Глава пятая АКТ I: 1905-1923

Встряска, 1905-1917/1918

Восточная Европа конца XIX в. уже несколько десятилетий отличалась гораздо меньшей стабильностью, чем западная часть континента. Причины нестабильности крылись не только в экономической отсталости, попытках преодолеть ее, провале этих попыток и наступающем вслед за тем разочаровании, как утверждал Беренд, впрочем, вполне справедливо определивший кризисный характер данного региона Европы1.

Тут, скорее, имела место настоящая линия сейсмического напряжения, на которой сочетание своеобразных национальных, экономических, социальных, религиозных, политических и идеологических факторов обусловило появление феноменов, пред-ставлявших собой отнюдь не просто крайнюю и потому, как уже говорилось, наиболее яркую форму того, что происходило на Западе.

Османская империя была важнейшей, хотя и не единственной критической точкой на вышеназванной линии, являясь неотъемлемой частью единой цепи, на всех звеньях которой незамедли-тельно отражались потрясения, переживаемые одним из них. Мадзини, например, сразу после австро-итало-прусской войны 1866 г. отмечал тесную связь судеб Турции и Австрии, указывая,

1 Berend I.T. The Crisis Zone of Europe. An Interpretation of East-Central European History in the First Half of the Twentieth Century. New York: Cambridge University Press, 1986.

139

что крах первой повлечет за собой падение второй и положит конец существованию двух «политических аномалий», которые, родившись вместе, должны вместе и погибнуть.

Через несколько лет многие из политических деятелей, которые после победы русских над турками искали в Берлине способ решения восточного вопроса, т.е.

Как вскоре показал 1905-й год (а периодические польские восстания, крестьянские бунты и террор позволяли понять и раньше), другой критической точкой была Российская империя. Она в то время стремилась экспансией на Восток компенсировать унижение, перенесенное в Крыму, а затем в Берлине; эта-то дорога и привела ее к столкновению с Японией, поражению - и первому крупному революционному потрясению.

Сосредоточив свое внимание на Османской и Российской империях, мы можем заглянуть дальше и увидеть, как система государств, зародившаяся в Европе, постепенно охватила весь остальной мир, подтолкнув древнейшие восточные государства к попыткам преобразования с целью выдержать конкуренцию с Европой и избавиться от угрозы превратиться в колонию.

Именно интерпретация истоков первой мировой войны, данная Алеви, считавшим, что корни ее — на Востоке, а точнее, в поражении России в войне с Японией, позволяет нам расширить таким образом наши исторические горизонты. В открывающейся перспективе, учитывая также и роль, сыгранную впоследствии революционными событиями, 1905-й год скорее представляется

2 Masaryk Т.О. L'Europe nouvelle. Paris, 1918. P. 91; Halevy E. L'ere des tyrannies. Paris: Gallimard, 1938. P. 187.

140

истинной начальной датой рассматриваемого нами грандиозного конфликта, нежели 1912-й; поэтому, после некоторых колебаний, я и выбрал за отправную точку в своих рассуждениях его, а не более непосредственную и традиционную дату формального открытия военных действий в Европе.

Победа японцев, первое крупное поражение, нанесенное белым людям представителями «низшей расы», всколыхнули всю Азию, сильнее всего отозвавшись там, где устойчивее были местные элиты, старые и новые, и властные традиции, способные послужить резонатором.

Здесь мы видим первый всплеск той волны, что поднялась во всю мощь в результате первой мировой войны, а затем достигла своей кульминации после второй, повторяя, в известном смысле и с некоторым запозданием, процессы, протекавшие в Восточной Европе.

Однако победа Японии потрясла не только Азию и «третий мир», как его потом станут называть. Самым сильным и непосредственным откликом на нее стала «русская» революция 1905 г. Кавычки здесь совершенно необходимы, как напоминает Андреас Каппелер. Если рассматривать царскую Россию в ее имперских масштабах (а иначе и нельзя), то события, потрясшие ее в 1905 г., во многом представляются запоздалым восточным отзвуком той «весны народов», что пронеслась по Центральной и Восточной

3 Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 186 ss.; Ziircher E.-J. Turkey. A Modern History. London: I.B.Tauris, 1998. P. 93; Davidson B. The Black Man's Burden. Africa and the Curse of the Nation-State. New York: Times Books, 1992. P. 40.

\

• 141

Европе в 1848 г. Еще в 1895—1900 гг. из 59 уличных демонстраций, прошедших в империи, только три состоялись в собственно русских губерниях (тогда как в Польше — 25, в Прибалтике и на Украине — 9). Летом же 1905 г., при относительном спокойствии, царившем в России, подавленной бесконечными поражениями и событиями Кровавого воскресенья 9 января (через несколько дней после падения Порт-Артура), на западных и южных окраинах империи уже шла чуть ли не настоящая гражданская война с национальной окраской (так, например, в Прибалтике в первую очередь бунтовали против немецких баронов).

При всем том, конечно, не стоит забывать, что в последующие месяцы волна протеста перекинулась в собственно русские города и регионы, заставив царя идти на уступки, и вот тогда-то, как позднее в 1917 г., разразилась действительно русская революция, ход и судьба которой, однако, были теснейшим образом связаны с событиями, разыгрывавшимися на периферии. Размышления об этой революции как раз и подвели Ленина к открытию о том, что можно использовать национальные и крестьянские движения (социал-демократия, напомним, традиционно считала крестьянские бунты «реакционными»), дабы совершить революцию, пусть не такую, какой все представляли ее себе до сих пор, но которая, как он надеялся, со временем приведет к той же цели.

Многогранность событий 1905 г. — современные стачки и волнения городского плебса, крестьянские восстания и «буржуазные» де-мократические требования — помогла также Парвусу и Троцкому сформулировать упоминавшиеся выше теории комбинированного развития и революции как длительного многоэтапного процесса, в основе которых тоже лежало новое понимание революции.

4 Kappeler A. La Russie, empire multiethnique. Paris: Institut d'etudes slaves, 1994. P. 280-290. Роль национальных окраин империи в революции 1905 г. подчеркивал еще Сетон-Уотсон: Seton-Watson H. The Russian Empire, 1801-1917. Oxford: Clarendon Press, 1967. P. 554-559.

142

Между тем лихорадка, охватившая Восток, совпала по времени с вырождением национальных движений и их либерально-демократических идеологий на Западе, к чему привело, как мы помним, осознание необходимости государственного строительства, наиболее острое в некоторых странах ввиду испытанных поражений и национальных унижений и повсеместно питаемое в начале XX в.

Слабость младотурок, открывшаяся сразу после революции, в частности, вновь подняла восточный вопрос. Первой воспользовалась этим Италия Джолитти, «пацифистская и демократическая», но при этом полная сил, как потом напишет Вольпе, терзаемая воспоминаниями об Адуа и терпящая, по словам националистов, постоянные унижения от Франции на севере Африки, а потому ставшая колыбелью национализма нового типа, собственно, такого же, какой возобладал среди младотурецких лидеров.

В 1911 г. вспыхнула ливийская война, в результате которой Италия оккупировала также острова Додеканес, что свидетельствовало о силе и живучести венецианского имперского мифа, уступавшего в наследии «рисорджименто» лишь мифу римскому (и сыгравшего потом немалую роль в авантюристической и противоречивой итальянской политике на Балканах). Но, так или иначе, победа итальянцев ясно показала новым балканским государствам, и в первую очередь Сербии, что есть возможность отбросить турок в Азию.

Программа альянса сербов, греков и болгар спровоцировала первую балканскую войну — один из плодов нашей авантюры в Ливии, формально положившую начало конфликту, сотрясавшему Европу все сорок последующих лет. Уже в следующем году раздел добычи — отвоеванных у турок территорий — между победителями привел к новой стычке, причем каждая сторона предпринимала попытки этнических чисток, предвещавших по своей жестокости дальнейшие эксцессы такого рода, происходившие на огромных пространствах континента в течение тридцати лет5.

5 Стоит прочесть отчет тогдашней комиссии Фонда Карнеги. См.: The Other Balkan Wars. A 1913 Carnegie Endowment Inquiry in Retrospect with a New Introduction and Reflections on the Present Conflict by George F. Kennan. Washington, D.C.: Carnegie Endowment for International Peace, 1993.

143

В ближайшее же время наиболее интересные, с нашей точки зрения, последствия наступили в Османской империи, раньше других европейских империй испытавшей на себе двойное действие войны и поражения.

В последующие месяцы эта политика радикализировалась, не без влияния упоминавшегося выше Парвуса. Переехав в Турцию, он стал там не только миллионером, но и одним из авторитетнейших советников турецких националистов по вопросам экономической политики. Критикуя с марксистских позиций либерист-скую наивность последних, он подчеркивал полуколониальное положение Османской империи и рекомендовал в качестве противоядия более энергичные меры в духе экономического национализма.

Уже в 1914 г., после официального провозглашения политики построения «национальной экономики» (Mill! iktisat) по немецкой модели, было объявлено о временном прекращении платежей по внешнему долгу и вышел закон, обязывающий греческих и армянских предпринимателей писать вывески и вести документацию на турецком языке. Одновременно против последних была развернута террористическая кампания, официально противозаконная, но проводившаяся в жизнь тайной организацией «Te§kilat-i Mahsusa» («Особая организация»), сформированной из добровольцев, отли-чившихся в войне с болгарами, под командованием Энвера-паши и подчинявшейся комитету из небольшого числа лиц, который, будучи также незаконным, втайне определял политику правительства. За короткое время около 130 тыс. греческих промышленников и коммерсантов были вынуждены покинуть страну, а их предприятия отошли к такому же числу турок. Радикализация, спровоцированная войной и поражением, и ослабление конституционалистского крыла младотурок привели к установлению в империи, которую уже контролировала группа революционеров, первого однопартийного режима в истории Европы XX в.

Конечно, в силу того, что он был первым, а также в силу осо-бенностей и отсталости Османской империи и идеологии младо-

144

1

турок, которые все-таки оставались ближе к тайному обществу, чем к партии в современном смысле слова, этот прототип «тота-литарного» государства был несовершенен и отличался большим своеобразием. Тем не менее, и в нем можно найти некоторые черты, характерные для всех последующих режимов такого рода. Наличие внутри движения тайной группы с конспиративными замашками и приход ее к власти некоторым образом воспроизводили историю правления якобинцев во Франции, но в то же время предвосхищали то, что вскоре должно было произойти в СССР, где большевики - тоже скорее секта, чем партия, — правили, всячески стараясь соблюдать «конспирацию» (слово, принесенное ими из опыта тайной борьбы против царизма и означавшее некий свод правил секретности, которым руководствовалась власть в своих действиях и который начиная с 1919 г. стал расширяться и ужесточаться)6. Показательно и сочетание законных и незаконных мер, использование государством террора при осуществлении программы «национализации» (в буквальном смысле) экономики.

Вступление в мировую войну заставило турецкий режим ужесточить эту политику. Тогда стало усиливаться влияние государства на экономику, постепенно «освобождаемую» от «чужаков» и реорганизуемую (во всяком случае, как предполагалось) в направлении создания зачатков корпораций. Всего через несколько месяцев после начала войны была осуществлена первая из крупнейших массовых операций по этнической и социальной чистке, характерных впоследствии для всех европейских родичей нового государства, рождавшегося на обломках Османской империи7.

Между тем победа над этой последней, а затем — над бывшими союзниками при разделе добычи воодушевила сербский национализм, после успехов на юге обративший свое внимание и свою энергию на север, т.е. на австрийцев в Боснии. В такой атмосфере, всего через несколько месяцев после победоносного завершения второй балканской войны, и вызрело сараевское покушение. Резкая реакция Австрии, подстегнутая, как мы знаем, страхом

6 Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917-1933. М.: РОССПЭН: 2001. Р. 35-36.

7 Ziircher E.-J. Turkey. P. 127 ss.; Ahmad F. Vanguard of a Nascent Bourgeoisie: The Social and Economic Policy of the Young Turks, 1908-1918 // Social and Economic History of Turkey (1071-1920) / Ed. by O.Okyar, H.Inalcik. Ankara: Meteksan, 1980. P. 336—337. Парвус тогда сотрудничал в газете «Turk Yurdu» («Турецкая родина»).

145

разделить судьбу Турции и быть вытесненной сербами с Балкан, после того как она уже была вынуждена уйти из Италии и Германии, запустила цепную реакцию, приведшую через несколько недель к взрыву.

Вот в каком смысле вспыхнула на Балканах и пришла с Востока война, ставшая потом известной как первая мировая, а в действительности прежде всего общеевропейская и превратившаяся в таковую благодаря существованию огромных сейсмически опасных районов, составлявших Восточную Европу по Мизесу. Этот вихрь увлек за собой все империи, оказавшиеся в поле действия его центростремительной силы, а его ответвление в Эльзасе и Лотарингии во многом помогло втянуть в него и великие западные державы. Разумеется, я не хочу преуменьшить роль, которую сыграла здесь неоднократно упоминавшаяся «слепота» западных элит, и тем более не отрицаю существования на самом Западе горючего материала в виде, скажем, тех молодых энтузиастов, что во всех странах с радостью спешили на призывные пункты, помогая «разжигать... пожар», который поглотил большую часть из них, а «значительное меньшинство» (по выражению Дино Гранди) превратил в «каннибалов»8. Но мне, опять-таки вслед за Алеви, все же кажется, что на Востоке не только появился непосредственный повод для конфликта, но и скрывались главные его причины9. Запад, благодаря огромным силам, накопленным противниками, разве что послужил усилителем, фактором, превратившим «обычную»

8 См. о роли такой молодежи в Италии: Grand! D. II mio paese. Ricordi autobiografici. Bologna: II Mulino, 1985. P. 50, 78. Схожая судьба ожидала их сверстников, разжигавших пожар революции в России. В 1937 г. в управляемом каннибалами Советском Союзе Пятаков в своем последнем слове после вынесения ему смертного приговора, возможно, написанном за него другими людьми, но оттого не менее знаменательном, сказал: «И вот я перед вами весь в грязи, раздавленный своими же преступлениями, лишившийся всего по собственной вине, — человек, потерявший свою партию, не имеющий друзей, потерявший семью, самую душу свою потерявший» (цит. по: Graziosi A. A New, Peculiar State. Explorations in Soviet History, 1917-1937. Westport, Conn.: Praeger, 2000. P. 1).

9 Л.Б.Нэмир, критикуя тех, кто видел причины войны в Антанте и англо-германском соперничестве, писал, что «в действительности войну породил страх югославов перед Габсбургской монархией и ее политикой на Балканах; если и была на Западе какая-то дополнительная причина, ее следует искать в надеждах немцев на то, что мы [т.е. англичане] останемся нейтральными, - иначе говоря, не в существовании у нас обязательств перед Францией, а в их неопределенности» (Namier L.B. In the Margin of History. New York: Books for Libraries Press, 1969. P. 14).

146

войну, которая вовсе не была неизбежна, а лишь возможна, учи-тыная нараставшую напряженность, - в величайшую бурю, какую мало кто ожидал или был в состоянии предвидеть.

Именно из-за немецкой, английской и французской мощи самые крупные и решающие сражения происходили на Западе. И, однако, на Востоке война носила гораздо более радикальный характер в политическом, социальном и национальном отношении. Если, с одной стороны, никто не ставил под вопрос сущест-вование французского, германского или итальянского государства и речь шла самое большее о судьбе какого-то региона и изменении некоторых границ, то с другой - судьба империй и народов, подчиненных им или конфликтующих с ними и друг с другом, мгновенно оказалась тесно связана с исходом войны. Как можно было догадаться уже по опыту балканских войн, от него зависело, какое государство выживет, какое родится (и с какими границами). Судьба, постигшая армян в 1915г., показала, что от него зависела даже участь той или иной народности. В частности, те из них, которым обстоятельства помешали тогда построить собственное государство, стали главными жертвами последующих событий.

По тем же причинам на Востоке война также несла более сильную идеологическую нагрузку. Там она казалась «с самого начала войной за свободу народов», писал Алеви, соглашаясь в этом с Лениным, по мнению которого к востоку от Рейна в центре конфликта стоял национальный вопрос. Подобно многим национал-демократическим лидерам, Ленин был убежден, что этот вопрос можно достаточно скоро удовлетворительно разрешить. Как показали дальнейшие события, за этой надеждой, какие бы формы она ни принимала, стоял один из великих идеалов XIX столетия, в последний раз в таких масштабах овладевший Европейским континентом (гораздо более слабый и эфемерный призрак его возник потом только в 1989 г.), - убеждение, что движение наций, говоря словами Масарика, есть «одна из могучих сил демократии»10.

О том, что это не чистая иллюзия, свидетельствовал тот простой факт, что обретение национальной независимости в общем удовлетворяло требования большинства населения того или иного региона или элит, выступавших от его имени, решая в то же время

10 Halevy Е. L'ere des tyrannies; Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo // Mises L. von. State, nazione ed economia. Torino: Bollati Boringhieri, 1994. P. XXXIII; Masaryk T.G. L'Europe nouvelle. P. 2.

• 147

кардинальную проблему собственного государства. С этой точки зрения, как утверждали и Масарик и Ленин, борьба за самоопределение в действительности означала борьбу за демократию и свободу народов (сильнее всего подобная тождественность проявилась вновь после второй мировой войны, во время деколонизации).

Однако, как мы знаем, на многонациональных территориях и там, где не существовало четко определенных исторических и географических границ, победа демократии и свободы частенько (и очень быстро) превращалась в свою противоположность, лишний раз доказывая, что у национально-государственной идеи есть своя оборотная сторона. Пострадавшими в первую очередь оказывались национальные или религиозные меньшинства, сохранившиеся на освободившихся территориях, для которых победа демократии, т.е. интересов (в том числе и национальных) большинства населения, могла стать катастрофой". К тому же из-за трудностей, с которыми сталкивалось новое государство, нередко и всему его населению приходилось затем в большей или меньшей степени поступаться своей свободой.

Для «демократических государств, которые только-только начали нарождаться», приходя на смену «аристократическим государствам-угнетателям», писал Масарик, очень велик риск перерождения, связанный и с их идеологией, и со свойствами населения, и с непрочностью и примитивностью большей части их элит, а также с теми условиями, в которых они рождались на свет и делали первые шаги.

Признаки перерождения «демократической» войны «за свободу народов» появились, не дожидаясь окончательной победы новых государств с их национальными претензиями. На Востоке первая мировая война быстро приняла форму всеобщего движения против имперских наций, сопровождавшегося, как и в случае изгнания турок с Балкан, которое завершилось в 1912г., проявлениями величайшей жестокости и мстительности и породившего среди почувствовавших угрозу народов-хозяев также чрезвычайно жесткую реакцию и самые неприятные идеологические схемы. В частности, война представлялась первым этапом конфликта между славянами и немцами вместе с их союзниками из-за господства на рассматриваемых территориях, что в действительности имело

11 Здесь мы видим классический, но особенно трагичный пример токвилевской антиномии увеличения демократии и утраты свободы.

148

место. Такой интерпретации, которую еще в 1874 г. предвосхитил великий чешский историк и патриот Ф.Палацки, придерживались в 1913 г. и фон Мольтке, бывший тогда начальником германского генштаба, и демократ Масарик12.

Само собой разумеется, конфликт такого рода не мог не приобрести совершенно другие черты, нежели на западном фронте, потенциально — гораздо более ужасные. Как предвещала уже вторая балканская война, борьба против имперских наций легко была способна превратиться (как часто и бывало) во всеобщее сведение счетов с участием прежде угнетенных этнических и/или религиозных меньшинств. Достигнув своей кульминации после развала великих многонациональных государств, это сведение счетов породило новые волны более или менее вынужденных миграций в придачу к тем, что начиная с 1914 г. были вызваны стремлением убежать от войны (на Востоке они шли более оживленно, чем на Западе), а также политикой великих империй, стремившихся «этнически» обезопасить свои границы во время конфликта (к этой политике мы скоро вернемся), и, наконец, хаосом, наступившим после их крушения.

Война и в данном случае по-своему обеспечила продолжение процессов, шедших в предыдущие десятилетия благодаря урбанизации и индустриализации и связанных с передвижениями населения, которые быстро приняли ярко выраженный национальный характер (вспомним о завоевании немецких городов богемцами и словаками, итальянских городов в Далмации - хорватами и пр.). Но теперь эти перемещения происходили совсем иначе и стали более массовыми, насильственными и резкими. С этой точки зрения, можно сказать, что на Востоке во время первой мировой войны был зафиксирован первый пик того «переселения народов» в Европе XX в., достигшего затем своей кульминации в 1939—1947 гг.,

12 Halevy Е. L'ere des tyrannies. P. 187; Taylor A.J.P. The Straggle for Mastery in Europe, 1848-1918. Oxford: Clarendon Press, 1954. P. 496. Масарик, после того как было основано чехословацкое государство, предпослал одной из глав своих мемуаров (Masaryk Т.О. La resurrection d'un Etat. Souvenirs et reflexions, 1914-1918. Paris: Plon, 1930) «пророчество» Палацки, согласно которому в схватке славян с немцами победят первые благодаря союзу с врагами Германии на Западе. Масарику вторил тогда, например, Рудольф Надольны, впоследствии посол Германии в СССР (Nadolny R. Germanisierung oder Slavisierung? Berlin: Stollberg, 1928). Нитти тоже был убежден, что первая мировая война по сути представляла собой «конфликт между германскими и славянскими расами» (Nitti F.S. L'Europa senza pace. Firenze: Bemporad, 1921. P. 114). Ср. также: Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. XXXVI.

• 149

которое является одним из центральных событий исследуемой нами войны-революции13.

Масштабы, которые это «переселение народов» приняло уже в 1921—1922 гг., помогают понять, как важно и целесообразно всегда помнить, что великая европейская война XX столетия с самой первой своей фазы была также и революцией, что и отразил Масарик даже в названии своих военных мемуаров, озаглавленных «Мировая революция» (Svetova revoluce). В более классическом и убедительном виде данный тезис сформулировал Алеви в 1929 г. Отметив «разительное сходство» понятий войны и революции и то, как трудно во многих случаях отличить одно от другого (в пример не случайно приводились национальные революции), он добавил, что все великие судороги Европы Нового времени были одновременно войнами и революциями: и Тридцатилетняя война, и великая война (как ее называют англичане) 1792—1815 гг. с Наполеоном. Впрочем, еще раньше него Вольпе заметил, что «большинство считало революцию и войну разными, даже противоположными вещами, поэтому многие революционеры выступали против войны, якобы отвлекающей от желанной революции, а многие консерваторы стояли за войну, якобы отвлекающую от проклятой революции; на взгляд же наиболее прозорливых людей, а затем в реальной действительности очень скоро оказалось, что революция и война - почти одно и то же»14.

Конечно, эта революция, особенно в ближайшей перспективе, оказалась совсем не такой, как ожидали демократические ее участники. Турати15, назвавший ее впоследствии кровавой реакцией, а участников-демократов - «обманутыми историей», во многом был прав, и не только в отношении тех черт, которые она приобрела в Италии (сошлюсь здесь на интерпретации войны и порожденных ею режимов как отката в спенсеровском понимании данного слова). Но даже при таком откате первая мировая война (и не только в том, что

13 См., напр., о том, что касается России: Gatrell P. A Whole Empire Walking. Refugees in Russia during WWI. Bloomington: Indiana University Press, 1999.

14 Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 173-187; Volpe G. L'ltalia in cammino. Roma -Ban: Laterza, 1991. P. 209. В 1944 г., размышляя о столетии, прошедшем с 1848 г., Нэмир также добавил, что «массовое насилие принимает две формы, известные под названиями войны и революции; но они тесно связаны друг с другом - обе расша-тывают политические структуры, и одна открывает дорогу другой» (Namier L. 1848: The Revolution of the Intellectuals. Oxford: Oxford University Press, 1993. P. 31-32).

15 Филиппе Турати (1857-1932) - один из основателей Итальянской социалистической партии, лидер ее реформистского крыла. — Прим. пер.

150

касгшось передвижения населения) была революцией сама по себе, а также началом и первым этапом той революции величайшего значения и величайших масштабов, которая продолжалась в 1930-е гг. в условиях кажущегося мира и, наконец, завершилась третьим актом, вновь принявшим форму грандиозного вооруженного конфликта.

Эта война-революция в трех актах, которую Джустино Фортуна-то16 уже в 1915 г. в письме к Сальвемини17, упрекая его за то, что тот встал на ее сторону, охарактеризовал как драму, что продлится «как минимум полстолетия»18, изменила и внутреннюю структуру Европы, и ее положение в мире. Она вызвала крах государств и империй с вековой историей и появление десятков новых государств; обозначила переход в решающую фазу великого процесса «этнической чистки» и уничтожения народов-хозяев, начавшегося в предыдущем столетии; привела к исчезновению целых социальных слоев и в корне подорвала устойчивость «старого режима», которая была столь характерна для нашего континента; мобилизовала крестьянские общества, усилившиеся после десятилетий демографического и экономического роста, но разочарованные его медленными темпами и ценой, которую приходилось за него платить; обусловила глубочайшие изменения в природе и роли (в том числе экономической) государства; стала причиной значительных модификаций в структуре семьи, и прежде всего — в системе ролей и взаимоотношений ее членов и т.д.

Остановимся пока на ее первом акте. Первой мировой войне как революции была свойственна собственная жизнь и динамика: она берет свое начало от балканских войн (но мы знаем, что в более общем смысле отправной точкой служит 1905-й год), а закан-

16 Итальянский мыслитель, политический деятель, выступавший за реформы на юге Италии. — Прим. пер.

17 Гаэтано Сальвемини (1873-1957) - видный итальянский историк, социалист, антифашист. - Прим. пер.

18 Rossi-Dona M. Gli uomini e la storia. Roma - Bari: Laterza, 1990. P. 15. В 1914 г. Алеви написал в письме к другу гениальные слова: «О войне немного могу тебе сказать. Она будет продолжаться... Думаю, эту войну нельзя будет считать закончившейся, пока не настанет день решительного поражения центральных империй; 2. для того чтобы достичь такого результата, потребуются не недели или месяцы, а годы. Не думаю, чтобы я сильно ошибался, когда говорил о 25 годах; 3. говоря о возможности столь длительной войны, я всегда имел в виду, что она будет прерываться периодами ложного мира, непрочного мира, временными передышками». Алеви ошибался только в том, что, предсказывая периоды ложного мира, символом которых стал Версальский договор, предполагал, будто они будут в пользу Германии (цит. Р.Ароном в: Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 279—280).

• 151

чивается в 1922—1923 гг. — победами фашизма в Италии и Ататюр-ка над греками, окончанием эпохи военного коммунизма, разрухи и крестьянской войны в СССР, а также кризисом в Германии в следующем году, вылившимся осенью в попытки революции крайних правых и крайних левых.

Эта война-революция оказала сильнейшее воздействие на все элементы, о которых мы говорили, ослабив одни и усилив другие, изменив ход уже разворачивающихся процессов и сформировав в точках их пересечения новые гибриды и подлинно новые и своеобразные феномены, например, упоминавшиеся выше деспотически-тиранические режимы чрезвычайно агрессивного толка. Не будь ее, «зародыши» этих феноменов, которые можно обнаружить еще в XIX в., вероятно, не только не стали бы, а даже и не казались бы таковыми. Как подчеркивали, например, Мосс и Де Феличе, именно травма, нанесенная войной, главным образом способствовала тому, чтобы «из давно посеянных семян вызрел плод фашизма», в противном случае, может быть, никто и не стал бы исследовать «прецеденты», с такой проницательностью обнаруженные Стернхеллом. То же можно сказать и о большевизме, чья победа и столь же стремительная, сколь неожиданная трансформация были бы немыслимы без войны и последующей гражданской войны.

Слова Вольпе, приведенные в главе 2, напоминают нам, что многие лидеры и идеологи этих движений в общем думали так же, и критика, косвенным образом адресуемая Кершо и Левином при рассмотрении германского опыта Фюре, неоднократно повторявшему, что первая мировая война есть «основная матрица тоталитарных систем», неубедительна, поскольку не учитывает связь между первым и вторым (а затем и третьим) актами европейской войны-революции XX в.19

19 De Felice R. Le interpretazioni del fascismo. Ban: Laterza, 1971. P. XV ss.; Stern-hell Z. Ni droite, ni gauche. Bruxelles: Complexe, 1987; Stalinisme et nazisme. Histoire et memoire comparee / Sous la dir. de H.Rousso. Bruxelles: Complexe, 1999. P. 27-28; Stalinism and Nazism. Dictatorships in Comparison / Ed. by l.Kershaw, M.Lewin. Cambridge — New York: Cambridge University Press, 1997. Два первых зала грандиозной Выставки фашистской революции,.открывшейся в Риме в 1932 г., были посвящены войне, «представленной в ее творческом и "героическом" аспекте, как великое событие... которое позволило вновь окрепнуть наиболее мощным силам "рисорджименто" и сделало возможным "единственное в своем роде, ни с чем не сравнимое, истинное и доподлинное чудо" фашизма» (курсив мой. — А.Г.). См.: Gentile E. И culto del Littorio. Roma - Ban: Laterza, 1993. P. 222.

152

Как и почему первая мировая война сыграла такую роль и в таких масштабах? Мы уже знаем, что причину огромного значения, которое она имела, следует искать в силе, накопленной Европой в течение XIX в. В очень неглупой, хотя и противоречивой книге Джордж Лихтхейм, например, справедливо заметил:

«Трения, приведшие к взрыву в 1914 г., принципиально ничем не отличались от тех, что служили причиной других европейских пожаров в прошлом. Изменился характер общества... Корни неожиданных последствий казавшегося в 1914 г. достаточно традиционным спора из-за гегемонии в Европе кроются в социально-экономических переменах [но не только], ставших заметными уже в 1900 г. Индустриализация в Европе достигла такого уровня, что позволяла мобилизовать на борьбу миллионы людей на беспрецедентно долгий срок».

Иными словами, именно великие перемены, о которых шла речь во второй части, включая политические и демографические (способствовавшие накоплению большого количества энергии даже в наименее развитых регионах континента), во много раз увеличили продолжительность, интенсивность, тяжесть и жестокость войны, а следовательно, и ее дестабилизирующий эффект20.

Что касается смысла произведенных войной трансформаций — уже Ранке отмечал теснейшую связь характера (а значит, добавим, практики и идеологии) государства и условий его рождения. Первый, по его словам, определяется «природой вещей и обстоятельствами момента, гением и счастливой судьбой — все идет в дело...»21. Это правило справедливо для всех исторических феноменов, и особенно было справедливо для новых государств, созданных первой мировой войной в Восточной Европе, а также для тех, что возродились в новом облике на ее границах либо во время войны и сразу после нее (в России, Турции, Италии), либо через несколько лет (в Германии), но благодаря тем же, запущенным войной механизмам. (Германская империя и германское общество были настолько прочны, что понадобился еще один удар в дополнение к тем, что нанесли Германии поражение и Версаль. Но мы знаем, что и этот второй удар, как предсказывали в свое время

20 Lichtheim G. Europe in the Twentieth Century. New York: Praeger, 1972. P. 105 passim.

21 Laue Т.Н. von. Leopold Ranke. The Formative Years. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1950. P. 167.

• 153

Кейнс и Нитти, имел тесную связь с решениями, принятыми победителями в Версале22.)

«Природа вещей» и «обстоятельства момента» определяли выбор пути и для отдельных людей, и для государства. Иными словами, война создала новые условия, требующие определенных моделей поведения взамен прежних, и тем самым изменила направление эволюционного процесса.

Учитывая саму природу вооруженного конфликта, порождаемое им насилие, бойню на фронте, вендетту в тылу, участие миллионов молодых европейцев во взаимном истреблении — вспомним, что в войну погибли около 9—10 млн солдат, из них по 15— 16% мобилизованных французов и немцев (пехотных офицеров в обоих случаях свыше 30%), 25—27% румын и турок, 37% сербов и т.д., — руководство этим истреблением со стороны элит и кадров большинства государств континента, приходится признать, что война произвела отбор, главным образом и по преимуществу нега-тивный (конечно, если руководствоваться в первую очередь нравственно-интеллектуальными, а не политическими критериями), особенно с точки зрения ближайшей перспективы, поскольку со временем картина усложняется23.

Этот отбор шел в направлении «брутализации», о которой говорил Мосс, чью книгу французы, возможно поневоле, озаглавили «De la Grande Guerre au totalitarisme. La brutalisation des societes europeennes» («От Великой Войны до тоталитаризма. Брутализа-ция европейских обществ»)24. Впоследствии ее еще обострили гражданские войны и конфликты при попытках перестройки государства, имевших место по окончании мировой войны.

22 Keynes J.M. The Economic Consequences of the Peace. London: Macmillan, 1919. Впрочем, рассуждения Нитги (L'Europa senza pace) порой превосходят кейнсов-ские по своему уровню.

23 О фронтовом опыте см.: Keegan J. The Face of Battle. A Study of Agincourt, Waterloo and the Somme. London: Penguin Books, 1976. Недавний пересмотр реалий конфликта см.: Audoin-Rouzeau S., Becker A. 14-18. Retrouver la guerre. Paris: Gal-limard, 2000. Сравнительно более высокие потери в Турции и на Балканах были вызваны в том числе низким уровнем медицины и плохим обращением с ранеными и пленными.

24 Речь идет о переводе книги: Fallen Soldiers. Reshaping the Memory of the World Wars. New York: Oxford University Press, 1990. Ср. также: Bartov O. The Eastern Front, 1941-1945. German Troops and the Barbarisation of Warfare. New York: St. Martin's Press, 1986.

154

На территории бывшей царской России, к примеру, гражданская война, по справедливому замечанию Кершо и Левина, приняла характер «чуть ли не геноцида»: для усмирения крестьян Тамбовской губернии новое государство применяло голод, отравляющий газ и массовые расстрелы, в Крыму после бегства Врангеля отряды особого назначения тысячами казнили бывших бойцов белой армии и сочувствующих белым. Сами белые и повстанческие кресть-янские отряды не уступали: первые в масштабах, вторые в жестокости (Махно, например, помимо красных и белых принялся заодно вырезать меннонитские колонии на побережье Черного моря). В такой атмосфере, благоприятствующей самым жестоким и безжалостным, вооруженные группировки и банды разных национальностей также стали сводить между собой счеты по новым правилам, применяя принцип коллективной ответственности, т.е. выбирая свои жертвы по самым общим и нечетким, а значит, примитивным - невзирая на флер современности, набрасываемый на них квазинаучными категориями, на которые они порой опирались, -критериям принадлежности к той или иной этнической или социальной группе, тому или иному вероисповеданию и т.д.25

Вот откуда тот «реакционный» аспект — возврат к насилию и произволу — большей части повсеместно произведенных войной трансформаций, из-за которого Турати отказался квалифицировать их как «революцию» (ибо это понятие воспринималось как позитивное), хотя их революционный характер трудно отрицать.

Прежде чем остановиться на основных из этих негативных трансформаций, следует вспомнить, что даже в ближайшей перспективе хватало позитивных изменений, составивших демократическое содержание конфликта.

В первую очередь война способствовала утверждению равноправия женщин, с 1917 г. получивших право голоса в большинстве европейских стран. Вместе с тем в этот же период можно наблюдать снижение, по крайней мере в количественном отношении, остроты проблемы меньшинств в Восточной Европе (подсчитано, что с появлением новых государств их процент от общего числа населения уменьшился вдвое: если в 1914 г. около половины граждан и подданных восточноевропейских государств представляли собой «меньшинства», то после войны только четверть населения Восточной Европы жила в государствах, где доминировала другая

25 Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. С. 14 и ел.

755

национальность26). На большей части континента совершился переход земли в руки крестьян, причем на Востоке это стало еще одним шагом в направлении ликвидации народов-хозяев и значительной части традиционных аристократических элит.

Добавим сюда признание со стороны государства в индустриа-лизированных обществах роли профсоюзов в руководстве рабочей силой и проекты развития социального государства, зачастую мотивированные необходимостью позаботиться о нуждах бойца и его семьи. Поэтому-то и можно утверждать, что война — как в США, так и в Европе - предвосхитила кое-что из опыта, реализованного впоследствии политикой «Нового курса» и народных фронтов, ускорив процессы национализации снизу и сверху, т.е. интеграции новых социальных слоев в жизнь государства и завоевания его этими слоями (я уже говорил о том, как развитие социального государства, воспринявшего элементы, вызванные к жизни войной, в сочетании со старыми социалистическими принципами, происходило также в фашистской Италии и нацистской Германии. СССР - несколько другое дело, там свою роль сыграл не столько военный опыт, сколько прямая связь революционного законодательства с социал-демократическими традициями, правда, с окончанием нэпа де-факто и де-юре последовали радикальные бифуркации в сфере социального законодательства).

Как известно, война, кроме того, пусть и в достаточно ограниченном масштабе, позволяла предугадать возможность и потенциал вмешательства государства в сферу экономики с совершенно иными, новыми целями - регулирования, а не индустриализации, как раньше, и с той силой, о какой уже дал понятие экономический на-ционализм. Благодаря осмыслению этого опыта, как и последующего опыта строительства советской системы (прямого потомка военной экономики), родились гипотезы Кейнса о функционировании общих экономических механизмов и возможности для государства манипулировать ими, чтобы противостоять кризисам, повышать уровень занятости и развивать социальное государство, чему содействовало и упоминавшееся выше широкое вовлечение «масс» в общественную жизнь. Здесь, как и в том случае, когда речь шла о связанной с этим социальной политикой, мы возвращаемся к общим истокам так называемых новых тотальных, в количественном

26 Pearson R. National Minorities in Eastern Europe, 1848-1945. London: Macmil-lan, 1993. P. 147 ff.

156

и качественном отношении, государств (если пользоваться категориями Шмитта). Но эти общие истоки не должны мешать нам видеть фундаментальные различия между ними, пусть даже мы должны вместе с Мизесом признать сходство функционирования некоторых механизмов в экономиках, где главную роль играло государство (неважно, чем объяснялось и на что было направлено его вмешательство), и общую для них недостаточную эффективность и производительность, особенно в длительной перспективе, в сравнении с экономиками, по преимуществу рыночными.

Наконец, война положила начало первой очевидной для всех фазе кризиса европейского господства. Его первыми ласточками стали несколькими годами раньше Адуа и Цусима, теперь же этот процесс ускорил вихрь саморазрушения, увлекший самих европейцев. Немалый вклад внесла сюда излюбленная риторика победителей, хотя антиимпериалистический энтузиазм Вильсона и американцев и приводил в замешательство европейских союзников. Проповедуя борьбу против абсолютизма, милитаризма и угнетения народов, за свободу, демократию и национальное самоопределение, они тем самым дали новый импульс национально-освободительным движениям, которые могли теперь вербовать новые военные кадры среди колониальных войск, посылаемых на европейские фронты. Само использование державами-победи-тельницами при разделе добычи, отобранной у побежденных, термина мандат свидетельствовало, что по крайней мере в сознании части элиты великих европейских колониальных империй дни империализма и колониализма были сочтены.

Вернемся, однако, к главным негативным аспектам последствий войны. Некоторые из них представляли собой оборотную сторону уже описанных нами феноменов. В глазах международной общественности использование термина «мандат», например, лишь выставляло в еще более неприглядном свете лицемерие англичан и французов, которые, не думая отказываться от прежней практики, продолжали расширять свои империи, проповедуя при этом свободу народов.

Если в количественном отношении доля национальных меньшинств действительно уменьшилась, то положение их в новых государствах, любой ценой желавших быть национальными, во многих случаях ухудшилось. Победа большинства и, следовательно, демократии вела порой к новым преследованиям, направленным без разбора как против представителей привилегированных преж-

/57

де меньшинств, так и против членов групп, которые всегда были бесправными.

Даже земельный вопрос, остававшийся, особенно (но не только) в Восточной Европе, несмотря на то что на первый план бла-годаря идеологии выставлялся конфликт между трудом и «капиталом», главным яблоком раздора, приобрел иные черты и формы, чем в 1914 г. Если, например, в царской России еще до войны, в силу общего экономического прогресса, наиболее способные или удачливые крестьяне приобрели значительную часть земли, оставленной в 1861 г. за помещиками и церковью, благодаря чему улучшилось их собственное положение и повысилась производительность сельского хозяйства, то аграрная революция 1917-1918 гг. отличалась крайней жестокостью и уничтожила не только помещичьи имения и крупную современную собственность, но и лучшие крестьянские хозяйства. Ярость крестьян, подогретая четырьмя годами войны и лишениями, которые остановили и даже обратили вспять процесс улучшения условий жизни на селе, обру-шилась на иллюзорную, как стало ясно впоследствии, мишень — сильно сократившуюся часть земли, еще остававшуюся в руках городов, церкви и помещиков, — и вместе с крупными землевладениями и олицетворяемым ими старым режимом смела с лица земли государство, исторически на них опиравшееся, открыв дорогу жесточайшему соперничеству за право заменить его, причем участниками этой борьбы стали протогосударства, гораздо более агрессивные, чем только что разрушенная система.

На западных окраинах империи, совпадавших с большей частью Мизесовой Восточной Европы и линией фронта, где бушевала война, крестьянское восстание к тому же быстро стало отличаться не только свирепой жестокостью, но и стихийным национал-социализмом, обратившись против «чуждых» с этнической или религиозной точки зрения господ, городов и групп (в первую очередь, хотя и не исключительно, против евреев)27.

Еще более интересную и в первое время после войны абсолютно превалирующую оборотную сторону некоторых позитивных феноменов представляли собой модификации, произведенные войной в структуре и образе действий государств, как старых, так и тех, чьему рождению она способствовала.

27 Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918—1919. М.: Аиро-ХХ, 1997.

158

Необходимость сосредоточить все силы на обеспечении военных нужд и укрепить собственные структуры, дабы выдержать удар, повсюду привела к тому, что в ходе процесса этатизации, начавшегося еще в предыдущие десятилетия, произошел скачок, позволивший говорить уже о появлении качественно новых феноменов. С точки зрения экономики, например, постепенная интенсификация мобилизации, поскольку война затянулась и превратилась в войну на износ (как живой силы, так и техники), все более и более способствовала захвату государством командных позиций в этой сфере, в результате чего в функционировании экономики произошли значительные изменения и она начала приобретать черты некой деформированной листовской Nationalokonomie (национальной экономики) или, точнее, фихтевского закрытого государства.

Найдя таким образом еще один аргумент в оправдание своей поддержки «патриотических мер», многие социалисты, охваченные воодушевлением, видели в постепенном распространении контроля со стороны государства на транспорт, внешнюю торговлю, ключевые отрасли промышленности явный признак того, что война приносит во все воюющие страны «определенную дозу социализма», и с удовлетворением наблюдали, как благодаря росту государственного спроса уменьшается безработица, а благодаря политике правительства, старающегося поддерживать социальный мир, профсоюзы приобретают все больший вес на предприятиях. При этом они, однако, закрывали глаза на тот факт, что повышение уровня занятости и стабильный уровень производства нахо-дятся в прямой связи с нуждами военной промышленности, и предпочитали не замечать явлений, свидетельствующих о все более частом применении методов принуждения и в сфере экономики: например, более широкого использования принудительного труда (и не только среди военнопленных), организации в концентрационных лагерях «трудовых батальонов» - эта инициатива была моментально подхвачена и получила большое развитие, поскольку военнопленные для всех представляли собой проблему.

По словам Алеви, некоторые социалисты-реформисты даже надеялись тогда, что война сотворит чудо и в день, когда наступит мир, Европа обнаружит, что «прочный режим государственного социализма и одновременно синдикализма оказался достигнут» без всякой революции. Но, как заметил Бухарин, «война разом подняла проблему государственной власти» и перед революционерами, показав им «колоссальное значение самого государства как

759

экономического фактора. Со всей очевидностью выявилась роль всеобъемлющих государственных организаций: не жизнь общества, а жизнь государства вышла на передний план».

Свой урок относительно власти государства в области экономики не замедлили извлечь также экономисты и «буржуазные» политики. В Англии, к примеру, Кейнс начал прозревать суть общего функционирования экономики и возможность сознательно влиять на него, а Освальд Мосли — тогда еще блестящий и многообещающий молодой лидер, близкий к лейбористам, а впоследствии основатель Британского союза фашистов — опираясь на свой опыт работы в министерстве снабжения, выступил с идеей, что государство, способное гарантировать полную занятость и рост заработной платы в военное время, должно и может делать то же самое и во время мира28.

Наконец, повсеместная необходимость мобилизовать также научный аппарат разных стран усилила в каждой из них существовавшее еще в предыдущие десятилетия взаимопроникновение государства, науки и промышленности, особенно военной, придав ему новые черты. В сочетании с необходимостью максимально ра-ционализировать перевод хозяйства на военные рельсы и использование имеющихся ресурсов это вызвало к жизни новые формы сциентистской идеологии, претендующей на то, чтобы реорганизовать на научной основе все общество. Они включали некоторые элементы американского Scientific Management (научного менеджмента) и важные идеи европейского социализма, как реформистского, так и революционного, и породили на свет движение сторонников планирования, у которого в начале следующего десятилетия очень многое почерпнула сталинская идеология (но, конечно, не практика)29.

Как случилось и во время великой войны 1792—1815 гг., вооруженный конфликт привел также к образованию новых крупных неомеркантилистских блоков, наполнив новым смыслом понятие Mitteleuropa (Средняя Европа) и дав прообраз реалий, которым в последующие десятилетия станет подчиняться большая часть

28 Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 193 ss.; Bucharin N.I., Pjatakov G.L. The Economics of the Transition Period / Ed. by K.J.Tarbuck. London: Routledge, 1967. P. 67; Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. LXXXII.

29 Noble D. America by Design. Oxford: Oxford University Press, 1977; Salsano A. In-gegneri e politici. Dalla razionalizzazione alia «rivoluzione manageriale». Torino: Einaudi, 1987.

160

континента и остального мира. Восстановившееся влияние неомеркантилистских идеологий быстро проникло даже на родину либеризма и привело к созданию в 1931 г. зоны английских имперских интересов. Последним и, может быть, наиболее ярким его выражением после второй мировой войны стал СЭВ, экономическая организация стран советского блока.

Попытки консолидации и рационализации со стороны государства делались также в управлении населением, особенно в области национальной и этнической политики.

В некоторых случаях такие попытки были продолжением мирных довоенных процессов: и в Польше, и в Прибалтике немецкие и австро-венгерские оккупанты, не без нажима католиков и социал-демократов в парламентах, поощряли, например, определенные формы самоуправления, использование национальных язы-ков, развитие отдельных национальных культур с помощью школьного образования, театральных коллективов, публикаций на литовском и идише (языке, образованном на основе средневекового немецкого диалекта). Конечно, такая политика плохо сочеталась с насильственным изъятием ресурсов для военных нужд центральных империй и зачастую казалась просто обманом, пустой декорацией, тем более раздражающей, что принципы ее резко контрастировали с реалиями оккупации, нередко жестокой. Поэтому она в конце концов потерпела крах, однако не стоит забывать, что в ноябре 1916 г. немцы и австрийцы провозгласили независимое Царство Польское, в управлении которым участвовал и Пилсуд-ский, пока не очутился в тюрьме — в основном в результате разногласий относительно пути государства, очень скоро оказавшегося марионеточным. В Литве попытка установить некую форму местного самоуправления, ориентирующегося на Германию, тоже окончилась провалом, и по тем же причинам, которые обусловили неудачу Польши. Но здесь, даже больше, чем в Польше, немецкая администрация относилась к развитию национальностей благосклоннее, чем предшествовавшая ей царская. В частности, благодаря влиянию высокопоставленных германских функционеров еврейского происхождения и близости немецкого языка к идишу, который оккупационные власти объявили официальным языком еврейской общины, поощряя создание современной системы школьного образования на этом языке, несомненно улучшилось положение евреев — царское правительство их преследовало и в 1915 г. запретило любые публикации на идише или иврите. На

161

I

Украине, правда, на довольно короткое время, с приходом немцев стал возможен первый более или менее продолжительный опыт национального правительства, признанного, как воображали центральные державы, даже русскими в Брест-Литовске. Однако этот опыт был сорван и дискредитирован политикой хищнической эксплуатации местных ресурсов, проводившейся германским верховным командованием, особенно Людендорфом30.

Как показал крах усилий немцев и австро-венгров, действительность войны больше располагала к авторитарной и репрессивной политике в сфере управления населением, и прежде всего меньшинствами. И в этом случае осуществление такой политики в условиях роста насилия и брутализации мгновенно привело к качественному скачку в практике, которая отнюдь не была неизвестна Европе XIX в. (и не только Европе).

Первые признаки того, что могло случиться в дальнейшем, появились в Российской империи, которая, как только разразилась война, прибегла к политике дискриминации и насильственного перемещения населения, стремясь очистить прифронтовые районы от ненадежных элементов, каковые определялись главным образом, хотя и не исключительно, с помощью этнических критериев — по ним судили о степени верности той или иной национальности или опасности, которую она собой представляет.

Но такая практика, ударившая в первую очередь по сотням тысяч немцев и евреев, проживавших в империи, и распространенная затем на оккупированную австрийскую Галицию (где пострадали также униатские элиты), вовсе не являлась исключительным достоянием Российской империи: напротив, это была стандартная процедура. Еще до войны генеральные штабы имперских армий (напомним, что все так называемые европейские нации-государства стояли тогда во главе колониальных империй) имели обыкновение классифицировать рекрутов и подчиненные народы по степени надежности и обращались в ними соответственно тому, какое место они занимали в подобной классификации. С началом войны везде применялись «профилактические» меры на основе этих критериев, с большей или меньшей жестокостью, яростно

30 Roshwald A. Ethnic Nationalism and the Fall of Empires: Central Europe, Russia and the Middle East, 1914-1923. London: Routledge, 2001. P. 118-122; Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине. С. 39—75; Fedyshyn O.S. Germany's Drive to the East and the Ukrainian Revolution, 1917—1918. New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press, 1971.

162

или дисциплинированно, в зависимости от степени цивилизованности и гуманности людей и правительств, отдающих приказы, и властей и подразделений, их выполняющих, а также от ситуации и условий, сложившихся в том или ином регионе3'.

Такого же рода соображения руководили оккупационными войсками после победы: особые отделы итальянской армии в только что завоеванной Истрии, например, тоже обосновывали предложения интернировать того или иного нового подданного королевства с помощью категорий «югославский пропагандист», «италофоб», «наши непримиримые враги», «питает самые враждебные чувства» и т.д. Правда, депортировано, в основном на острова Тирренского моря, было не более нескольких сотен человек, и большинство из них через год вернулись домой32.

Несколькими годами раньше та же логика побудила немецких военных советников обсуждать с турецкими союзниками вопрос о том, как быть с армянской угрозой в тылу во время войны с Российской империей. Но в Османской империи их советы пали на почву, подготовленную долгой цепью унижений и традициями жестоких погромов, и к ним прислушалась группа националистов, пожелавшая решить проблему христианских меньшинств, особенно армянского, «раз и навсегда» (выражение, ставшее затем типичным для Европы XX в.). После поражения при Сарыкамыше в январе 1915 г. головка тайного комитета младотурок приняла решение пе-реселить всех армян, особенно анатолийских, в сирийскую пустыню. Депортация, начатая весной и продолжавшаяся и в следующем году, повлекла за собой сотни тысяч жертв — не вынесших лишений, павших от руки курдских банд и преступных бандформирований, на милость которых были отданы армяне (впрочем, в резне участвовали и регулярные войска). Турецкие источники, отрицаю-

31 Holquist P. «Information is the Alpha and Omega of Our Work»: Bolshevik Surveillance in Its Pan-European Context // The Journal of Modern History. 1997. Vol. 69. P. 415-450; Idem. To Count, To Extract, To Esterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Early Soviet Russia // Empire and Nation in the USSR / Ed. by R.Suny, T.Martin. Oxford: Oxford University Press (in print); Gatrell P. A Whole Empire Walking; Roshwald A. Ethnic Nationalism and the Fall of Empires. P. 116—127; Lohr E. Enemy Alien Politics Within the Russian Empire During World War I: Ph.D. Thesis. Harvard University, 1999.

32 D'Alessio G. Una comunita plurietnica nel passaggio dallo stato multinazionale allo stato nazionale: italiani e croati a Pisino tra Austria e Italia: Tesi di dottorato. Universita di Napoli «Federico II», 2001. P. 167 ss.

163

щие сколько-нибудь намеренный геноцид и всячески выпячивающие роковую роль дезорганизации и криминального элемента, определяют количество жертв в 200 тыс. чел. Армянские — говорят о более чем миллионе убитых, подчеркивают, что геноцид совершался по воле турецкого правительства и в операции участвовали по крайней мере некоторые высокопоставленные немецкие офицеры, чему есть документальные свидетельства. Лучшие исследования последних лет насчитывают 600-800 тысяч жертв и признают как факт решающую роль некоторых главных лидеров младотурок, особенно Талат-паши, которые «хотели "разрешить" восточный вопрос, истребив армян», и воспользовались депортацией как прикрытием для своей операции33.

Уровень насилия, которым отличалась потом и гражданская война в бывшей Российской империи, и ежедневные «регулярные» бойни на разных фронтах (в 1914-1918 гг. каждый день погибали и пропадали без вести 900 французов, 1300 немцев, 1459 русских и т.д.), и операции по «зачистке траншей», часто осуществлявшиеся добровольцами (их окованные железом дубинки до сих пор выставлены во многих европейских музеях), сделал первую мировую войну истинной предвестницей, а точнее — началом ужасов второй. Чер-чилль писал: «За любое нарушение правил человечности и между-народного права отплачивали репрессиями, нередко длительными и широкомасштабными. Никакая передышка, никакое перемирие не облегчало страданий армии. Раненые умирали на ничейной земле, мертвые гнили на поле боя. Торговые, нейтральные суда, плавучие госпитали шли на дно, их пассажиров бросали на произвол судьбы или добивали в воде. Прилагались все усилия, чтобы голодом привести к покорности целые нации, невзирая на пол и возраст. Артиллерия разрушала города и памятники. С воздуха бомбили все без разбору. Солдат травили и душили всевозможными ядовитыми газами, жгли "жидким огнем"...»34.

Подобные явления и подобный образ действий способствовали отбору среди участников событий групп молодежи и командиров,

33 Dadrian V. Histoire du genocide armenien // Le genocide des Armeniens / Sous la dir. de G.Chaliand, Y.Ternon. Bruxelles: Complexe, 1991; Suny R.G. Looking Toward Ararat: Armenia in Modern History. Bloomington: Indiana University Press, 1993; Zurcher E.-J. Turkey. P. 119-120.

34 Audoin-Rouzeau S., Becker A. 14-18. Retrouver la guerre. P. 31; Junger E. In Stahlgewittern. Berlin: Mittler, 1926; Churchill W. The World Crisis, 1911-1918. New York: Macmillan, 1942. P. 19-20.

164

наиболее приспособленных к выполнению задач такого типа. В ре-гулярной армии они объединялись в особые отряды с громкими названиями: «отважные», штурмовики, ударники. Менее известны, но имели не менее важное значение части особого назначения, создававшиеся для ликвидации коммунистов или контрреволюционных групп, для борьбы с крестьянским «бандитизмом» или басмачеством в советской России, для решения армянской проблемы в Анатолии, для сведения счетов с населением оккупированных земель, мятежниками, диверсантами, дезертирами, представителями враждебных национальностей на всей территории Центральной и Восточной Европы.

Однажды сформированные, эти группы не переставали действовать и воспроизводить себя в Европе в течение всего периода между двумя мировыми войнами. Иначе и быть не могло в обстановке воцарившегося там хаоса, который не только не давал им распасться, адаптироваться к мирной жизни, что само по себе нелегко, но и делал их образцом для подражания в глазах новой молодежи, подраставшей, как, например, в Германии, с сознанием унизительного поражения, стремившейся подражать старшим братьям и быстро втягивавшейся в уличные и пограничные стычки, террористические акции и даже настоящие сражения (вспомним, к примеру, «Добровольческий корпус» — Frei Korps - в той же Германии)35.

Кроме того, война способствовала распространению субъективистских, аморальных идеологий, появившихся в Европе еще в начале века, изменяя при этом их характер. Мифы и действительность, прославляющие сильного человека, штурм и натиск, неизбежно связанное с ними насилие, стали общим достоянием, объединяющим штурмовые отряды, погромщиков, нападающих на представителей национальных и религиозных меньшинств, и многих революционеров. Они нашли своих певцов среди крупных европейских поэтов и интеллектуалов, и те произвели на свет опусы, которые сегодня невозможно читать без содрогания. Если обратиться к советским примерам, лучше мне знакомым, то поэты-футуристы, прежде чем начать восхищаться всесокрушающим революционным насилием, славили русские победы на восточном фронте в стихах о том, как

35 Грациози А. Великая крестьянская война в СССР; Waite R.G.L. Vanguard of Nazism. The Free Corps Movement in Postwar Germany, 1918—1923. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1952; Salomon E. von. Die geachteten. Gutersloch: Bertelsmann, 1930.

165

под Варшавой и Гродно били-колотили немцев, и о том, что даже бабы, дескать, запросто бьют прусаков (обыгрывается второе значение слова — таракан). Кажется, такие стихи есть у Маяковского. А вскоре и Бабель с большим чувством, чуть ли не с восторгом, описал зверства красных конников Буденного в своих рассказах, которые, однако, до сих пор вызывают у читателей не отвращение, а восхищение (что я нахожу весьма тревожным знаком)36.

Утрата почвы под ногами, душевные страдания, ставшие уделом десятков миллионов солдат и беженцев, миллионов семей, переживавших особенно тяжкое горе — потерю молодых сыновей и мужей, создали благоприятную атмосферу для распространения подобных настроений. Отчасти психологические горизонты Европы омрачило то, что в 1923 г. оказался закрыт клапан, традиционно служивший отдушиной для чрезмерного беспокойства и стремления к перемене мест все предшествующее столетие, — возможность эмиграции в Соединенные Штаты, для миллионов человек в свое время ставшая реальностью.

Тем сильнее — и не только среди бывших фронтовиков и молодежи — ощущалась потребность верить, нужда в мифах и обещаниях, которые могли бы помочь найти хоть какой-то смысл в происходящем и породить новые надежды. В ответ на всевозрастающую эту потребность в числе прочего появилась новая мощная квазирелигия. Она была рождена из ребра социалистической квазирелигии, переживавшей кризис еще до войны, а теперь находившейся в совершенном упадке ввиду явной беспомощности,

36 Стихи цит. по: Audoin-Rouzeau S., Becker A. 14-18. Retrouver la guerre. P. 62. См. также: Бабель И. Конармия. СПб.: Кристалл, 2001. Об отталкивающей риторике итальянских националистов и фашистов, восхваляющих насилие, см., напр.: Lupo S. II fascismo. La politica in un regime totalitario. Roma: Donzelli, 2000. P. 64-68. Особенно показательны в этом отношении слова, которыми Маринетти в октябре 1918г. славил «отважных» (не слишком отличающиеся от тех, которыми Луначарский несколько позже воспевал молодых революционных фанатиков в России): «Вы стали отважными благодаря своей любви к силе, своему новаторскому духу, революционному духу, футуристическому духу. - Вы стали отважными благодаря любви к силе и героизму. В мирное время — пощечину трусам, мерзавцам, предателям. На войне — с кинжалом и гранатой на немцев. — Вы стали отважными благодаря своей молодой дерзости и стремлению к самовластью. [...] Прекрасное торжествующее самовластье итальянских отважных, которые любят красивых женщин и героически штурмуют их, как вражеские траншеи. [...] Вы - первые среди нас, выше всех, достойнее всех. Вы - хозяева новой Италии. Мне по душе ваше дерзкое нахальство».

166

продемонстрированной ею перед лицом мирового вооруженного конфликта37. Таким образом, на международной арене Октябрьская революция быстро приобрела значение и жизнь, практически не зависящие от событий в СССР, о которых большинство ничего толком не знало. Изнуренным войной народам первые громкие декреты Ленина, воплощавшие собой великие надежды социалистов, чаяния борцов за национальное освобождение и даже некоторые идеалы либералов38, казались гарантиями грандиозных достижений. Однако новая религия, сохранив кое-какие черты своей прародительницы, все же в корне от нее отличалась, например, тем, какую исключительную роль она отводила насилию, ставшему объектом настоящего собственного культа.

То был один из многих признаков примитивизма, идейного и психологического «отката», вызванного войной, которая повсеместно способствовала распространению и укоренению теорий заговора, рождению групп, служивших их проводниками, боровшихся за или против той или иной из них. Выше говорилось, что, вступив в дебаты, развернувшиеся после того, как Алеви обнародовал свои тезисы о тираниях, Марсель Мосс, долго живший среди русских эсеров, хорошо знавший и социал-демократов, справедливо указывал на дух «вечного заговора» (complot perpetuel), владевший многими революционерами и заставлявший их создавать тайные общества с собственными боевыми организациями. Но то же самое было верно и в отношении различных белых и антисоциалистических тайных обществ по всей Европе. Они также выступали носителями

37 Джоаккино Вольпе, говоря о джолиттианской Италии и, возможно, несколько преувеличивая (вспомним, однако, о распространении в те годы ревизионизма, о все более острой и убедительной критике, которой подвергался ортодоксальный марксизм), писал, что социалистические кружки там «вырождались; количество и качество вступающих в них резко снизились; пропаганда велась далеко не с таким жаром, как прежде. Социализм, по-видимому, не давал больше никакой уверенности. Его конечные цели, до которых, казалось, было рукой подать, когда царил Энрико Ферри, пророк-оптимист, обещавший непременное и скорое воплощение их в жизнь и в Италии, и во всей Европе, ныне вырисовывались весьма неясно и в любом случае в большом отдалении» (Volpe G. Italia in cammino. P. 119).

38 Социал-демократия, причем не только в Германии, уже давно воображала себя наследницей некоторых важнейших направлений либеральной борьбы, которую сами либералы не довели до победного конца, и во многих отношениях так и было. По справедливому замечанию Лихтхейма, наиболее важным примером здесь может служить борьба за освобождение и эмансипацию женщины (см.: Lichtheim G. Europe in the Twentieth Century. P. 44). См. также ниже, с. 171, прим. 43.

167

всевозможных теорий заговора, среди которых наибольший вес вскоре приобрела иудео-большевистская. Благоприятный прием, который встретил миф о еврейско-болыпевистском заговоре, и то, с каким доверием англосаксонская большая пресса поначалу отнеслась к «Протоколам сионских мудрецов» - грубой фальшивке, содержащей совершенно абсурдные утверждения, лишний раз свидетельствуют об атмосфере, царившей тогда в Европе, разрывавшейся между самыми разными верованиями и теориями заговора39.

Об идейном и психическом откате назад свидетельствует и уже упоминавшееся повсеместное распространение, в разных обличьях, мифа о «сильном человеке». Один из его корней - реальная потребность в лидерах, возникшая во время войны, а когда война закончилась, его продолжала поддерживать созданная ею обстановка тревоги, неуверенности, нестабильности. Кроме того, он отвечал нуждам появившихся проектов строительства или возрождения государства. Европу тогда заполонили вожди, «отцы», дуче, фюреры, потом -верховные руководители, каудильо, генералиссимусы и т.д.

По крайней мере некоторые из них являлись хоть и гнусными, но экстраординарными личностями, как будто воплощавшими в себе власть личной воли над людьми, вещами и обстоятельствами, и служили катализаторами гиперволюнтаризма, который под влиянием войны развился из уже существовавших раньше волюнтаристских течений и в сфере идеологии, и в области государственного строительства. Де Феличе справедливо отмечал, что для фашистов «все было дозволено и при желании выполнимо», но то же можно сказать и о сталинской группировке, совершившей в 1928—1929 гг. «революцию сверху», и о лидерах разгромленного украинского национализма, намеревавшихся в конце 1920-х гг. осуществить свою мечту, построив под лозунгом «примата воли над разумом» партию-государство, которое управлялось бы элитой, подчиняющейся одному человеку40.

39 Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 225-227.

40 De Felice R. Interpretazioni del fascismo. P. 101. Стернхелл (Sternhell Z. Ni droite, ni gauche. P. 214 ss.) также видел в «победе политики над экономикой», «в героическом стремлении овладеть... материей, покорить, уяснив, что такое энергия, не только силы природы, но и силы экономики и общества», одну из основ фашизма. Об аналогичных явлениях в сталинском СССР см.: Graziosi A. A New, Peculiar State. P. 73-142; Idem. Alle radici del XX secolo europeo. P. CVII. Но уже в начале 1920-х гг. и АТрамши превозносил новую роль «вождя» в коммунистическом движении. См.: Caprioglio S. II capo rivoluzionario nel pensiero di Antonio Gramsci// Belfagor. 1995. Vol. 1. P. 15-34.

168

Среди всех этих вождей наиболее поражали воображение те, кого проницательнейший наблюдатель из лагеря социалистов Валентинов назвал «революционерами "все позволено"», поистине свободные от каких-либо соображений морали и (несмотря на периодические заверения в своей приверженности той или иной квазирелигии) идеологических догм. Как отметил, рассматривая советский опыт, Моше Левин, эта «внутренняя свобода» от идейных и нравственных пут могла, однако, полностью реализоваться только в обществах, обессиленных войной, гражданскими войнами и/или национальными катастрофами и потому неспособных, по крайней мере в первый момент, оказать большого сопротивления инициативам своих новых хозяев41. С этой точки зрения, откат, вызванный мировой войной, сделав европейские общества более хрупкими и менее сложными, приблизил их также к «отсталым» странам, т.е. медленнее развивающимся и пострадавшим от европейского колониализма, в которых впоследствии, особенно после 1945 г., освободительные войны и попытки государственного строительства приведут к появлению множества похожих феноменов.

Вожди, хоть и искали поддержки старых правящих групп, чаще всего опирались на новые группы элит паретианского толка, родившихся в ходе войны и последовавших за ней конфликтов (так что война и в этом смысле была революцией). Как писал Рауш-нинг, говоря о нацизме, речь идет об элитах примитивного харак-тера, приученных к насилию, важный компонент которых составляли бывшие фронтовики и бывшие бойцы разного рода спецподразделений. В России этот феномен очень быстро принял самые крайние формы, чему способствовали и сильная отсталость ее еще при царизме, и долгая, жестокая гражданская война, а также идеология и полная свобода от каких бы то ни было предрассудков советской правящей верхушки. В результате быстрого социального продвижения сотен тысяч людей, отбиравшихся не столько по уровню политической культуры, сколько по принципу преданности новому государству и готовности выполнять любые его приказы, даже самые жестокие (потому-то среди них, как подтверждают сами советские документы тех лет, был весьма широко представ-

41 Valentinov (Vol'skij) N. Tout est permis // Le Central Social. Vol. X. Pt. 1. P. 19-28; Pt. 2. P. 77-84; Lewin M. The Making of the Soviet System. New York: Pantheon, 1985. P. 295 ft".

169

лен криминальный элемент), плебейская революция захлестнула тогда новый режим, который, правда, старался бороться с ней, стремясь восстановить авторитет государства, и наложила на него свой отпечаток42.

В последующие годы строительство новых государств, особенно «тоталитарных» режимов и их аппаратов управления и поддержания дисциплины в массах, должно было привести к созданию -зачастую из элементов низкого социального происхождения — новых, еще более многочисленных бюрократий, а их появление, в свою очередь, революционизировало европейские социальные и государственные структуры.

Потрясенные, выбитые из колеи крушением своих государств и катаклизмами, вызванными мировой войной, которая положила конец привычному миру, традиционные компоненты «правительственных или военных» (gouvernemental ou militaire), по определению Сен-Симона, режимов, т.е. осколки «старого режима», такие живые и сильные еще накануне 1914 г., были вынуждены искать себе новую роль.

Там, куда пришелся самый тяжкий удар, - в великих империях Востока, где целые группы оказались сметены с лица земли (как, например, российское дворянство или польское - на Украине и в Белоруссии), по меньшей мере часть традиционных элит обрела склонность к авантюрам, что резко контрастировало с их довоенными ценностями: вспомним хотя бы Людендорфа, идущего в 1923 г. в Монако бок о бок с бывшим капралом, с которым до войны не подумал бы и словом перемолвиться.

Война-революция принесла тревогу и дискомфорт и в буржуазные или, точнее, состоятельные круги старой Европы, которые, подобно части вышестоящих по старой социальной шкале, стали давать втягивать себя в авантюры, если те обещали защиту их привилегий. Их страхами ловко воспользовались фашизм, а затем нацизм, именно отсюда получившие сильный реакционный компонент и ауру, отметившие, помимо марксистских стереотипов, их первые шаги к власти и оставшиеся неразрывно с ними связанными.

Уже во время войны, а пуще того после нее либеральная мысль и культура вместе с той частью социал-демократии, которая разделяла идеалы и чаяния либерализма до такой степени, что порой

42 Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. С. 11. 170

считала себя его логическим завершением43, были вынуждены ввиду подобных явлений попытаться осмыслить новую действительность, мало того что противоречившую их теориям, но и ставшую враждебной их принципам. Наиболее проницательные сразу поняли, что война, разбившая, как писал Джустино Фортунато, на куски «хрупкую корочку современности», наращенную в предшествующие десятилетия, и позволившая «вновь всплыть на поверх-ность» атавизмам и пережиткам прошлого, вызвала на свет феномены непредвиденного значения (как мы знаем, Фортунато уже думал о драме, которая продлится не менее пятидесяти лет). Схожие выражения несколько лет спустя использовали и социалист Мартов, по словам которого, из-за войны «духовный облик европейца» сделался «диким, грубым и "примитивным"», предоставляя «плодородную почву для возрождения идей и методов, казалось бы, полностью изжитых», и Норберт Элиас, который, рассуждая собственно о последствиях первой мировой войны, пришел к выводу, что в процессе «цивилизации» возможны резкие скачки назад, да и сама цивилизация в свете войны может показаться слоем лака, легко поддающегося удалению. Горький, прежде чем начать активно строить идеологию советского режима, еще более жестко судил о войне, вспыхнувшей в результате крестьянской революции, и оседлавшем ее большевизме, в которых видел катастрофу для хрупкой корочки западной «цивилизации», созданной в предшествующие десятилетия ценой стольких жертв вокруг примитивного, «азиатского» ядра Российской империи44.

В столь твердых позициях и глубоких догадках, схватывавших некоторые главнейшие черты происходившего, содержались, однако, предпосылки радикального (и вполне понятного) отказа участвовать в разворачивавшихся событиях. Это могло привести к потере

43 Я имею в виду тех, кто, как Герцен, рассматривал социализм — способный освободить человеческое существо и от нужды — как естественный венец, в каком-то смысле — кульминацию либерализма. Ср. выше, с. 167, прим. 38.

44 Rossi-Doria M. Gli uomini e la storia. P. 18; Мартов Ю. Мировой большевизм. Берлин: Искра, 1923. С. 13; Audoin-Rouzeau S., Becker J. 14-18. Retrouver la guerre. P. 44 passim; Горький М. Несвоевременные мысли. М.: Современник, 1995. О последующей резкой смене позиции Горьким, пошедшим на службу к новой власти, см.: Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. С. 17, 69. Первоначальную же его позицию довел до логического конца великий историк античности Ростовцев, видевший в плебейской революции, уничтожившей царскую Россию, проявление тех же сил, которые привели к падению греко-римской цивилизации.

171

связи с ними и, следовательно, отчасти способности понять их. Вспомним, к примеру, интерпретацию фашизма у Кроче как нравственной болезни европейцев, от которой они должны вылечиться со временем, как временных скобок, открытых войной. Такая интерпретация тоже передавала природу происходящего и, подчеркивая преходящий характер отката назад, играла немалую роль, помогая сохранить надежду. Тем не менее, сам подбор терминов, продиктованный безоговорочным осуждением имевших место фактов, способствовал недооценке масштабов перелома, произведенного войной, которая, конечно, вызвала «откат» - но как часть длительной революции, в конечном счете в корне изменившей политическую и социальную географию Европы.

Как я писал во Введении, речь идет об откате не в буквальном смысле слова, а только с точки зрения морали и культуры. Давая жизнь государствам и обществам менее развитым, т.е. более про-стым и жестоким, чем их предшественники, он при этом порождал новые, т.е. современные факты, хотя я лично — как уже говорил выше — считаю ошибочным и в высшей степени странным видеть именно в нем суть той «современности», корни которой уходят в эпоху Просвещения. К тому же этот откат настолько изменил действительность, что, после того как скобки были закрыты, оказалось невозможно возобновить «развитие» с той точки, на которой оно остановилось перед их открытием. Как мы увидим в последней главе, когда новая война парадоксальным образом на половине континента положит конец регрессу, вызванному войной прошлой, и заложит основу для его преодоления — после долгой агонии мирного времени — и на второй половине, выяснится, что «возобновление» прерванной когда-то истории в действительности будет (и не может быть ничем иным) продолжением только что закончившейся.

В этом отношении поражают глубиной интуиции такие попытки анализа, как, например, рассматривавшиеся в главе 1 работы Мизеса, Бруцкуса и Сорокина о возникновении «военного социализма», о его характерных чертах, особенно в той крайней форме, которую они приняли в бывшей Российской империи. Столь же гениальными представляются категории, предложенные Алеви и Моссом, прежде всего определение периода, открывающегося первой мировой войной, как «эры тираний». А поскольку все они, каждый по-своему, привнося серьезные модификации и инновации, обращались к тезисам Спенсера, нужно отдать справедли-

172

вость и этим тезисам, и той отнюдь не банальной эволюционной модели, которая лежит в их основе.

Некоторые историки, прежде всего, хотя и не исключительно, занимающиеся нацизмом, сегодня задаются вопросом, не есть ли отступление, брутализация, спровоцированные событиями 1914-1922 гг., нечто большее и более многогранное, чем просто уничтожение корочки цивилизации, скрывавшей под собой варварство, еще нуждавшееся в модернизации. Тот же вопрос уже ставил Фрейд и по-своему разрешил Ален. Последний, как вспоминал Арон, почти точно повторяя слова Джустино Фортунато, называл цивилизацию «тонкой, хрупкой пленкой поверх варварского основания», но спешил при этом добавить, что основание это -«вечное, существующее с незапамятных времен» и потому неуничтожимое45.

Если так (а история минувшего столетия - причем не только европейская - по-видимому, подтверждает это), то, наверное, де-градация и брутализация возможны всегда, поскольку такая возможность заложена в нас самих. Следовательно, как писал английский философ, пытавшийся (правда, не всегда удачно) осветить «нравственную историю XX века», мы должны «ясно и бестрепетно увидеть чудовищ, скрывающихся внутри нас», и найти методы и инструменты, позволяющие «посадить их в клетку и укротить»46.

Первые последствия, 1917-1918/1923

Война как будто была окончена даже дважды — с подпи-санием двух мирных договоров, сначала в Брест-Литовске — между центральными империями-победительницами и социалистическими республиками Украиной и Россией, воевавшими, в свою очередь, между собой, затем в следующем году в Версале (потом Сен-Жермене, Трианоне и т.д.), и тем не менее она не завершилась по-

45 Bauman Z. Modernity and the Holocaust. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1989; Todorov T. Face a 1'extreme. Paris: Seuil, 1991; Bettanin F. II terrore staliniano nel secolo dei lager // Storica. 1998. Vol. 12. P. 7-35; Freud S. Das Unbehagen in der Kultur. Wien, 1930; Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 252 (слова Р.Арона).

46 Glover J. Humanity: A Moral History of the Twentieth Century. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1999. Эту работу цитирует и убедительно критикует А.Сен: Sen A. East and West: The Reach of Reason // The New York Review of Books 2000. Vol. 12. P. 33-37.

173

еле прекращения боевых действий. Как произошло впоследствии и после 1945 г., на большей части восточной половины континента сражения продолжались еще несколько лет, и всюду по-прежнему (хотя и в новых формах) шли процессы, ускоренные, извращенные или непосредственно запущенные мировой войной47.

На европейском «Среднем Востоке» по Нэмиру, например, «господству династий и империализма рас-хозяек» был нанесен удар, от которого ему не суждено было оправиться, но оно отнюдь не умерло, как несколько опрометчиво утверждал Нэмир, и сохраняло достаточно энергии для попыток возрождения и поисков новых решений. Понадобились десятилетия, чтобы крах этого господства стал окончательно свершившимся фактом, а на Балканах и в бывшем СССР мы во многих отношениях и до сих пор наблюдаем его конвульсии.

Благодаря крушению четырех великих империй, властвовавших в регионе, как мы знаем, в первый раз достигли небывалого пика миграции населения, вызванные процессами модернизации и усилившиеся из-за войны. В результате обострились споры из-за городов, которые уже в прошлом были предметом соперничества разных национальностей, либо из-за контроля над той или иной территорией. Кроме того, родились государства, объявляющие себя национальными, но на самом деле представляющие собой мини-империи. Своим появлением в таком количестве они были обязаны лицемерию, с каким Франция применяла принцип национального самоопределения, прибегая к нему всякий раз, когда ей нужно было ослабить немцев и к тому же укрепить антисоветский кордон. В Чехословакии собственно «чехословаки» — категория сама по себе искусственная, произведенная сложением названий двух на-циональностей, - составляли 64% населения, включавшего 22,5% немцев. В Югославии число «сербохорватов» (в некоторых отношениях еще более сомнительная категория) не превышало 77% жителей страны, и, несмотря на кажущийся триумф югославского идеала, один из главных его приверженцев Иво Андрич уже в 1921 г. в статье, впоследствии, в годы правления Тито, запрещенной цензурой, говорил о «молодых бошняках», которые предпочли эмигрировать из-за чрезвычайно враждебной обстановки в Боснии. В Польше поляков было меньше 70%, а украинцев — почти 15%.

v The Politics of Retribution in Europe. World War II and Its Aftermath / Ed. by I.Deak, J.T.Gross, TJudt. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2000. P. 15-35.

174

В Румынии наряду с 70% румын жили 9% венгров, 4% немцев и 4% евреев. Даже в разгромленной Болгарии, уступившей часть территории Греции, турки составляли более 10%.

После того как прошла первая волна национализации, причем главную роль среди них, как и в тех новых государствах, что родились в результате вытеснения с Балкан Османской империи, играла национализация земли, все эти страны принялись более или менее насильственными методами «решать» проблему меньшинств, которые, как мы знаем, в итоге иной раз оказывались в положении куда худшем, чем гарантировали им старые империи (во всяком случае пока те старались или хотя бы надеялись сохранить свой многонациональный характер). Вдобавок этнонацио-нальная основа политической расстановки сил приговаривала меньшинства навсегда оставаться таковыми, заставляя их искать решение своих проблем вне демократических механизмов, обре-кавших их на маргинализацию48.

Каждое из новых государств имело, кроме того, территориальные претензии, под которые подводило соответствующую историческую и лингвистическую базу, и мечтало свести счеты с соседями, как только представится случай (Ллойд-Джордж тогда признавался, что потерял всякую надежду на малые нации, за не-зависимость которых боролся, ибо они оказались большими им-периалистами, чем великие, и называл «мелкими разбойниками» новые государства, которые сам же помогал создавать). Естественно, ситуация обострялась, если эти государства слышали призывы или поддерживали требования этнически родственных групп, проживающих в сопредельных странах. И острее всего она была там, где к вышеперечисленным мотивам добавлялись, как в случае с венграми и болгарами, унижения и утрата территорий, отобранных союзниками в наказание за то, что сражались на стороне немцев во время войны.

Существование крупных национальностей, например украинской, которым так и не удалось по окончании войны построить свое государство, также способствовало тому, что во всем регионе царило желание пересмотреть договоры 1919 г. Конечно, это

48 В Польше еврейское и немецкое меньшинства и Пилсудский поначалу пытались найти какую-то форму альянса, однако он очень быстро рухнул в государстве, которое, как уже отмечалось, будучи на деле многонациональным, руководствовалось националистической идеологией. См.: Wandycz P.S. The Price of Freedom. New York: Routledge, 2001. P. 303 ss.

775

желание не было подкреплено силой, необходимой, чтобы бросить вызов новому европейскому порядку, но выражалось оно всякий раз, как представлялся к тому случай.

Вот почему (учитывая также сговорчивость Великобритании в отношении германских требований, объяснявшуюся не в последнюю очередь угрызениями совести и чувством вины за то, как несправедливо, по мнению многих английских лидеров, обошлись с немцами в Версале) в свое время многие снова встали на сторону Германии. При этом они далеко не во всем разделяли ее политику — как, например, болгары, воспользовавшиеся победами Гитлера, чтобы «вернуть» себе Македонию, но успешно воспротивившиеся депортации своих сограждан еврейского происхождения49 и отказавшиеся участвовать в войне против СССР, — и зачастую очень быстро начинали испытывать горькое разочарование — подобно украинцам.

На периферии европейского «Среднего Востока» потерпевшие поражение имперские нации — русские, турки, немцы (и в Германии, и Австрии) и, как ни странно, итальянцы — победители, почувствовавшие себя обманутыми в своих амбициях, — вскоре приступили к попыткам возродить свою мощь, а значит, и государство. Попытки эти были тем более интенсивны, чем больше была разразившаяся катастрофа, и находили поддержку у новых меньшинств, состоящих из элементов прежних «рас-хозяек», вынужденных жить на земле, где когда-то властвовали, а теперь являлись гражданами новых государств, управляемых их бывшими подданными.

Сосредоточим наше внимание на таких попытках, поскольку именно благодаря им возникли главные и наиболее агрессивные из новых режимов, которые постепенно утвердились на значительной части территории Европы. Отметим сразу же, что недвусмысленные признаки движения к спенсеровскому военному государству, пусть с некоторыми исключениями (как, например, Чехословакия), разными темпами, разными путями и с разными конечными целями, очень быстро проявились как в попытках возрождения рухнувших великих имперских держав, так и в новых «национальных» государствах, родившихся в Париже. Правда, это военное государство

49 Roshwald A. Ethnic Nationalism and the Fall of Empires. P. 163; Bibo I. Misere des petits Etats de 1'Europe de 1'Est. Paris: Albin Michel, 1993; La fragilite du bien. Le sauvetage des juifs bulgares / Sous la dir. de T.Todorov. Paris: Albin Michel, 2000. В знак протеста против депортации болгарских евреев митрополит Стефан даже пригласил главного раввина жить в-свой дом.

176

обладало теперь отчасти новыми чертами, отличными от тех, которые формировались во время войны в результате трансформаций, произведенных ею в воюющих странах. Конвергенция в сторону военного государства, хотя и имела своим истоком опыт мировой войны, в действительности являлась продуктом действия иных, новых факторов - общего для многих новых государств ощущения собственной слабости (из-за поражения, отсутствия структур, необходимых для обретения и сохранения независимости, этнической неоднородности, экономической отсталости и т.д.); стремления к реваншу или к величию, в СССР, например, подстегиваемого идео-логией; растущего с течением лет и приобретшего особую остроту в 1930-е гг. осознания неминуемости еще одной войны.

В частности, необходимость как можно скорее получить в свое распоряжение современный сектор тяжелой и военной промышленности (то, что впоследствии будет называться военно-промышленным комплексом) побудила эти государства проводить политику индустриализации, самым непосредственным образом — используя все, чему научила война, - взяв на себя ответственность за индустриальное строительство. Здесь мы видим резкое усиление взаимосвязи между государством, промышленностью и индустриализацией, ставшей, как нам известно, более тесной еще перед первой мировой войной. Наиболее показательный пример такой взаимо-связи и удачные плоды ее (по крайней мере в краткосрочной перспективе) потом продемонстрирует Советский Союз30.

Прямая ответственность за производственный фронт придала новым военным государствам тот «индустриальный» и «современный» характер (следствие необходимости внедрять все самое передовое по крайней мере в военно-промышленной сфере), который, как я указывал в главе 1, нисколько не лишая силы тезисы Спенсера, сделал несколько неточной его терминологию, идущую от сенсимонистской традиции, что затемняло картину происходящего для тех, кто этой терминологией пользовался.

В подтверждение упомянутой конвергенции и попытки государственного возрождения у прежде господствовавших народов, и

50 Spulber N. The State and Economic Development in Eastern Europe. New York: Random House, 1966; Maier C.S. Secolo corto о ероса lunga? L'unita storica dell'eta industrial e le trasformazioni della territorialita // Parolechiave. 1996. Vol. 12. P. 41-73; Erlich A. The Soviet Industrialization Debate, 1924-1928. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960; Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. LXI; Idem. A New, Peculiar State. P. 46-58.

177

I

строительство новых «национальных» государств часто опирались на идеологию крайнего этатизма, что также объединяло их с процессами, которые начались благодаря войне. Празднуя в октябре 1925 г. третью годовщину марша на Рим, Муссолини, очень чутко улавливавший веяния времени и ставший благодаря этому одним из творцов (а точнее — катализаторов сотворения) новой идеологической лексики, выразил дух эпохи, наступавшей не только в Италии, приветствуя «создание нового политического режима», основанного на принципе: «Все в государстве, ничего вне государства, ничего против государства». (Муссолини, и по личным мотивам, и ввиду самого типа и сравнительно небольших масштабов пережитых итальянским обществом потрясений, а также традиций последнего, ограничился тем, что находил меткие слова для обозначения явлений, глубоко затронувших другие страны, но в Италии, к счастью, остававшихся поверхностными, на уровне декламаций и претензий режима, — но это другой вопрос, и мы к нему еще вернемся51.)

Муссолини был как раз одним из новых тиранов, рожденных войной, кризисами и конфликтами, которыми было отмечено ее окончание, причем речь не только о распрях между существующими или формирующимися государствами: жажда порядка на фоне распада и возрождения государств, миграций населения, первых признаков серьезных изменений в отношениях мужчины и женщины, брожения, нередко вызываемого новыми квазирелигиями, возникшими во время войны, и т.п. — все это не в последнюю очередь способствовало появлению новых режимов и созданию условий для зарождения мифа о вожде и потребности в вожде, чтобы уйти за ним из войны, которая его взрастила, в странное мирное время, насту-

пившее после нее

,52

51 Gentile Е. И culto del Littorio. P. 98; De Felice R. Interpretazioni del fascismo. P. 22, 143 (о Моннеро, который рассматривает фашизм как реакцию на первую мировую войну и кризис в контексте «реконструкции и мифологизации государства»). О становлении мифа государства см. также: Cassirer E. The Myth of the State. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1946.

52 Стремление к порядку было, например, также одним из главных факторов, заставивших крестьян, которые ненавидели новое государство, примириться с ним, как только оно хотя бы частично признало свои ошибки, введя нэп. И смерть Ленина произвела огромное впечатление, помимо прочего, потому что именно он восстановил порядок на территории бывшей империи. См.: Graziosi A. State and the Peasants in the Reports of the Political Police, 1918-1922 // Graziosi A. A New, Peculiar State. P. 463-528.

178

Однако, как мы уже отмечали, говоря об Италии, хотя новые тирании были родственны друг другу, ибо возникли на общей почве, условия их произрастания, личные качества самих тиранов сделали из них очень разные исторические феномены. Как заме-тил Монтескье, если общество по тем или иным причинам (которые могут быть самыми разными) попало в руки тирана, личность последнего становится решающим историческим фактором, и сознавать это абсолютно необходимо для понимания происходящих событий.

Это еще один из корней субъективизма режимов, стремительно наводнивших Европу, субъективизма, вполне естественно объяснявшегося войной и нуждами проектов строительства и реконструкции государства. Не менее важным элементом его являлась также дифференциация, различное качество элит, вовлеченных в происходящие процессы53.

Политической примитивизации, выражавшейся в тирании и субъективизме, часто сопутствовала экономическая, признаком которой служило не только возрастание удельного веса государства в экономике. Государственный сектор, особенно на Западе, несколько сократился в первые послевоенные годы, когда появились иллюзии насчет возможности вернуться к прошлому, однако вновь утвердился в еще больших масштабах к концу 1920-х гг.

Мировая война и гражданские войны сначала уменьшили долю городского населения, особенно в Восточной Европе и Анатолии (но до некоторой степени и в Западной Европе), а затем резко изменили его облик. Бегство и изгнание прежних привилегированных меньшинств, разнообразные преследования в ходе революций и гражданских войн вымыли из города наиболее культурный и современный элемент (вспомним, к примеру, эмиграцию российского дворянства и среднего класса или бегство греков и армян из Турции, немцев из Прибалтики), на смену которому хлынул вал миграций из сельской местности.

Деревня, где война, государственные заготовки и реквизиции разрушили рыночные отношения — в промышленном секторе ослабленные прямым вмешательством государства, - стала между тем возвращаться к натуральному хозяйству. Местные автаркические тенденции влияли на процессы, происходившие на государ-

53 Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. LXXXIV.

179

ственном уровне, и немало способствовали общему движению назад к oikos (сильнее всего оно проявлялось в Восточной Европе, однако принудительные заготовки повлекли за собой абсолютное сокращение производства на рынок одновременно с относительным ростом производства на черный рынок во всех странах, участвовавших в первой мировой войне, повсюду, хотя и в разной степени, обострив отношения между государством, городом и деревней)54.

В свою очередь, автаркические тенденции усиливались ввиду необходимости вместе с новым государством строить и новую на-циональную экономику. Тот факт, что в Европе теперь насчитывалось 27 валют вместо 14 и около 20 000 км новых границ, заставил как урезанные старые государства, так и плоды этой ампутации подумать о новом определении и организации своих экономических пространств; при этом делались попытки выстроить новые экономические блоки, в предвидении нового международного конфликта — как можно более самодостаточные. Все это не осталось без последствий. Острота и жестокость кризиса, обрушившегося на Европу в 1929 г., среди прочего в первую очередь объясняются наследием первой мировой войны. Весь континент, особенно те его части, которые сильнее всего оказались втянуты в конфликт, наугад искал тогда нового равновесия взамен разбитого вдребезги старого, позволяя руководить собою «демону экономического национализма», на чей счет Фишер относил львиную долю экономических бедствий 1930-х гг. Демон этот вновь занял главенствующую позицию, принадлежавшую ему во время войны, откуда он ненадолго был изгнан в 1920-е гг. благодаря желанию вернуться к «нормальной» жизни55.

Выше мы высказывали предположение, что режимы и тирании, постепенно утвердившиеся в Европе во время и после войны (а также идеологии, на которые они опирались), отличались друг от друга вследствие разной силы и характера удара, нанесенного войной той или иной стране, разной степени прочности структур, встретивших его, разных условий, конъюнктур и исторического материала, испытавших на себе его действие.

54 Lewin M. The Making of the Soviet System. P. 347-352; Ziircher E.J. Turkey. P. 172-173; Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. LXI ss.

55 Pollard S. Peaceful Conquest: The Industrialisation of Europe, 1760-1970. Oxford: Oxford University Press, 1981. P. 281; Fispher H.A.L. A History of Europe. 3 vols. Boston: Houghton Mifflin, 1936. P. 474.

180

Страны более развитые, с более сильной социальной структурой, государственной и интеллектуальной традицией, например, выдержали удар лучше, чем более слабые в социально-экономическом или этническом плане, и, конечно, сила его была не одинакова для победителей и побежденных (хотя даже Франция и Англия его не избежали; в первой из них слабее всего проявлялись и оформились не ранее того, как последовал второй удар в 1940 г., те же феномены, которые имели такой успех в других местах).

Мы подчеркивали также, какую большую роль играли характер и психология приходящих к власти тиранов и «сильных лич-ностей». Отсюда - великое многообразие типов режимов и тираний (или деспотий), с разными идеологическими и экономическими системами и аппаратами, с разным психологическим климатом, но при этом с ярко выраженными общими чертами, о которых говорилось во Введении. Такое разнообразие наряду с таким единообразием вызвало попытки классификации, о которых шла речь в первой части данной книги. Основываясь на них и на анализе особенностей истории Европы, в частности восточной половины континента, сделанном во второй части, я попробую теперь привести в систему опыты строительства и реконст-рукции государства в особых условиях, сложившихся благодаря войне и ее окончанию.

Мне кажется, необходимо различать по меньшей мере две основных группы, состоящие каждая из нескольких подгрупп.

Первую составляют тяжелые случаи — как правило, попытки потерпевших поражение империй и имперских национальностей вновь утвердить свое государство и свое господство. Именно с ними связана чрезвычайная концентрация зла, характерная для значительной части XX века в Европе56.

56 Исключение среди них представляет собой Греция, потерпевшая в 1922 г. столь сокрушительное поражение, что Венизелос вынужден был официально отказаться от «великой» неовизантийской идеи, поскольку с уничтожением греческих меньшинств в Малой Азии для нее не осталось никакой материальной базы. С этой точки зрения, следует отметить, что для греков «катастрофа» 1922 г. была едва ли не чудовищнее падения Константинополя, ибо положила конец тысяче-летнему эллинскому присутствию в Анатолии и любым надеждам на территориальную экспансию (см.: Hirschon R. Espulsioni di massa in Grecia e Turchia: la convenzione di Losanna del 1923 // In fuga. Guerre, carestie e migrazioni nel mondo contemporaneo / A cura di M.Buttino. Napoli: L'Ancoradel Mediterraneo, 2001. P. 26).

* 181

Первый пример такого рода - не вполне классический, и потому что первый, и в силу характерных особенностей региона, где он наблюдался, — мы видели в лице Османской империи, которая, понеся ряд поражений в XIX и начале XX в., начала мыслить себя как современное национальное государство — Турцию, - способное выдержать конфронтацию с Западом. Чтобы совершить подобную трансформацию, ей нужно было, однако, решить проблемы наличия крупных христианских общин, экономической отсталости, традиционализма структур. Мы знаем, что традиция борьбы против христиан, постоянные унижения и ощущение собственной слабости уже в 1915 г. побудили новую элиту страны провести под предлогом военной необходимости первую в XX в. операцию этнической и социальной чистки, совершенную государством над населением подвластных ему территорий. В данном случае она была направлена против мест компактного проживания армян в сельской местности внутри страны, а также против армянско-греческого ядра в современных экономических секторах и многих крупных городских центрах побережья.

Победы Ататюрка в 1921—1922 гг. над вторгшимися в Турцию греками, ставшие возможными в том числе благодаря советской помощи (один из представителей большевистской верхушки писал с Кавказа Ленину и Сталину, что кемалистские войска настроены совершенно просоветски, ходят с красными знаменами и считают себя частью великой Красной Армии), привели к «окончательному решению» греческой проблемы. Началось все с резни в Смирне, затем последовало массовое бегство и в конце концов — первый большой обмен населением, санкционированный международными соглашениями (в 1913 г. уже состоялся опыт такого официального обмена, правда в гораздо меньших масштабах, между Османской империей и Болгарией, которые договорились о взаимной очистке 15 километров границы, разменяв около 90 тыс. человек)57.

Тогда, после провала первого опыта «почти» тоталитарного режима (младотурецкого, рухнувшего с поражением центральных империй) и победы над имперскими поползновениями греков, родилась турецкая республика, очень далекая от многонациональ-

57 Toynbee A.J. The Western Question in Greece and Turkey. Boston: Houghton Mifflin, 1922; Ladas S.P. The Exchange of Minorities. Bulgaria, Greece and Turkey. New York: Macmillan, 1932; Pentzopoulos D. The Balkan Exchange of Minorities and its Impact upon Greece. Paris: Mouton, 1962; Hirschon R. Espulsioni di massa in Grecia e Turchia. P. 23-33.

182

ности и многоконфессиональности Османской империи. В 1923 г. Анатолия на 98% была мусульманской (в 1913 г. — только на 80%), но при этом — в результате избиения и изгнания армян и греков — более слабой и отсталой по своей социальной структуре и показателям культурного и экономического развития страной. Ее валовой национальный продукт достиг довоенного уровня только к 1930 г. (если вспомнить подсчеты Левина, свидетельствующие о социально-экономическом и культурном регрессе, который вызвали в СССР катаклизмы 1914-1922 гг., можно утверждать, что здесь мы наблюдаем еще одну интересную параллель между турецким и советским опытом)58.

Даже уничтожив христианские общины, Турция Ататюрка, как ни трудно ей было это признать, недалеко ушла от новых государств, родившихся в 1918—1919 гг. в Восточной Европе, которые называли себя национальными, не являясь таковыми на самом деле, и процессы в ней шли отчасти те же самые. В феврале 1925 г. крупным мятежом заявила о себе проблема курдов, которые в предыдущие годы охотно участвовали в истреблении христиан, особенно армян. Кемаль воспользовался этим, чтобы ликвидировать всякую политическую оппозицию и установить новую, более современную однопартийную систему. Правящая Народная (позже переименованная в Народно-республиканскую) партия выступала носительницей официальной идеологии - кемализма. В 1931 г. были сформулированы и изображались в виде шести стрел шесть его принципов: республиканизм, национализм, народность, государственность, секуляризм и еще один, который можно перевести и как реформизм, и как революционность.

58 Оценки Левина могут быть сопоставлены с данными А.Актара (Aktar A. Homogenizing the Nation, Turkifying the Economy: Turkish Experience of Population Exchange Reconsidered // Two Sides of the Same Coin: Assessment of the 1923 Exchange of Populations between Greece and Turkey / Ed. by R.Hirschon. New York: Berghahn Books. In print. P. 16—19). Можно сравнить также формы, найденные для управления частью бывших имперских колоний. И в том и в другом случае восстановить официально господство империи оказалось невозможно, поскольку, во-первых, даже среди доминантных групп превалировали демократические идеологии и лозунги, а во-вторых, сильны были, пусть относительно, национальные чувства. Поэтому бывшая Российская империя переродилась в федерацию, а арабские владения Османской империи формально не вошли в состав европейских империй-победительниц, но были ассоциированы с ними в качестве подмандатных территорий, что, опять-таки в обоих случаях, имело немаловажные последствия для управления соответствующими странами и их развития.

• 183

Агрессивная энергия нового государства, с такой жестокостью проявившая себя по отношению к «чужакам» в 1915 и 1922 гг., теперь была направлена на внутреннюю модернизацию страны, что свидетельствовало о резком разрыве с прежней практикой младотурок, которую Ататюрк подверг суровой критике. Последнее объяснялось как размышлениями о причинах поражений режима, возникшего в результате революции 1908 г., в которой сам Кемаль принимал участие, так и складом личности нового «отца турок», любившего, переложив государственные заботы на других, потолковать с близкими друзьями о будущем Турции и отнюдь не желавшего, чтобы его новое, еще хрупкое детище было втянуто в войны, грозившие сбить его с ног.

Тем не менее картина современной Турции, рисовавшаяся Ата-тюрку после войны, оставалась неразрывно связана с идеями и методами прежнего режима, а также мерами, принимавшимися младотурками в военные годы. Мехмет Зия (Gok alp), один из главных идеологов движения, продолжал, например, играть ту же роль и при новом режиме. В области экономики благодаря наставлениям Парвуса и впечатлению от крупных успехов СССР дело модернизации во многом вдохновлялось советским опытом, представлявшим собой, как мы знаем, прямое наследие немецкой военной экономики, в свое время уже взятой за образец младотурками59. Правда, благодаря чрезвычайной гибкости и чрезвычайному идеологическому эклектизму Кемаля и его соратников, хоть они и носили в начале 1920-х гг. звание комиссаров, кемалистская модернизация имела не столь крайние этатистские черты, как советская, и поэтому, если взглянуть через призму анализа Мизеса и Бруцкуса, нанесла стране не столь невосполнимый ущерб (о чем свидетельствует та сравнительная легкость, с какой сложившаяся перед второй мировой войной система была в конце 1940-х гг. частично демонтирована под влиянием американцев).

Тесная связь между новым модернизирующимся турецким государством и Советским Союзом, упрочившаяся благодаря помощи, которую последний оказал Ататюрку в решающий момент, представляет особый интерес, поскольку это первый случай внедрения, хотя бы частичного, за рубежом («внутри страны» равно-

59Zurcher E.J. Turkey. P. 180-181; Deringil S. The Ottoman Origins of Kemalist Nationalism // European History Quarterly. 1993. Vol. 2. P. 165-191; Roshwald A. Ethnic Nationalism and the Fall of Empires. P. 58-60, 111.

184

ценным примером может служить национал-коммунистическая Украина 1920-х гг.) советской модели в отсталой стране, встающей на путь модернизации.

Чичерин хорошо сознавал всю важность дела уже в 1921 г. Он писал тогда Сталину, что необходимо любыми способами поддержать турецкую революцию (он называл ее «национально-освободительной борьбой»), которая влечет за собой создание местной буржуазии, демократизацию и вытеснение европейского капитала, поскольку это может стать примером для других стран, например Индии. Таким образом будет положено начало борьбе национальной буржуазии восточных стран против европейского капитализма, что может принести огромную пользу делу мировой революции (отметим, что у Чичерина ни слова не говорится о роли крестьянского движения, хотя и русская и украинская революции, а еще раньше - мексиканская, показали его значение; Мао и китайская революция по-новому откроют его для себя, наперекор советской политике поддержки национальной буржуазии)60.

Рассмотрим теперь Германию, вернее — весь немецкий мир, который накануне первой мировой войны, невзирая на пережитые в предшествующие десятилетия потрясения в ходе процессов урбанизации и модернизации, в разных обличьях (Австрия, остзейские бароны, городское население и т.д.) доминировал на большей части территории Восточной Европы. Немцы потерпели такое тяжелое поражение в первой мировой, но — как заметил Риттер — если для Германии, то есть сердца немецкого могущества, 1918-й год действительно был «катастрофой», «внезапно оборвавшей стреми-тельный политический и экономический взлет» страны, то эта катастрофа все же не смогла «подорвать величайшую жизнеспособность германской нации, ее экономическую силу и ее веру в свои политические способности» (вспомним, кстати, что войну на Востоке Германия тогда выиграла).

Это помогает понять, почему Германия в первый момент сумела выдержать нанесенный ей удар и пережить, благодаря социал-демократам и христианам, неурядицы послевоенного периода, вылившиеся в неудачные попытки путча и революции осенью 1923 г.

60 Zurcher E.J. Turkey. P. 189 ff.; Большевистское руководство. Переписка, 1912— 1927 / Под ред. А.В.Квашонкина, О.В.Хлевнюка и др. М: РОССПЭН, 1996. С. 166—170, 220—227; Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине.

185

Но по той же причине в стране помимо силы воли существовали и необходимые ресурсы, подкреплявшие желание реванша, возникшее как реакция на поражение и национальное унижение, вопло-щенное в Версальском мире, призванном, по словам Мизеса, «за одно поколение низвести Германию до рабского положения, привести в упадок жизнь миллионов человеческих существ» в результате политики, «которая была бы отвратительна даже в том случае, если бы ее можно было осуществить». В общем, немецкому Барресу не было нужды ограничиваться плачем по утраченным территориям и проповедованием необходимости очистить нацию, дабы она была готова к вендетте, как только сложатся подходящие условия, — он мог бы сам спровоцировать наступление таких условий61.

Впрочем, только приняв во внимание кризис, вызванный войной и поражением во всей германоцентричной вселенной, а не в одной Германии, можно понять, почему попытка реванша впоследствии приняла именно такие черты и как получилось, что капрал австрийского происхождения сумел подчинить себе прусскую армию и, вопреки Бисмарковым урокам, вновь бросить ее против «России», в известном смысле делая тот же выбор, что и в 1914 г., когда иллюзия английского нейтралитета побудила Германию поддержать агрессивную политику Австрии против Сербии.

Вернемся к интерпретации первой мировой войны как славяно-германского конфликта и тем самым к проблеме наследства, оставленного Австро-Венгерской империей, и того, что оно собой в действительности представляло. Время покрыло его некой позолотой, но, как напоминает Нэмир, не стоит позволять ослепить себя Вене Шницлера, Фрейда, Редлиха и Малера, игнорируя мелкую «арийскую» австрийскую буржуазию, чей дух, опять же по словам Нэмира, представлял собой «смесь мелкобуржуазного ан-тисемитизма венских окраин с расовым пангерманизмом Граца и Судет». Здесь в течение всего XIX в. копилось возмущение из-за постепенного вынужденного отступления исторически доминировавшего немецкого элемента, и не случайно именно немецкие общины Габсбургской империи были главным очагом агрессивного антиславизма и в то же время, наряду с русскими жителями Украины, — колыбелью современного антисемитизма. В судетской пангерманской партии Шёнерера и в христианско-социалистиче-

61 De Felice R. Interpretazioni del fascismo. P. 48; Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. XXXVII.

186

ской партии Карла Люгера, венского бургомистра, «великого поборника социального законодательства, у которого социализм был неразрывно связан с германским национализмом, католицизмом и антисемитизмом», нашел своих учителей Гитлер.

Поражение 1918 г. вызвало в германском мире защитную «ве-ликогерманскую» (grofideutsch) реакцию, т.е. стремление к объединению в единое государство, идущее вразрез с найденным Бисмарком решением проблемы единства, в основе которого лежало разделение Австрии и Германии. Сильнее всего это стремление было там, где немецкий элемент чувствовал себя наиболее неуверенно, - в городах на Востоке, откуда все быстрее шел отток немецкого населения, и в том, что осталось от Австрийской империи. Вначале реакция приняла демократическую форму и была направлена на воссоединение двух основных общин — австрийской и германской. Но единогласное решение австрийского учредительного собрания, где также верховодили социалисты и христиане, объявившего в марте 1919 г. Австрию неотъемлемой частью германского рейха и выбравшего ее первым канцлером социалиста Карла Реннера, было аннулировано победителями под нажимом французов, о чьем лицемерии в вопросе о национальном самоопределении мы уже говорили (и в 1920 г. результаты плебисцитов в отдельных регионах Австрии, высказывавшихся за объединение с Германией, объявлялись недействительными под угрозой санкций со стороны союзников).

Потому-то все больший вес начал приобретать другой вариант великогерманской реакции среди наиболее угрожаемой части германской вселенной: воплощением ее стал некий Гитлер, который гордо называл самого себя «историческим вкладом Австрии в дело создания великого германского рейха» и представлял объединение Австрии и Германии как подготовительный шаг перед новым агрессивным броском на соседние страны. В 1923 г. возможность такого решения вопроса провалилась на улицах Монако, но упоминавшаяся выше прогулка под ручку Гитлера с Людендорфом позволяла догадаться, что она способна завладеть воображением дезориентированной и униженной прусской армии62.

Как известно, той же осенью провалилась и последняя попытка совершения коммунистической революции, которой Радек, в

" Rich N. Hitler's War Aims. New York: Norton, 1973. P. XXXIII; Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. XXXII; Namier L.B. In the Margin of History. P. 82.

187

предвидении вооруженного восстания делегированный из Москвы, чтобы поддержать немецкое руководство, старался, в соответствии с директивами большевиков, придать сильный национальный оттенок. Речь идет, писал он, о борьбе за национальное освобождение против фашизма, западного феномена, возникшего в Италии, союзнице французов, англичан и американцев, и поддержанного в Германии юнкерами и представителями тяжелой промышленности, продающими «оптом и в розницу» свою немецкую родину Франции и вообще Западу.

Постоянные провалы национал-коммунизма (даже в 1930 г. программа немецких коммунистов все еще носила название «За национальное и социальное освобождение немецкого народа»), который мог казаться импортированным из-за рубежа и при-живался тем труднее, что был «русским» (и «еврейским»), отнюдь не лишали, однако, надежды на успех явление, во многом с ним сходное, но свое, немецкое, точнее пангерманское — гитлеризм63.

И действительно, когда на Германию обрушился второй удар в виде кризиса 1929 г., возобладало гитлеровское «великогерман-ское» решение, повлекшее за собой безумие массовых убийств-чисток и послужившее трамплином для очередного великого имперского проекта (хотя, разумеется, как показал Генри Тернер, победа его отнюдь не была предопределена и неизбежна)64. С такой точки зрения, его «великогерманский» характер стал лишь этапом на пути к «общегерманским» решениям - объединению всех немцев Восточной Европы, даже тех, кто жил далеко от австро-германских границ, и превращению их в расу-хозяйку новой тысячелетней империи.

Гитлеровское решение представляется, таким образом, продолжением (в самых ужасных формах, которые были бы невозможны, если бы не брутализация, произведенная мировой войной, озлобление, вызванное поражением и Версальским миром, да и личность самого Гитлера) колониальной германской традиции в Европе, как выразился Мизес в 1919 г. (не случайно 25 лет спустя он считал нацизм кульминацией - конечно, вовсе не неизбежной -

63 Радек К. Октябрьское поражение и дальнейшая борьба германского пролетариата // Пять лет Коминтерна. М., 1924. Т. 2. С. 409 и ел.

64 Turner H.A., Jr. Hitler's Thirty Days to Power: January 1933. London: Bloomsbury, 1996.

188

одной стороны немецкой истории, берущей свое начало именно в европейском колониализме немцев и австрийцев). Этот неистовый колониализм в сочетании с расистскими теориями, а также теориями заговора и предательства внутри страны, привел к попыткам «разрешить раз и навсегда» вопрос «расовых» взаимоотношений на Востоке, обеспечив превосходство германской «расы», и найти «окончательное решение» еврейской проблемы. Последнее было найдено в форме Холокоста — наиболее ярко воплотившего собой все зло XX века. Впрочем, истребление еврейских общин шло во вред интересам самих немцев и объяснялось исключительно массовым безумием, охватившим их в результате войны и поражения, учитывая, что эти общины представляли собой важнейшее скрепляющее вещество и чуть ли не самую живую душу германо-центристской вселенной, господствовавшей на значительной части территории Центральной и Восточной Европы до 1914 г. (негласным признанием этого факта может служить немецкая политика в Польше и Литве в годы первой мировой войны), и из них вышло множество людей, обеспечивших немецкой культуре тот престиж, которым она пользовалась во всем мире65.

Еще одной империей, потерпевшей поражение, правда, не совсем обычным образом, была российская. Ее государственные и социальные структуры стремительно рухнули под влиянием войны и напором крестьянских сил, и в Брест-Литовске она была вынуждена под давлением центральных империй, казалось, близких к победе, отказаться от огромных кусков территории на западе (Финляндии, Прибалтики, большей части Белоруссии, Украины и Крыма, Бессарабии, Северного Кавказа и Закавказья), причем и на востоке ее присутствие также было поставлено под сомнение. За три следующих года свершилось чудо Ленина и

« Meyer H.C. Mitteleuropa. P. 290 ff.; Hilberg R. The Destruction of the European Jews. 3 vols. 3rd ed. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2003; Browning C.R. The Path to Genocide: Essays on Launching the Final Solution. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; Idem. Nazi Policy, Jewish Workers, German Killers. Cambridge - New York: Cambridge University Press, 2000; Черная книга / Под ред. В.Гроссмана, И.Эренбурга. Вильнюс: НАД, 1993; Weizmann С. Trial and Error. Autobiography. New York: Harper, 1949. P. 165. Вейцман вспоминает, что перед первой мировой войной, по мнению модернизированных элит еврейской общины, говорившей, напомним, на языке, произошедшем от немецкого, «Запад кончался на Рейне» (начинаясь вновь только по ту сторону Атлантики) и Германия являлась поп plus ultra цивилизации; см. также: Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. XL.

189

Троцкого, которым удалось вернуть все восточные территории плюс Кавказ, Дон, часть Белоруссии, а главное — Украину. Как уже бывало в прошлом — здесь уместнее всего вспомнить слова Маколея о протестантской вере, позволившей Кромвелю сохранить целостность английской островной империи и даже укрепить ее власть в Уэльсе, Шотландии и особенно в Ирландии66, — кардинальную роль в этом чуде сыграло упоминавшееся выше рождение новой квазирелигии.

Родившаяся в эпоху, когда сложилась сильнейшая убежденность в том, что национализм, само понятие родины, от которого тот отталкивался, и государство - источник всех бед, обрушившихся на Европу, она отчасти черпала свою силу в декларациях о своем превосходстве над любым национализмом, а в конечном счете и государством, и враждебности им. Поэтому она привлекала не одних русских и оправдывала верой любое насилие. Однако ее успех объясняется не только искренней приверженностью по крайней мере части большевистской правящей верхушки, но и тем, что она была направлена — во всяком случае, по замыслу Ленина — не просто против любого национализма (включая рус-ский), но против имущих слоев и классов любой национальности: как русских чиновников, помещиков и фабрикантов, так и польских магнатов, как еврейских капиталистов, так и прибалтийских баронов. Потому-то ее восприняли и нерусские крестьяне, которые, конечно, предпочли бы получить землю от элиты, говорящей на одном с ними языке, но, за неимением лучшего, готовы были поддержать новую Москву.

Тем не менее в 1917-1918 гг. в Москве и Киеве, в Ташкенте и Баку, в городах и селах России и национальных «окраин» империи имели место революции очень разного характера67. Там возникали крупные национальные крестьянские движения, явно предвосхищавшие то, что будет гораздо позже происходить в «третьем мире», но именно в силу идеологии нового русского государства, против которого они вскоре осознали необходимость бороться, им было крайне трудно выработать четкую программу и найти партию, способную их возглавить (обоим требованиям впоследствии стали удовлетворять коммунисты, правда, в «России» 1918-1921 гг.

66 Macaulay T.B. The History of England from Accession of James the Second. New York: Ams Press, 1968 (c. 86-87 по французскому изданию - Paris: Laffont, 1989).

67 Грациози А. Великая крестьянская война в СССР.

190

они, за исключением мелких местных крайне левых партий, склонялись на сторону новой центральной власти).

Великое чудо Ленина, которому помогла и неоднозначность собственной ленинской позиции (он ухитрялся одновременно поощрять национальные претензии и строить новую великую московскую державу, действительно благосклонную к крестьянам, но и способную жестко обуздывать любые их требования и стремления), состояло в том, что он направил столь различные явления в единое русло. Но, как заметил Алеви, по сути русская революция, «разрушительница империализма, как оказалось, работала не столько на коммунизм... сколько на национальную идею», вернее, на возрождение могущественного государства, представляющего собой новаторскую попытку организации многонациональной территории под властью русского центра. В основе этой попытки, как мы видели, говоря об образовании СССР, лежала вненациональная идеология в центре при соблюдении национального принципа на периферии (и союзные республики, и автономные республики и области устраивались по национальному признаку, язык и национальность входили в число решающих критериев при определении их границ)68.

Таким образом, единый облик революции, приданный ей Лениным, создавался с большими оговорками, и постепенно это стало давать о себе знать на всей территории бывшей империи. Новое государство, плод революции в Петрограде и Москве, то и дело сталкивалось с другими революциями, которые в свое время помогали ему утвердиться.

Во время «гражданской войны», которую, как мы знаем, Кершо и Левин справедливо назвали «почти геноцидом», этому государству приходилось соперничать с попытками построить на

68 Hirsch F. The Soviet Union as Work in Progress. Ethnographers and the Category Nationality in the 1926, 1937 and 1939 Censuses // Slavic Review. 1997. Vol. 2. P. 251-278; Cadiot J. Organiser la diversite: la fixation des categories nationals dans I'Empire de Russie et en Urss, 1897-1939 // Revue d'Etudes Comparatives Est-Ouest. 2001. No. 3; Martin T. An Affirmative Action Empire. Ethnicity and the Soviet State, 1923—1939. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2001. Другое дело, что уважение прав национальностей, которыми стали фактически пренебрегать уже во время гражданской войны, несмотря на формальный лозунг самоопределения, при Сталине очень быстро превратилось в пустой звук. Это не должно помешать нам, как показывает Мартин, увидеть не только реалии 1920-х гг., но и роль, которую национальный вопрос продолжал играть в советской политике и советском законодательстве даже в самые мрачные времена.

191

пространствах, освобожденных от царского самодержавия, другие государства: русские (демократические и белые), национальные и полунациональные (как, например, казачье), крестьянские государства или протогосударства. С крестьянами новое государство, несмотря на периодически возникающий крайне острый кон-фликт, все же поддерживало — благодаря своей идеологии — отношения, пусть и довольно противоречивые, что позволило Москве, особенно после того как она извлекла урок из поражения второго большевистского правительства на Украине в 1919 г., найти весьма оригинальные решения двух ключевых проблем 1918—1919 гг. — крестьянской и национальной (это нэп и образование СССР как супранациональной федерации национальных республик, где оставался еще большой простор для «национал-коммунизма», как его уже тогда начали называть).

Помимо исключительных качеств узкой правящей группы утверждению нового государства помогло умение эксплуатировать народные силы и энергию, разбуженные войной и революцией. Так, например, мы уже видели, как, возложив бремя управления на сотни тысяч выходцев из социальных низов (что для белых было просто немыслимо), оно подмяло под себя ту плебейскую революцию, которую ненадолго возглавило в 1917 г., чтобы потом безжалостно сражаться с ней же начиная с весны 1918 г., когда большевики объявили войну деревне, а затем и национальностям, пытавшимся построить свои независимые государства.

Существенный вклад в победу внес также крайний этатизм новых лидеров, позволявший им создать систему, особенно хорошо приспособленную для войны и гражданской войны. Благодаря марксизму, сыгравшему роль усилителя тенденций, как мы видели, резко проявившихся во всей Европе под влиянием мировой войны и ставших особенно мощными в России, поскольку там конфликт в виде гражданской войны затянулся еще на три-четыре года, родилась экономическая система нового типа, еще более радикальная, чем обычный этатистский вариант. Поэтому, как уже говорилось, можно утверждать, что здесь мы имеем дело с самым крайним случаем мизесовского военного социализма. Между про-чим, об этом свидетельствует сам термин, официально принятый в СССР для обозначения первой, основополагающей фазы существования нового строя, — «военный коммунизм».

Мы знаем также, что сама чистота новой системы позволила таким сверхпроницательным наблюдателям, как Мизес и Бруцкус,

192

точно подметить ее характерные черты и слабости, хотя в более или менее краткосрочной перспективе они недооценили ее способность к выживанию (и экспансии).

Хотелось бы обратить внимание на тот факт, что уже сам отказ от военного коммунизма в пользу нэпа (конечно, вначале это был лишь тактический ход, но затем, в последние годы жизни Ленина, он приобрел в его глазах более глубокий смысл и стал важным эпизодом на фоне общей попытки вернуться к нормальной жизни, наблюдавшейся в 1920-е гг. на всем континенте69), как и найденное в 1921—1922 гг. решение национальной проблемы, показы-вают разницу между первой советской тиранией — ленинской — и той, что последовала за ней. Конечно, Ленин не только создал новое государство волевым актом, за что его не переставали упрекать меньшевики, да и сам он в последние годы жизни имел возможность подумать об опрометчивости такого шага в смысле последствий, - он также придумал организовать политическую полицию и был убежденным сторонником крайних и беспощадных репрессивных мер. Тем не менее, если вернуться к мысли Монтескье о важной роли характера и психологии деспотов и тиранов, гибкость, проявленная Лениным в 1921-1922 гг. (по сути, выражение того же политического гения, который сделал возможным «чудо» 1917 года), сам стиль его жизни и управления делами партии, о ко-тором можно было бы сказать мало хорошего, если бы на смену не пришел стиль Сталина, показывают, что нужно говорить о двух тираниях, отличающихся одна от другой как благодаря разным условиям, в которых они сложились, так и благодаря разнице между Лениным и Сталиным.

С позиции новой власти тот характер почти геноцида, который имела ее политика 1918—1921 гг., был обусловлен не только суровостью времени и верой в то, что делается, но и острым ощущением своей слабости. Последнее, в свою очередь, вызывалось, сознанием того, что место, властью занимаемое, она в свете той самой идеологии, в верности которой клянется, «исторически» занимать не вправе (ленинское чудо как раз и заключалось в том, чтобы взять власть в стране, еще не созревшей для социализма). Уже весной 1919 г. поражения в Германии и Венгрии отняли у нее воз-

69 Мою интерпретацию нэпа, в которой я подчеркиваю всю серьезность попытки и в то же время ее сомнительность, заставившую меня заключить это слово в кавычки, см.: Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. С. 38-44.

193

можность утешаться надеждой, что революция на Западе вскоре оправдает задним числом октябрьский переворот 1917 г.

Отсюда берет начало отвечающая нуждам продолжающейся войны идея, что новому государству следует самому позаботиться о том, чтобы построить социальный организм и экономическую структуру, соответствующие его природе, с помощью силы и произвола справляясь со всеми бедами и неприятностями, вы-званными отсталостью. Сразу после Октября меньшевистский лидер Абрамович, потрясенный, осмелился спросить основателя политической полиции Дзержинского: уж не думает ли тот, что массовые репрессии помогут создать post factum более подходящую для социалистической революции обстановку, чем та, что сложилась в царской России. Чуть позже, в начале 1919 г., новая власть впервые принялась реализовывать эти идеи на Дону в форме «расказачивания», которое призвано было «раз и навсегда» решить «проблему» казачества путем массовых депортаций и расстрелов70.

Поражение на Варшавском фронте в 1920 г. и, наконец, провал последней попытки совершить революцию в Германии в 1923 г. заставили большевистское руководство осознать тот факт, что нужно действовать одним и, учитывая обстановку в Европе, действовать быстро. Тогда вновь (и в новой формулировке) встал вопрос, как выкроить и выстроить, используя в качестве инструмента государство, социально-экономическую базу, лучше отвечающую запросам и великим амбициям правящей верхушки.

Вопреки тому, что обычно думают, именно левые, острее других сознававшие ограниченность масштабов Октября и слабость нового государства (поскольку находили для этого идеологическое обоснование), открыто подняли данную проблему, заговорив о необходимости «социалистического первоначального накопления». Это выражение стало знаменитым благодаря Преображен-скому (и любому, кто читал Маркса, сам термин говорил, до чего может дойти дело). Сталин затем проблему решил, построив социализм в одной стране на базе принудительной коллективизации и раскулачивания71.

70 Abramovitch R.R. The Soviet Revolution, 1917-1939. New York: International Universities Press, 1962. P. 380; Holquist P. «Conduct Merciless Terror». Decossackization in the Don // Cahiers du monde russe. 1997. Vol. 38. No. 1-2. P. 127-162; Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. С. 22-23.

71 Graziosi A. A New, Peculiar State; Idem. Dai Balcani agli Urali.

194

Венгрия во многих отношениях представляет собой некое связующее звено между примерами разгромленных великих империй и новых государств, родившихся в Восточной Европе в 1918 г. Еще до первой мировой войны она была прототипом последних (т.е. мини-империей, претендующей на звание национального государства). В 1919 г. она понесла суровую кару от Антанты, лишившись двух третей территории и 60% жителей, причем многие из них, как, например, в Трансильвании, были венгерской национальности. Тогда-то, на фоне происходившего в России, и была сделана попытка, опираясь на коммунизм, восстановить хотя бы часть мини-империи. Весьма показательно, каким образом Бела Кун пришел к власти. Как рассказывает бывший глава итальянской военной делегации в Будапеште в своей книге, до сих пор остающейся одной из лучших книг воспоминаний о Венгрии 1919г., демократический премьер Кароли, получив ноту союзников, предписывающую венграм такие границы, которые делали их страну наиболее пострадавшей по условиям мирных договоров, в приступе отчаяния решил уйти из правительства «и в отместку предать его в руки коммунистов». Белу Куна, венгерского еврея из Трансильвании, которую победители передали румынам, выпустили из тюрьмы и поручили ему сформировать новое правительство. С помощью социал-демократов, чьи лидеры тогда носились с «идеей революционной патриотической войны... которая примирила бы социализм и патриотизм», это правительство немедленно попыталось отвоевать часть утраченных территорий, отправив «рабочие батальоны» в Словакию. Таким образом, замечает наш офицер, венгерский большевизм представлялся «одной из многих форм сопротивления побежденных, старавшихся обойти условия, навязанные победителями»72.

Режим Белы Куна, после первых успехов потерпевший поражение на фронте, дискредитировавший себя непопулярной политикой и экстремистскими решениями и в деревне и в городе, неспособный защитить Будапешт от оккупировавших его румын, скоро пал под ударами белой реакции, не меньше его горевшей желанием пересмотреть версальский вердикт, однако понимающей, что у нее самой не хватит сил, чтобы этого добиться. Венгрия решила

72 Romanelli G. Nella Ungheria di Bela Kun. Udine: Donetti, 1964. P. 111 ss.; A History of Hungary / Ed. by P.Sugar. Bloomington: Indiana University Press, 1990. P. 267-318; Valiani L. Scritti di Storia. Milano: Sugar, 1984. P. 497-604.

195

подождать, пока другие, более сильные, возьмут инициативу в свои руки. Когда наступил подходящий момент, она была готова выступить, и политика, призванная решить сербскую проблему в Банате, который в 1919 г. был отдан Югославии, а двадцать лет спустя вновь завоеван венграми с помощью немцев, показывает, что и в этой стране таились монстры, порожденные событиями 1912—1922 гг. во всей Европе, и прежде всего в Восточной.

Мы уже говорили о новых государствах Центральной и Восточной Европы, об их положении, их попытках разрешить проблему меньшинств и построить экономико-промышленно-воен-ный аппарат, который позволил бы им выдержать напряженную ситуацию в Европе в период между двумя мировыми войнами. Вспомним, что и среди них появилась тенденция, усилившаяся позже благодаря видимым успехам итальянской и германской диктатуры и сталинского режима в СССР, но зачастую хорошо просматривающаяся и в 1920-е гг. (например, в Польше), - при столкновении с проблемами призывать на помощь сильную личность, способную отождествить себя с государством, которое рассматривалось как наилучший инструмент для их разре-шения73.

Говорили мы и об особой ситуации в Италии: формально одна из стран-победительниц в первой мировой войне, она не смогла воспользоваться своей победой, что объяснялось как убогостью ее лидеров — вспомним поведение Орландо и Сонни-но в Париже, - так и противоречивостью никогда публично не обсуждавшихся целей войны, которая была силком навязана большинству все той же итальянской политической элитой. В обществе — не только среди элиты - росло ощущение, что Италии не удалось получить адекватную компенсацию за принесенные жертвы. Это еще одно свидетельство традиционного и примитивного подхода к послевоенному периоду, царившего во всей Европе: проблемы реконструкции и сотрудничества оставлялись в стороне, и все внимание было сосредоточено на разделе воображаемой добычи. Названное ощущение сочеталось с необходимостью найти какие-то способы противостоять беспорядкам и кризисам, вызванным мировой войной, которая, впрочем, затронула страну в довольно незначительной степени,

73 Rothschild J. East Central Europe between the Two World Wars. Seattle: The University of Washington Press, 1974.

196

особенно по сравнению с тем, что произошло на территориях между Рейном и Уралом. В конце концов, Италия все-таки выиграла войну, которую вела на небольшом участке своей границы, ее церковь, монархия, государственные структуры, традиционные элиты и средние слои не пострадали. Думаю, этим, наряду с традициями страны и личностью Муссолини, и объясняется относительная умеренность найденного для выхода из кризиса решения и порожденной этим кризисом «тоталитар-ной» системы, чьи претензии, к счастью (хотя в результате создавалась атмосфера лицемерия, долго разъедавшая структуры страны и государства, в том числе культурные), всегда сильно расходились с действительностью.