Пушкина. В равной степени меня восхищает как его умение «воздержаться», так и его умение выбрать. И дело тут не в чрезмерной строгости И' внутренней дисциплине. Пушкин нн в чем и никогда не скован. Он от чего-либо отказывается только для того, чтобы сохранить лучшее, свое, пушкинское. В этом его классицизм, столь же живой и естественный, как у Лафоптена или Шенье .

В чем же, по Пушкину, назначение рассказываемой им истории? Его история не должна ни трогать, ни учить. Она должна быть рассказанной, то есть быть историей. Вспомним эпиграф к: «Повестям Белкина»:

Г-жа Проста к ова: То, мой батюшка, он еще сызмала, к историям охотник.

Скотин и и: Митрофан по мне.

В Пушкине я люблю писателя-рассказчика, абсолютно непринужденного и безукоризненного. Он не из тех, кто, увлекаясь, звучанием собственного голоса, забывает о рассказываемой истории. Для Пушкина важна только история, она важна как нечто самостоятельное и завершенное. История — это такое соотношение линий, групп, фигур и событий, которое благодаря своему равновесию единственно в самом себе находит оправдание и.

Повести Пушкина рождаются из теснейшего союза непосредственности и расчета. Таким образом, он дает нам еще один превосходный урок классицизма. Ибо он непосредствен, но он и умеет быть непосредственным. Он даже наивен в самом высоком значении слова, наивен без малейшей навязчивости. Кажется, все дается ему без усилий. Просто ему доставляет удовольствие на-бросать какой-либо пейзаж, портрет какого-либо персонажа, сельскую сценку. Тонкостью штриха он напоминает Мюссе (Мюссе сказок и комедий, и в частности «Прощальный кубок» 4 из «Фан- тазио»), а счастливо найденными оттенками игры любви и случая — Мариво. Он обходится десятью строчками, десятью словами там, где Толстой или даже Тургенев (автор нескольких лучших рассказов, какие я только знаю) не избежали бы пространных описаний. Значит ли это, что он сух? Нет, сухости в нем нет; Мериме бывает или может показаться суховатым, его лаконичность скорее внешняя и сочетается порой с сюжетной растянутостью. Пушкин краток, как краток Лафонтен в лучших своих баснях. Не слишком ли краток? Не упускает ли чего? Вот перед вами луг и роса на траве; и люди с их слабостями, забавами и горестями; и небо над ними... Чересчур краток? Разве это порок? Разве это неестественно? Разве высокая чистота духа не помогла Пушкину увидеть мир в минуту пробуждения, мир во всей его чистоте?

Более того, непосвященный читатель может обнаружить в его произведениях неоправданные на первый взгляд длинноты. Длинные вступления, подробности служебной деятельности, помещичьего быта. А потом, в тот самый миг, когда история начинает захватывать и мы с нетерпением ждем продолжения, рассказ вдруг обрывается: «Пятнадцать лет спустя,— говорит дальше автор, — вдали от этих мест...» Возможно, самым замечательным в Пушкине и является сочетание подобной гибкости с внутренней твердостью. Жесткий каркас чувствуется и в самых, казалось бы, «свободных» его повестях. Какому бы капризу ни поддавался Пушкин в тот или иной момент, он никогда не упускает из виду •своего замысла, и каждый его каприз в конечном итоге служит -осуществлению этого замысла.

Дар композиции нигде не проявляется у Пушкина так ярко, как в «Пиковой даме». Возможно, это рі пе самая любимая моя повесть Пушкина, но она более других заслуживает восхищения. Это произведение, архитектура которого повергает в трепет. Оно встает перед нами как прекрасный собор, с прочно сложенными •стенами, почти лишенный украшений, увенчанный ироническим изображением фортуны — символом повести в пушкинском понимании слова. Потому что все повести Пушкина, даже наименее трагичные, шак, например, «Барышня-крестьянка», тяготеют к созданию шекого идеального образа-символа. Рассказываемая история пред- ставляет для Пушкина самостоятельную реальность, независимую от реальности персонажей и обстановки. И персонажи, освещенные все одинаково ровно (у Пушкина нет теней, ни тех, что любовно накладывает художник, ни тех, что привносят чувство или мораль; всё в равной степени достойно описания и в одном и том же тоне), напоминают порой заведенные механизмы. Пушкин стоит над ними и над их похождениями. Он лишь смотрит, куда ведет их судьба. Он выжидает и, выждав, сближает две картины, выхваченные из их жизни. И почти всякий раз такое сопоставление рождает чувство глубокой абсурдности бытия.

Человеку оскорбленному удается смирить свои чувства, но отныне он живет лишь для чудовищной мести; когда наконец он может отомстить, месть становится ненужной и бессмысленной («Выстрел»). Вся жизнь другого заключена в карте, на которую он должен поставить; ради нее он интриговал, предал любовь, стал виновником смерти; наконец он узнает беспроигрышную карту, от которой зависит его судьба; он ставит на нее. «Туз выиграл!» Туз действительно выиграл, но вместо туза у него оказалась другая карта («Пиковая дама»). Дубровский любит Машу, она взывает к его помощи, когда ее должны обвенчать со стариком; нападение, рана: «Вы свободны». Поздно, Маша уже обвенчана.— Иногда Пушкину достаточно просто сравнить несколько картин, как, например, в «Станционном смотрителе».

У Пушкина ппкогда не чувствуется озлобленности. У него нет горечи Гарди или холодной иронии Мериме. Я бы не решился также назвать Пушкина жестоким. Он показывает слабости своих, героев, рисует их ребячливыми и пылкими, делает их игрушкой в руках судьбы, случайности и страстей, по в этом нет ни сатиры, пи жалости. Для него они фигуры на шахматной доске; важна прежде всего партия в целом, повороты фортуны, неисповедимые комбинации игры. Порой в голосе автора слышится смех, это- смех чуть саркастический, иногда, если хотите, безжалостный; это смех человека молодого, возможно и уязвленного, но по натуре своей здорового, одпим словом, такого, как сама жизнь.