Развитие самодержавия в Московском государстве: социальные и политические изменения в Восточной Руси

Черты демократии в Киевском государстве—Автократические тенденции во Вла- димиро-Суздальском княжестве—Исчезновение городских собраний (веча) —Установление наследственного принципа власти в Московской Руси—Триумф самодержавия—Москва и монгольские ханы—Византийские политические идеи в литературе Киевской Руси—Идеологические основы московского самодержавия—Русская церковь—покровительница монархии—От религиозного единения — к единению политическому—Великий князь московский—покровитель православия; новая волна византийской политической мысли достигает Московской Руси — Москва —Третий Рим—Монгольское влияние на развитие самодержавия в Московском государстве—Московские князья отказываются быть наследниками Византии — Различия между византийской и московской автократией—Церковь и цари—Реорганизация московской армии по монгольскому образцу — Государственное управление в Московской Руси; монгольское влияние на суд, византийское — на кодификацию — Введение Иваном III поместной системы военной службы — Города и кре-стьянство в Московском государстве—Иван IV и высшая знать—Мероприятия Ивана IV против аристократии — Опричнина; режим террора—Представление

Ивана IV о самодержавии

В политическом развитии Восточной Руси начиная с XIV в.

В политической организации Киевской Руси было много особенностей, которые, казалось бы, должны были предотвратить возникновение у русских сильного монархического режима. Государство считалось общим родовым наследием династии Рюрика и поэтому, логично, должно было делиться между всеми членами правящего рода. Эта система, естественно, вела к образованию такого количества государств или вотчин (наследственных родовых владений), сколько ветвей насчитывал род Рюриковичей, и затрудняла поддержание государственного единства. Право наследования по старшинству, передававшее высшую власть старейшим членам династии и породившее ротационную систему наследования в уделах, было установлено основателями государства с целью примирения двух фундаментальных принципов: долевого раздела общего наследия между членами династии и государственного единства. Таким образом, угроза раздела Киевского государства на несколько независимых государств была в известной степени снята, но великий князь, глава династии, никогда не мог претендовать на монархическую власть: в делах государственного управления и внешних сношениях он должен был сотрудничать с другими князьями.

Еще один принцип киевской политической системы препятствовал развитию сильной монархической власти. Престол каждого удельного княжества наследовался династически, но такое наследование должно было быть одобрено вечем (народным собранием); оно же делало выбор из соперничающих кандидатов. Князь утверждался или избирался пожизненно — только в Новгороде и Пскове срок его мандата не был определен,— но вече при определенных обстоятельствах могло его и сместить. Церемонии коронации, как на Западе, не было, а при интронизации большую роль играл народ. «Союз» (одиначество) должен был существовать между утвержденным или избранным князем и его подданными, поэтому новые князья обыкновенно заключали с ними особый договор (ряд), которым фиксировали взаимные права и обязанности.

Вече также являлось препятствием для образования абсолютистского режима.

Происхождение и роль русской аристократии также сильно отличались от западноевропейской. Сословие знати медленно развивалось из военных соратников князей, первоначально скандинавов, составлявших их дружину и живших вместе с ними. Только в XII в. дружинники стали оседать в имениях, даваемых им князьями за службу, и только тогда иноземцы и видные местные землевладельцы сформировали единый класс, члены которого обозначались болгарским словом «бояре». Они занимали различные должности в администрации и были обязаны нести военную службу. Обладали они и опасной привилегией — правом в любое время оставить службу своему князю и по своей воле и даже со своей наследственной собственностью (вотчиной) поступить на службу к любому другому.

Бояре были также членами княжеского совета—думы. Однако между устройством княжеской думы и сходными институтами на Западе опять-таки имелась заметная разница. Князь сам избирал своих советников не только из числа бояр, но и духовенства и городских старейшин, представлявших население. В общем, дума состояла из очень ограниченного числа советников, но ее состав менялся, когда князь приезжал в какую-нибудь местность своего княжества, потому что в таких случаях обычно держался совет с боярами — местными землевладельцами или занятыми в местной администрации, а также с местными духовенством и старейшинами. С членами думы держали совет по всем вопросам, касающимся деятельности князей (международные отношения, внутренние дела, суд, право, военные дела).

Все это показывает, что сословная система, характерная для западноевропейского средневекового общества, так и не получила развития в Киеве. Кроме бояр и горожан — торговцев и ремесленников, существовал и класс свободных крестьян.

Таковы были основные препятствия для образования на Руси сильного монархического абсолютистского режима, и только волей судьбы создались условия, устранившие эти препятствия.

Процветание Киевского государства основывалось на оживленном торговом обмене между Черноморским побережьем, Византией, внутренними областями Руси и странами Центральной и Западной Европы. Основными факторами экономической и политической жизни государства были города и горожане, на вечах доминировало богатое купечество. Упадок международной торговли в результате захвата современной южной России куманами (половцами), отрезавшими Киев от морских путей, естественно, понизил роль веча, но урезать его прочно укоренившиеся привилегии было нелегко.

Это было возможно только в новых городах, основанных князьями на вновь колонизуемых землях. Такова была сознательно проводившаяся политика правителей нового Владимиро-Суздальского княжества, возникшего в треугольнике, образуемом Волгой на севере и Окой на юго-востоке. Такие города, как основанные переселенцами из Новгорода Владимир и Суздаль, конечно, имели вече, ревниво наблюдавшее за сохранением своих прерогатив. Однако в пренебрежение этим древним институтом1 суздальские князья в основанных ими городах учреждали собственные должностные институ-ты. Наиболее энергичным из этих князей был Андрей Боголюбский. Поскольку суздальское вече ему мешало, он перенес свою резиденцию в новый город Владимир2. Но за свою бескомпромиссную и деспотическую политику, слишком еще непривычную для русских в то время, ему пришлось заплатить жизнью (1175 )3.

Брат и преемник Андрея, Всеволод Большое Гнездо, несмотря на сильную оппозицию, продолжал утверждать свою власть над боярами и городами.

Суздальские князья были первыми, кто предпринял успешное наступление на мощное влияние веча в русской политической жизни. Хотя кое-где вече и пережило монгольское нашествие, в течение второй половины монгольского периода его значение неуклонно сокращалось, чему способствовали существенные перемены в экономической и социальной жизни.

С другой стороны, князья должны были получать подтверждение своей власти от ханов Золотой Орды. Они должны были лично являться к хану, чтобы получить утверждающую грамоту, так называемый ярлык. Поскольку основным источником их власти была ханская воля, они могли пренебрегать голосом веча, так что во второй половине монгольского периода русской истории вечевые колокола, созывавшие прежде горожан на собрания, умолкли. Только в Новгороде, Пскове и некоторое время в Вязьме вече продолжало сущест-вовать и играть важную конституционную роль. С упадком веча из политической жизни Руси исчез существенный демократический элемент и перестало существовать одно из наиболее труднопреодолимых препятствий к установлению самодержавного режима. Пределы княжеской власти теперь могли устанавливать только привилегированные бояре и монгольские ханы. Такова была политическая ситуация в Восточной Руси к началу периода возвышения Москвы5.

С киевских времен сохранялся еще один обычай, который мог серьезно угрожать росту и процветанию нового Московского княжества: традиция раздела родового наследия между всеми наследниками. Как было сказано выше, Иван Калита разделил свое княжество между тремя сыновьями, женой и дочерьми. В то же время он сделал робкую попытку обеспечить его единство, установив в своем завещании, что три его сына должны править в Москве совместно под руководством старшего из братьев — Симеона (1341—1353) .

Судьба была на стороне Москвы. Симеон, его сыновья и брат Андрей пали жертвами эпидемии, и единственный выживший отпрыск династии, Иван II (1353—1359), стал единственным московским правителем . Благодаря счастливому случаю родовое наследие не было разделено между многочисленными наследниками, и за правило стал приниматься принцип первородства — передача княжества от отца к старшему сыну. Стойкость, с которой бояре и митрополит Алексей защищали права девятилетнего племянника Ивана I, Дмитрия Донского, ясно показывает, насколько твердо в Москве утвердился монархический принцип. Дмитрий также способствовал утверждению нового обычая, воздержавшись от раздела домена между детьми и оставив основную долю своему старшему сыну, Василию I. Конечная победа, одержанная Василием II в братоубийственной борьбе за наследие Василия I 6, ознаменовала полный отказ от древнерусского порядка наследования титула великого князя и триумф принципа, названного современниками «отчина и дедина». Так в Москве был прочно установлен один из основных постулатов монархического строя. Другой принцип был провозглашен Василием II в договоре с великим князем тверским: принцип божественного права, который был окончательно установлен Иваном III в 1488 г. в ответ на предложение королевского титула, сделанное послом императора Фридриха III. Иван III заявил, что он, милостью Божьей, является государем на своей земле изначала, от первых своих прародите- лей7, и поставление имеет от Бога, как и его прародители, и никакого иного поставления не хочет.

При Иване III в 1480 г. было достигнуто окончательное освобождение Московской Руси от монгольского ига. Таким образом, навеки было ликвидировано главное ограничение власти московских великих князей, и Иван III был в полном праве считать себя монархом, ответственным за свои деяния только перед Богом.

Неудивительно, что Иван III стал пользоваться титулом царь в дипломатической практике и вести себя как настоящий автократор — самодержец, ни перед кем на земле не ответственный за свои действия. Он все еще обсуждал различные проекты с боярами, но как только решение было принято, добивался полного подчинения, сурово, в том числе применяя пытки, карая любое неповиновение. Новый пик самовластия приходится на правление Василия III. Он принимал решения без совета с боярами в думе, отвергал вмешательство или советы митрополита и без колебаний подавлял любую оппозицию своей внутренней или международной политике. Отчет барона Сигизмунда Герберштейна о посольстве к великому князю представляет данное современником описание самодержавного режима, установленного Василием III. Вот что он пишет о московской автократии:

«Свою власть он применяет к духовным так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно по своей воле жизнью и имуществом каждого из советников, которые есть у него; ни один не является столь значительным, чтобы осмелиться разногласить с ним или дать ему отпор в каком-нибудь деле. Они прямо заявляют, что воля государя есть воля Божья и что бы ни сделал государь, он делает это по воле Божьей. Поэтому также они именуют его ключником... и постельничим... Божьим и вообще веруют, что он — свершитель Божественной воли. Поэтому и сам государь, когда к нему обращаются с просьбами о каком-нибудь пленном или по другому важному делу, обычно отвечает: „Бог даст, освободится". Равным образом, если кто-нибудь спрашивает о каком-либо неверном или сомнительном деле, то обыкновенно получает ответ: „Про то ведает Бог да великий государь"» .

Оставался, однако, лишь один и последний элемент политической структуры, унаследованной Московским государством от Киевской Руси, который мог бы представить опасность для самодержав-ной власти великого князя — привилегии, которыми пользовался класс бояр. Эту проблему великие князья могли решить только тогда, когда все прочие ограничения их автократии были сняты. Наиболее обременительна для князей была привилегия бояр по своей воле отъезжать на службу к другому князю, и начиная с Дмитрия Донского они всеми способами стремились ее ограничить, в том числе отказывались заключать с боярами или другими князьями соглашения, гарантирующие право бояр на свободу отъезда. Часто, если такие соглашения были заключены, они под разными предлогами нарушались князьями. Осуществление боярами такого права клеймилось как грех перед своим господином, преступное деяние, которое должно быть наказано.

Несмотря на многие поползновения, до Ивана IV великие князья не осмеливались отменить эту привилегию. Иван III, всеми средст-вами препятствовавший осуществлению права отъезда в Московском государстве, требовал его для князей и бояр, желавших оставить службу великому князю литовскому и отъехать в Москву. В результате это право, хоть и не отрицаемое в теории, на практике при Иване III трансформировалось в пожизненное обязательство служить князю. И только Иван IV, предприняв фронтальное наступление на боярские привилегии, зверскими методами разрушил этот старый класс и создал новый класс опричников. Боярам никогда уже не удавалось восстановить свои права, победил абсолютистский автократический режим.

Таковы основные стадии развития московского абсолютизма. Су-ществовали, разумеется, и многие второстепенные причины его ут-верждения. С. Ф. Платонов относит быстрый рост Московского княжества в значительной степени за счет близорукости монгольских ханов, вовремя не обнаруживших, что Москва становится их потенциально самым опасным противником. В этом утверждении есть определенный резон. При пристальном изучении отношений князя Юрия и его брата Ивана Калиты с ханом становится ясно, насколько милость хана Узбека способствовала распространению их власти и помогала в борьбе с Тверью за титул великого князя владимирского. Юрий даже стал шурином хана. С самого начала московские князья придерживались политики мира с ханами и раболепствовали перед ними. Было бы, однако, преувеличением считать, что ханы не были осведомлены об опасности предоставления московским князьям слишком большой власти. Когда Узбек решил отменить в Восточной Руси систему непосредственного сбора дани татарскими сборщиками, он передал этот сбор не только московскому князю, как часто думают, а еще и князьям тверскому, рязанскому и нижегородскому, а также назначил особых чиновников надзирать за четырьмя основными княжествами. Всем четырем князьям был пожалован титул великого князя.

Великое княжество Владимирское было самым большим, оно включало 15 единиц налогообложения, которые назывались тьма. Рязанское княжество было самым маленьким, оно включало две единицы, Тверское и Нижегородское делились на пять единиц каждое. Все это, конечно, усиливало роль московских правителей, которым был пожалован титул великих князей владимирских. Более того, в 1392 г. хан Тохтамыш позволил московскому князю Василию I при-соединить великое княжество Нижегородское, что открыло пути для распространения власти Москвы на другие княжества.

Ростом своей власти и развитием автократической монархии московские князья были обязаны не только милости ханов, но также, причем даже в большей степени, поддержке русской церкви. Как это ни странно звучит, следует признать, что идеологический базис для развития монархии на Руси был заложен церковными писателями киевского периода. Не следует забывать, что деятелей русской церкви наставляли византийские миссионеры и произведения византийской литературы, переведенные на древнеславянский.

Ныне признано, что византийская политическая мысль не знала никакой иной политической системы, кроме монархии, и одобряла только монархическое правление. Поскольку киевская политическая система включала столько черт демократии, считалось, что она никогда не испытывала влияния византийских политических идей и они даже были неизвестны в Киеве.

Действительно, в ранний период древнерусской литературы не появилось ни одного трактата о царском сане или об отношениях между правителями и церковью, столь многочисленных в средневековых западноевропейских литературах. И тем не менее, жители и правители Киевского государства имели достаточно возможностей для того, чтобы познакомиться и испытать влияние основных принципов византийской политической мысли8.

Начиная с XI в. деятели русской церкви, правители и бояре уже имели славянские переводы византийских сборников канонического права — Синагоге (Собрания) Иоанна Схоластика и Номоканона Четырнадцати Титулов, а также переводы других византийских руководств — Эклоги и Прохирона. Эти важные памятники содержали многие новеллы императора Юстиниана, каноны соборов, обращения императоров к отцам вселенских соборов и другие документы, отражающие византийские идеи о власти правителя. Эти сочинения были дополнены переводами греческих Отцов церкви, византийских хронистов и собраниями изречений, приписываемых греческим философам и Отцам церкви (некоторые из них пропитаны духом греческой, эллинистической и византийской, политической мысли). Самым значительным из них был греческий сборник Пчела, переведенный на славянский язык в Киеве в XII в., содержащий длинную главу «О власти и о княжении».

В этих сочинениях интеллектуалы Руси могли найти все базовые идеи византийской политической мысли: божественное происхождение царства и священства, необходимость тесного сотрудничества — симфонии — между этими двумя важнейшими факторами обществен-ной жизни, долг правителя обеспечивать гармонию между духовными и светскими властями и его право и даже обязанность надзирать над церковью, поскольку он является представителем Бога на земле. Некоторые из этих идей рассыпаны в оригинальных писаниях ряда киевских авторов9, но при этом они, несомненно, восходят в византийской литературе.

Естественно поэтому, что некоторыми чертами своей политической структуры средневековая Русь должна была быть обязана византийскому образцу: с учетом этого легче понять отношения русских князей и византийских императоров. Русские приняли доминантную идею политической теории Византии: константинопольский император является представителем Бога на земле, верховным законодателем для христиан и высшим земным авторитетом, подчиняться которому надлежит всем христианам в вопросах, касающихся сообщества христианских народов. Вплоть до первой половины XV в. это особое положение византийского императора признавалось в Московском государстве. В отношениях русских князей к византийскому императору не было ничего, напоминающего западноевропейский феодальный вассалитет.

Отношения между церковью и государством в Киевской и Московской Руси также строились по византийской модели. Сохранение гармоничных отношений между священством и царством являлось одним из главных принципов политической философии Византии, что особенно четко выражено в шестой новелле императора Юсти- ниана10. Этот принцип стал ведущим для политического и религиозного развития Руси в течение многих столетий, в этом же кроется и объяснение того, почему иерархи русской церкви считали своей первостепенной задачей поддержание добрых отношений с князьями. Они так поступали не столько из раболепства, как часто утверждают, сколько потому, что это был принцип, унаследованный от материнской византийской церкви. Перенося прерогативы византийского императора в отношении церкви на собственных князей, русское духовенство с готовностью принимало и княжеское попечение и законодательство в церковных делах11.

Естественно, что русская церковь, вслед за византийской, одобряла единоличное правление. Это невысказанное предпочтение монархии и автократии являлось субстратом политологических спекуляций даже в киевский период. Это же предпочтение способствовало первым попыткам суздальских князей установить автократический режим в собственном княжестве12, а позднее московским правителям — монархическую автократию.

С учетом всего этого понятно, почему митрополиты перенесли свой престол из Киева во Владимир, а затем в Москву, когда их князья начали добиваться гегемонии над Русью13, почему митрополит Алексей стремился обеспечить юному Дмитрию Донскому московский престол и великокняжеский титул, почему св. Сергий Радонежский благословил Дмитрия, выступившего против татарских полчищ Мамая. Его победа на Куликовом поле стала символом национального возрождения Руси — с благословения церкви и под главенством Москвы.

Идея единства и неделимости русской церкви, воплощенной в киевском митрополите, являлась другим важным фактором, откры-вавшим путь к установлению гегемонии Москвы над всей Русью. Эту идею упорно защищали константинопольские императоры и патриархи, назначавшие или, по крайней мере, утверждавшие митрополитов. Византия долгое время противостояла попыткам учредить на Руси еще одну митрополичью кафедру, и только угроза того, что православные подданные Литовского государства и Галицкой земли подпадут под власть Рима, вынудила ее уступить Ольгерду и Казимиру IV14. Таким образом, в критический момент константинопольская церковь оказала Руси, и особенно московской патриархии, знаменательную помощь.

Принцип религиозного единства Руси стал руководящим для политики Москвы, его важность осознавалась уже Иваном Калитой, который стал именовать себя великим князем владимирским и всея Руси, когда митрополит учредил свою резиденцию в Москве. Этим же принципом руководствовались Василий II, Иван III, Василий III и Иван IV, безжалостно присоединяя независимые княжества в ходе «собирания русских земель», в победоносной борьбе с Тверью и Новгородской и Псковской республиками, а также отражая натиск Литвы, стремившейся реализовать тот же идеал собирания русских земель вокруг Вильнюса. Уния Литвы с Польшей и обращение ее в католичество трансформировали политическое соперничество в религиозную борьбу, защиту русского православия от «еретического» Запада. К несчастью, эта политическая и религиозная вражда воздвигла вокруг Московской Руси стену недоверия и сделала изоляцию от Западной Европы, углублявшуюся в период монгольского владычества, почти непроницаемой.

В этой обстановке ряд событий, явившихся фатальными для развития Московской Руси, оказал серьезное воздействие на становление в ней самодержавия. Отвергнув унию, заключенную греками на Флорентийском соборе (1439), и разорвав отношения с Константинополем, обвиненным в постыдном предательстве православной веры, Василий II заговорил языком византийских императоров, объявив себя защитником истинного православия. Захват Константинополя турками в 1453 г., расцененный в Москве как Божья кара за «отступничество» от православия, усилил позиции московских князей в глазах русской православной церкви.

Более того, брак Ивана III с Зоей (Софьей) Палеолог, племянницей последнего византийского императора Константина XI, был многими в Москве воспринят как своего рода юридическая санкция представления о том, что Московская Русь является политической и религиозной наследницей Византии.

Русское духовенство, следуя традиции своих киевских предшест-венников, в собственных интересах значительно способствовало развитию этой новой идеологии. Раз Москва наследует Константинополю, митрополит московский может считать себя самостоятельным, а также хранителем и толкователем истинной православной веры, которую призвана защищать новая наследница Византии. В связи с этим в XV в. новая волна византийской политической мысли достигла Москвы, значительно усилив тот византийский идеологический субстрат, который сохранялся со времен Киевской Руси.

Так, например, в 1492 г. митрополит Зосима на византийский манер назвал15 великого князя государем и самодержцем всея Руси, «новым царем Константином новому граду Константину — Москве». Геннадий, ученый архиепископ новгородский, внес свой вклад в развитие этой идеологемы, сопоставив нового московского «царя» с византийским императором. Возможно, в византийских сочинениях он искал дальнейших обоснований для пропаганды этой идеи: в одном из его писем содержится просьба о копии послания константинопольского патриарха Фотия Борису-Михаилу Болгарскому, являющегося своего рода политологическим трактатом.

Волоцкий игумен Иосиф Санин еще более систематичен в своих толкованиях. В византийском стиле он рассуждает о небесном царстве, отражением которого является царство земное, и развивает ви-зантийскую доктрину, утверждая, что властью своей государь подобен «вышнему Богу» и «не напрасно носит он меч, ибо служитель Бога — гневный отмститель творящему зло» . Имеется у Иосифа, когда он описывает царя, осиянного Божественным светом, и намек на солнечную символику, столь обычную в греческих сочинениях о царстве. Власть царя, хотя и подлежит закону, в том числе каноническому праву, является неограниченной, и каждый, в том числе церковь, должен повиноваться ей. Иосиф верит в священный характер власти правителя и присваивает царю святительский чин. Церковь выше мирского государства, но она подлежит величию царской власти; царь имеет право назначать епископов и надзирать над ними.

Доктрина Иосифа была развита его учеником митрополитом Даниилом, поставленным Иваном III без церковного собора. Соединив понятия духовной и мирской властей, он вручил ту и другую царю, назначенному свыше, и, следуя примеру своего учителя, предоставил ему право казнить еретиков и врагов церкви.

Иосиф был учеником Пафнутия, игумена Боровского монастыря, известного своей верностью Москве и ее правителям. Пафнутий воспитал новое поколение русского духовенства, проникнутое этим духом и развивающее представление о Божественном установлении московской монархии.

Таким образом очевидно, что поддержка духовенством самодержавной власти московского царя питалась идеями, пришедшими из Византии. В этот период византийская политическая литература была широко распространена на Руси. Так, греческое «Поучение» диакона Агапита (VI в.) об императорской власти сохранилось в старославянском переводе XV или XVI в.16 В этот же период были переведены приписываемые Василию I Македонянину «Поучительные главы», адресованные его сыну Льву VI. В русском переводе XVII в. сохранились сочинения другого византийского политического мыслителя, Симеона Солунского. В русском сборнике XV в. содержится греческий трактат об императорской власти, русский перевод которого не обнаружен. Вероятно, послание о царстве патриарха Фотия Борису Болгарскому, как и трактат о царстве Феофилакта Болгарского (XII в.), прежде неизвестные на Руси, должны были быть переведены в это время. Все это показывает, что в эпоху политической трансформации Руси в XV—XVI вв. изучение византийской политической литературы происходило особенно интенсивно.

В этой атмосфере и родилась концепция Москвы как Третьего Рима. Видимо, этой идеей был вдохновлен автор Хронографа Русского редакции 1512 г., основывающийся на болгарском переводе греческой Хроники Константина Манассии. В конце своего труда, после описания падения Константинополя, он восклицает, что «все- силный Господь погребеную, яко в пепеле, искру благочестиа во тме злочестивых властей въжжетъ зело и попалить Измаилтъ злочести- выхъ царства, якоже терние, и просветитъ свет благочестиа и паки возставитъ благочестие и царя православныа... Сиа оубо вся благо- честиваа царствиа.безбожнии Турци поплениша..., наша же Роси- ская земля, Божиею милостию.растетъ и младееть и возвышается, ейже, Христе милостивый, дажь расти и младети и разширятися и до скончаниа века» .

Видения, описанные в IV книге Ездры (IV Ездра 12:23), переведенной в это время на церковнославянский, и пророчества Даниила (Дан. 7:19) о последних царствах способствовали дальнейшему развитию идеи, отчетливо сформулированной псковским монахом Фи- лофеем в посланиях к Михаилу Григорьевичу Мисюрю Мунехину, Василию III и Ивану IV . Василию III он пишет: «Все православные царства христианской веры сошлись в едином твоем царстве: один ты во всей поднебесной христианам царь» . Филофей объясняет, что Русское царство сменяет царства Рима и Константинополя, что Римское царство должно длиться до конца мира («Ромейское царство неразрушимо») и что Московское царство как его наследник будет последним царством, после которого наступит вечное Божье царство Иисуса Христа. Наступает новая эра — эра Третьего и последнего Рима. В послании великому князю Ивану Васильевичу Филофей в том же духе толкует Апокалипсис Иоанна Богослова (12: 1—11)17.

Несмотря на усилия части московского духовенства византинизи- ровать новый политический строй Москвы, новые самодержцы не смогли усвоить все идеи, выдвигавшиеся интеллектуалами, и выказывали мало энтузиазма в отношении нового византийского наследия. Еще до того, как эта волна византийской политической мысли заполонила Московскую Русь, великие князья испытали действенность другой автократии — автократии монгольских ханов. При Чингисхане монголы стали владыками территории от Китая до Черного моря и Днепра. Унаследовав политические системы покорен-ных земель, они преобразовали их в безжалостное и деспотическое самодержавие.

Конечно, воздействие, оказывавшееся монголами на Московскую Русь, не следует преувеличивать. Русские и монголы почти не смешивались. Монголы не селились на землях покоренных народов, не было и особого общения между властителями и их подданными. Русские колонисты достигли монгольских территорий на средней и нижней Волге только в XVI в. после того, как Казанское и Астраханское ханства были сокрушены Иваном IV. Но даже и тогда религиозная и культурная рознь препятствовала более тесным связям между двумя расами. Правда, в определенной степени произошла тата- ризация русской знати. Многие русские князья женились на татарках, а когда власть татар стала клониться к упадку, особенно со времен Василия II, многочисленные татарские знатные роды поступали на службу к великим князьям и русифицировались. В XVII в. в Московском государстве насчитывалось 156 знатных родов татарского происхождения18. Приток знати, привыкшей к абсолютистскому режиму, видимо, немало способствовал автократической политике московских князей. Существовал, однако, и значительный приток не знавшего самодержавия дворянства из Польско-Литовского государства и Западной Европы19.

Хотя в плане идеологии никакого прямого заимствования от монголов быть не могло, нет сомнения, что политическая и социальная система и самодержавный абсолютизм монголов оказали глубокое воздействие на развитие Восточной Руси. Нельзя себе представить, чтобы русские князья, убеждавшиеся во время посещений ханской ставки в действенности монгольского строя, не попытались подражать примеру своих суверенов. В этом отношении очень существен тот факт, что после крушения Монгольской империи московские правители считали себя наследниками ханов, и нельзя отрицать монгольского влияния на развитие административной, военной, финансовой, фискальной и правовой систем Руси.

Все это также объясняет, почему упомянутые выше предложения считать себя наследниками Византии, сделанные Ивану III и Василию III папой Павлом II, императором Максимилианом I и великим магистром Тевтонского ордена, не впечатлили московских правителей. Их интересовало только одно родовое наследие — русские княжества, оказавшиеся под властью Польско-Литовского государства. Борьба за это наследие всегда была для них на первом месте, а турки воспринимались прежде всего как враги их соперников20. Есть и другие важные аспекты развития московского самодержавия до и при Иване IV, значительно отличающиеся от византийской политической теории и показывающие, что русское духовенство совсем не настолько, как это иногда считается, преуспело в своих стремлениях византинизировать русскую автократию; имеются и веские указания на то, что русские церковные теоретики того времени не понимали всего значения византийских представлений о царстве. Распространявшаяся ими идея, что Москва стала Третьим Римом, не столько предполагает, что Москва стала наследницей Византии, сколько то, что она сменила Византию, предавшую свою миссию и потому покаранную Богом.

Византийский император считался главой всех православных христиан. Эта идея, очевидно, подразумевается в некоторых декларациях церковных теоретиков, византинизировавших московское самодержавие. Обстоятельства, однако, помешали московским великим князьям в полной мере принять византийскую интерпретацию императорской власти. Приняв Флорентийскую унию, греки отпали от православия. Истинное православие сохранилось только в Московском государстве, и великий князь является его защитником. Идея, что он должен стать главой и защитником всех православных, включая греков и балканских славян, не приходила в голову московским правителям.

Чужда была московским самовластцам и византийская концепция о возвышенном положении императора. Изучая дипломатическую переписку Ивана III, удивляешься, что он стремился всего лишь доказать западным правителям, что он равен им21. Это особенно ясно из ответов, данных в 1488 и 1489 гг. Иваном III и его дипломатическим агентом Федором Курицыным послу императора Фридриха III. Иван III даже не употребляет титул «царь» как соответствие императорскому титулу. Все, что он хочет доказать, это то, что он независимый правитель, получивший власть, как и его прародители, от Бога. Когда он говорит, что у его прародителей были хорошие отношения с ромейскими императорами в Константинополе, здесь, кажется, подразумевается, что московские правители равны в своем достоинстве с константинопольскими императорами. Конечно, это противоречит византийской теории, что император является всеобщим властителем и представителем Бога на земле и что все христианские правители, так или иначе, являются его вассалами или зависимыми от него сыновьями или братьями22.

Стремление показать, что московские правители унаследовали свои права от прародителей и равны правителям Запада, еще четче формулируется в той политической литературе, что была популярна при Иване IV. Легенда о том, что киевский князь Владимир Мономах (1113—1125) получил инсигнии от императора Константина Мономаха (1042—1054), была сочинена, чтобы доказать славное происхождение московских князей и древность их власти. Здесь автор легенды опять-таки представляет русского правителя равным константинопольскому императору. Но византийского происхождения для московских самодержцев было недостаточно: легендарная генеалогия династии Рюрика восходит к римскому императору Августу, о котором говорится, что он был владыкой всего мира, а когда разделил свое царство, то отдал его северо-восточную часть своему брату Прусу, предку Рюрика.

Московские правители даже не стремились обеспечить себе царский титул. Иван III особо подчеркивал, что он является великим государем всея Руси, употребляя это слово как синоним термина властитель (сюзерен)23. Только дипломатические контакты с западноевропейскими правителями, особенно с императорами Священной Римской империи, вынуждали правителей Руси к поискам титула, который бы адекватно выразил их власть и положение равных правителям империи. Защищая перед польским двором свои притязания на царский титул, Иван IV не только апеллирует к легендарным традициям Мономаха и Пруса, но и подчеркивает тот факт, что он является владыкой татарских Казанского и Астраханского ханств, правители которых имели право называться царями. И вновь его аргументация не содержит никаких признаков осознания им византийского наследия24.

Данное Иваном IV определение своего самовластия иллюстрирует разницу между московской и византийской концепциями автократии. Иван так определяет власть царя: «Русские. самодержцы изначала сами владеют своим государством», обладая «властью, данной. от Бога», дело царя — «заботиться о телах и душах многих людей» . Любой византийский политический теоретик согласился бы с этой дефиницией, но он же усомнился бы, прочитав некоторые пассажи из переписки Ивана с бывшим «канцлером» князем Курбским , оставившим службу и бежавшим в Литву. Здесь Иван IV несколько раз подчеркивает, что власть царя является абсолютной и покорность его подданных не имеет пределов. Даже если царь повелит что-либо беззаконное или греховное, они должны исполнить это, потому что такова воля Господа. Они должны уповать на Божий суд, который однажды вознаградит их за те несправедливости, что они претерпели на земле. Только в одном случае надлежит подданным не повиноваться царю: если он повелит им что-либо противное истинной вере.

Развитие отношений между церковью и государством демонстрирует рост влияния московских правителей на церковные дела. Поскольку духовенство способствовало росту московской автократии, существовала возможность компромисса между царским самодержавием и церковью на основе древнего и традиционного в русской жизни представления о гармонии между мирской и духовной властями. В Московском государстве существовало движение, руководи-мое Нилом Сорским и его учениками, ставившее задачей реформу русского монашества. Его последователи интересовались только духовным и отвергали милости и богатые пожертвования. В том, что касалось отношений между церковью и государством, они выступали против тесного сотрудничества со светскими властями, считая достаточным древний обычай гармонии священства и царства.

Иван III, нуждаясь в новых землях для своих бояр, благоволил идеям реформаторов, но против них выступали сторонники другого церковного течения, возглавлявшегося Иосифом Саниным, игуменом Волоцкого монастыря, защищавшего более тесные отношения со светской властью в борьбе против еретического движения «жи- довствующих», обличавшего официальную церковь и ее богатства. Ситуацию осложняли интриги в великокняжеской семье. Иосиф поддерживал жену Ивана Софью и ее сына Василия против снохи Ивана Елены и ее сына Дмитрия. Когда Софья вернула расположе-ние Ивана и обеспечила наследование за своим сыном, Иосиф и его сторонники торжествовали победу. Будучи самовластцем в собственном монастыре, Иосиф был наиболее ярым сторонником царской автократии и, более того, учил, что иерархи церкви должны также служить и государству. Триумф иосифлян был упрочен, когда митрополит Даниил, верный ученик Иосифа, из государственных соображений расторг, несмотря на оппозицию партии реформаторов, брак Василия III с бесплодной Соломонией Сабуровой и благословил его союз с княжной Еленой Глинской, родившей Василию III двух сыновей.

Для реформаторов это было гибельно: последних из них затравили по наущению иосифлян. Всякая надежда на достойный компромисс между церковью и государством исчезла. Благодаря раболепству иосифлян царская автократия даже предъявила права на прямое вмешательство в церковные дела. Все это помогает объяснить крайние взгляды на самовластие Ивана IV, получившего политическое образование от митрополита Макария, убежденного иосифлянина.

Одновременно с медленной трансформацией политической системы Восточной Руси важные изменения наблюдались в управлении государством и в общественной жизни. Многие из этих изменений восходили к монгольскому образцу. Наиболее глубокое преобразование древних киевских институтов под монгольским влиянием происходило в сфере военной организации. В Киевской Руси основой войска великого князя были его дружина из старших бояр, младшие бояре, называвшиеся детьми боярскими , и городское ополчение во главе с тысяцким. Сельское население не было обязано военной службой. Монголы установили систему всеобщей повинности. Поскольку города утратили свое былое значение в жизни общества, должность

г

тысяцкого, главы городского ополчения, была ликвидирована**.

У великих князей сохранилась только их дружина, к которой добавились служилые люди, обязанные военной службой, которых называли, на монгольский манер, двор. Все вместе это и составляло военную мощь великого князя25. Двор, таким образом, отличался от бояр, и старый термин дружина вышел из употребления. После освобождения от монголов великие князья сохранили свой военный двор наряду со всеобщей военной повинностью и продолжали по монгольскому образцу делить войско на пять полков. Московское войско восприняло монгольскую тактику и сохраняло монгольское вооружение, к которому добавилось огнестрельное оружие. Пушки, возможно, были заимствованы из Чехии, а ружья — из Персии и Индии через посредство волжских булгар. Реорганизация московской армии по монгольскому образцу обеспечила новых самодержцев значительной военной мощью, с которой не могли состязаться современные им западноевропейские правители.

Московские правители сохранили и другой монгольский институт, неизвестный тогдашней Западной Европе,— почтовую службу, позволявшую им удерживать под контролем отдаленные области и получать оттуда и с границы регулярную информацию. Иван III рас-ширил почтовую службу, построив новые дороги и почтовые станции, называвшиеся на монгольский манер ямами. Почтовая служба, которой очень восхищался С. Герберштейн, оказалась чрезвычайно полезна во время военных кампаний Ивана IV.

Изменения в системе управления Московским государством часто совершались под монгольским влиянием. Великие князья сохранили монгольскую систему налогового обложения, к которой привыкло население и которая доказала свою высокую эффективность. Судебные пошлины составляли еще один источник великокняжеских доходов. В городах суд вершили наместники, а в сельской местности — возглавлявшие данную область волостели, назначавшиеся великим князем и отвечавшие, соответственно, за общее управление городами и сельскими районами. Этим чиновникам дозволялось удерживать часть судебных пошлин, а вместо жалования — «кормиться» со своей местности. Система кормлений существовала уже в киевский период, но полное развитие получила в Московском государстве. Назначались на эти должности лишь на короткий срок из-за опасности злоупотреблений, которыми была чревата вся система.

Помимо администрации государственных чиновников в Московском государстве существовала и манориальная администрация, которой подлежали земли великого князя, бояр и церкви. В этом отношении московская административная система была сходна с запад-ноевропейской. Центром великокняжеской администрации был ве-ликокняжеский двор, главным должностным лицом которого был дворский (дворецкий). Он также являлся судьей и управителем над на-селением великокняжеского домена. Особыми административными подразделениями руководили специальные чиновники, путники, от-ветственные непосредственно перед великим князем; наградой им служила часть дохода, приносившегося руководимой ими отраслью великокняжеского хозяйства.

Изменения под монгольским влиянием претерпела и судебная система. Телесные наказания и смертная казнь, неизвестные в Киевской Руси , но применявшиеся монголами, получили распространение в Московском государстве, равно как и пытки, к которым широко прибегали и в Западной Европе. Определенные влияния можно видеть также в уголовном праве и судебном разбирательстве, но не в самой судебной организации, в основе своей той же, что и в киевский период.

В административных реформах Ивана III помимо монгольского влияния усматриваются и древние византийские традиции, особенно это касается попытки кодификации русских законов. В 1497 г. великий князь обнародовал Судебник, составленный его «секретарем» Владимиром Гусевым и другими. Он основывается на своде законов Киевской Руси Русской Правде и других собраниях русского местного права и обычаев, включает кроме процедурных вопросов уголовное и гражданское законодательство. Интерес к правовым проблемам показывает, что московские законники не забыли правовые принципы, актуальные, благодаря переводам византийского канонического и гражданского права, в Киевской Руси.

При Иване IV в 1550 г. этот Судебник был заменен другим сводом —Царским Судебником, завершившим и расширившим свод Ивана III. Ко второму судебнику примыкает важное дополнение в области канонического права, называемое Стоглав,— собрание из ста глав о церковных правовых обычаях. Его составление было инициировано Иваном IV, в 1551 г. созвавшим собор русской церкви, перед которым были поставлены вопросы по различным церковным проблемам. Ответы, данные иерархами, и составили Стоглав.

В Московском государстве во время и после ордынского господства происходили и важные социальные изменения. В ряды бояр влился новый класс, князья Рюриковичи и Гедиминовичи, княжения и земли которых были присоединены Москвой (или находились под угрозой такого присоединения) и которые предпочли отказаться от своих суверенных прав (с компенсацией или без нее) в пользу великого князя и поступить к нему на службу. Некоторые татарские князья, часто называвшиеся царями и царевичами, поскольку они принадлежали к династиям, правившим в Казанском и Сибирском ханствах, тоже стали вассалами московского царя. Хотя их ранг был выше боярского, они не имели права по своей воле оставить великокняжескую службу. Этот разряд князей начал расти в XIV в. и полностью развился к середине XVI в.

Вассальные князья получали административные и военные должности, аналогичные тем, которые занимали бояре. Хотя и менее свободные, чем бояре, политически, они занимали более высокое положение на общественной лестнице и чрезвычайно стремились сохра-нить свой статус. Царям приходилось вести генеалогический «указатель» всех княжеских и боярских родов с детальными указаниями должностей, отправлявшихся их предками, причем своих советников и высших должностных лиц они должны были избирать в соответствии с этим сложным порядком старшинства, получившим название местничество. Ни князь, ни боярин не согласился бы на положение ниже того, которое, он считал, соответствовало его общественному рангу. Царь, в свою очередь, должен был выбирать новых членов в Боярскую думу из высшего слоя князей и бояр. Вскоре термин боярин приобрел новое значение — высшего думного чина. Второй по старшинству чин составляли окольничие — люди из царского окружения, придворные.

Два низших разряда московских служилых людей составляли слуги вольные и обязанные службой; последние находились под юрисдикцией дворского и назывались слуги под дворским. Часто это были отпрыски обедневших боярских родов, изначально называвшиеся детьми боярскими. Обеим категориям великокняжеских слуг давались небольшие родовые имения. В войске вольные слуги обычно занимали младшие командные должности. Слуги под дворским служили в личном войске великого князя (дворе), участвовали в управлении дворцовым хозяйством, несли различные придворные должности. Многие из них служили при дворах князей до того, как те силой обстоятельств были вынуждены поступить на великокняжескую службу. Великие князья привечали их, нуждаясь во все большем количестве новых надежных кадров для гарнизонной службы в укрепленных городах и вновь присоединенных землях: слуги и составляли этот надежный элемент, который в случае необходимости можно было легко мобилизовать. Лишь очень немногие из детей боярских и дворян могли подняться в высший слой служилых людей и стать окольничими или даже членами Боярской думы .

Практика жалования дворянам имений для их содержания стала основой еще одного важного социального института, учрежденного Иваном III,— поместья2б. После завоевания Новгорода в 1478 г. Иван III конфисковал и расчленил родовые владения покоренных новгородских бояр, раздав их средним и младшим командным чинам своей армии. Лишенные собственности бояре получили земли поблизости от Москвы. Новые землевладельцы стали называться помещики. Как правило, они не имели других средств к существованию и сохраняли свое поместье, только пока могли верно и добросовестно нести военную службу. Создав военные держания, Иван III не только сломил власть старой знати на покоренной территории, но и создал наиболее надежный род войск, призванный поддерживать центральное правительство. Сыновья помещиков в возрасте 15 лет должны были поступать на военную службу; их земельный надел увеличивался, только если пожалования их отцов были слишком малы для поддержания их существования. Таким образом, Иван III создал новый военный класс на основе особой системы хозяйства — поместной системы. В течение трех последующих столетий она составляла прочную основу военной организации России. Нигде в Европе манориальная система не имела такого успеха. Введение этой системы, усовершенствованной в XVI в., позволило правительству унифицировать фиск и посылать этих воинов-землевладельцев, находившихся под постоянным административным и хозяйственным контролем, в любую часть страны, на любую границу, где мир был под угрозой. Только турецкая система тимаров, дававшихся спахиям, может быть сравнима с московской поместной системой27.

В XVI в. придворные — дворяне (дворянство) обрели более высокое положение. Царь создал третий думный чин, в который были допущены дворяне. Эти высшие дворяне, допущенные в верховный царский совет, вскоре стали считаться равными боярам, вплоть до того, что в XVIII в. термин дворянин стал означать любого человека благородного происхождения, а термин боярин вышел из употребления.

Города в Московском государстве так никогда и не смогли вновь обрести ту роль, которую они играли в киевский период. С исчезновением веча пропали и последние следы равностатусного положения горожан. Купцы, делившиеся, в зависимости от благосостояния, на три разряда (гости, гостиная сотня, суконники), были освобождены от податного обложения, но привлекались для службы в финансовой администрации и сбора непрямых налогов. Остальные горожане делились на «середних», имевших лучшее положение в торговле и ремесле, и «молодших» — мелких ремесленников и работников; все они подлежали обременительному налогообложению (тягло). Как правило, они жили вне собственно укрепленного города, в городских поселениях, называвшихся посад .

В монгольский период крестьяне стали называться по-другому: не смерды, как в Киевской Руси, а крестьяне — христиане. Возможно, такое словоупотребление возникло на церковных землях, а потом было распространено на земли царя и знати. В монгольский период крестьяне, селившиеся на церковных землях, были освобождены от уплаты тягла, поскольку церковь была освобождена от налогообложения. Но после освобождения от ордынского ига различие между крестьянами, жившими на церковных землях и на землях знати, исчезло. Поскольку крестьяне поместных земель несли также манори- альные повинности, свободные от этих повинностей крестьяне церковных владений платили более высокие государственные налоги и подати. К середине XVI в. крестьяне, уладив свои расчеты с землевладельцем, обладали еще правом перехода, однако введение поместной системы вскоре выдвинуло проблему обеспечения помещиков, составлявших ядро войска, рабочей силой: это вынудило правительство ограничить право перехода на поместных землях. Такое ограничение, введенное в 1581 г., явилось дурным признаком, ознаменовавшим установление крепостного права, что и было недвусмысленно провозглашено в 1649 г.

Приток такого количества княжеских родов в ряды московских бояр представлял определенную опасность для самовластия великих князей. Представителям высшей знати, привыкшим править в своих бывших княжествах, было нелегко смириться с новым статусом великокняжеских слуг. Заняв высшие государственные посты, они надеялись получить и свою долю власти в управлении. Перед глазами многих из них был пример Польско-Литовского государства, откуда они и выехали, и они, вероятно, надеялись трансформировать московских режим в аристократическую монархию. Иван III и Василий III сочли необходимым принять суровые меры против тех, кто, выполняя свои новые обязанности, вел себя чересчур независимо.

Естественно, опасность возросла в годы малолетства Ивана IV. Его мать Елена Глинская должна была употребить всю свою энергию для защиты прав маленького сына от посягательств высшей знати, стремившейся расширить свое влияние на управление. Ей даже пришлось заключить в тюрьму двух братьев покойного мужа и собственного дядю. После ее безвременной смерти (ходили слухи, что она была отравлена боярами) интриги высшей знати усилились. Юный царь рос в этой отравленной атмосфере, и он никогда не мог забыть дурное обращение с ним князей Шуйских, возглавивших опекунство. В одном из посланий к Курбскому Иван IV с большой горечью вспоминает опыт своего несчастного детства. Он был полон глубокой неприязни и даже ненависти к боярам, демонстрировавшим так мало уважения к юному царю, притом что сам Иван был вполне убежден в самодержавном характере царской власти — концепция, внушенная ему его наставником, митрополитом Макарием.

Реализуя свою политическую программу абсолютной власти, воплощенной в царе-самодержце, ниспосланном Богом и ни с кем эту власть не разделяющем, Иван IV глубоко трансформировал социальный и политический строй Московского государства. Его отрицательное отношение к высшей знати поощрялось низшими ее разрядами, завидовавшими богатым боярам и всегда готовыми поддержать царя в его стремлении сломить власть князей. Один из таких мелких дворян, Иван Пересветов28, в своих сочинениях вдохновлял царя на принятие решительных мер против бояр. Это был искатель приключений, служивший сначала чешскому и польскому королям, а затем ставший ярым сторонником самодержавия. Он страстно описывал злоупотребления бояр, их дурное обращение с крестьянами, утверждая, что только твердая рука царя-самодержца может обуздать их и защитить народ. Видимо, в Московском государстве многие, как и Пересветов, были убеждены, что только царь-автократор может защитить бедных и низших от злоупотреблений богатых и могущественных.

Первые шаги Ивана IV, хотя и обнаруживали антиаристократическую направленность, были умеренными. Прежде всего, он учредил кроме думы личный совет—Избранную раду из небольшого числа знатных людей, в верности которых был уверен,— Курбский был среди них наиболее выдающимся, и представителей более низких слоев (священник Сильвестр и мелкий боярин Адашев) . Позднее антиаристократический настрой молодого правителя обнаружился в его Судебнике и речи при открытии церковного собора 1551 г. Власть бо-яр-наместников была ограничена и частично передана избиравшимся городами и сельскими местностями излюбленным старостам ; система кормлений, порождавшая злоупотребления, была отменена. Было избрано около тысячи представителей низшего боярства, которым были даны земли около столицы; их основной задачей было в любой момент выполнить всякую миссию, возложенную на них царем: это можно расценить как расширение поместной системы.

Новым наступлением на высшую знать явился указ 1556 г., покончивший с привилегией бояр менять сюзерена и распространивший обязанность военной службы и на владельцев наследственных имений—вотчин . Особое негодование высшей знати возбуждала эта «деградация», уравнявшая их с держателями поместий. Кажется, князь Курбский в своем первом после бегства послании Ивану IV имел в виду особенно этот указ29.

Все это, однако, превзошел тот яростный удар против князей и старых боярских родов, которым явилось учреждение (1565) нового класса опричников, людей, избранных царем и полностью ему преданных. Иван IV начал проводить политику опричнины с благословения народа, молившего его, после притворного отречения, вернуться в Москву и править самовластно. Опричники, набранные из дворян и низших слоев знати, были расселены на наследственных землях старых боярских родов в центральных областях государства. Их прежние владельцы частью были безжалостно истреблены, а частью выселены на вновь присоединенные земли в приграничных районах . В глазах царя эта революционная мера была санкционирована идеей высшей самодержавной власти, данной ему Богом, благодаря чему он был абсолютно свободен по своему разумению налагать на любого из подданных какие угодно обязательства перед госу-дарством.

Режим террора, введенный этими страшными переменами, продолжался около двадцати лет. Многие тысячи человек пострадали от бесчинств опричников, многие были безжалостно убиты30. Система опричнины была постепенно распространена на другие части государства, к концу правления Ивана почти половина всех земель была включена в опричнину, а вторая половина, земщина, которой поначалу Иван предоставил нечто вроде автономии, была поставлена под контроль опричников.

Очевидно, что на неистовства Ивана IV вдохновляла исповедовавшаяся им высокая идея автократии. Придерживаясь ее упорно и слепо, он считал своим священным долгом реализовывать ее во всей полноте. Его личная склонность к жестокости и желание отомстить за унижения, которые он претерпел от бояр в детстве, повлекли за собой непростительные эксцессы в осуществлении этой мечты. Пример предшественников, часто подражавших методам монголов, являлся некоторым оправданием его безжалостности. Иван IV является типичным примером фанатика, верящего в идею и считающего ее реализацию своим священным долгом, что оправдывает все средства: подобные примеры можно найти во все времена.

Только после смерти Ивана IV можно было оценить весь ущерб, который его реформы нанесли государству. Однако в целом Иван IV достиг своей цели. Власть старой знати была сломлена, и была создана новая знать, абсолютно преданная царю-самодержцу. Хотя старая знать и попыталась позднее восстановить свое влияние, она никогда уже не смогла занять в государстве то место, которое она занимала до Ивана IV.