Глава 3 . Преемственность цивилизаций

B этот непростой спор, который она усложнит еще больше, одновременно придав смысл этому спору, остается ввести историю, ее способы исследования, ее, по всей видимости, основополагающие объяснения.

Поэтому история цивилизации представляет собой поиск среди реалий прошлого тех, что не потеряли своего значения и сегодня. Речь не идет о том, чтобы рассказать все, что известно о греческой цивилизации или о цивилизации средневекового Китая, но о том, что из той прошлой жизни сохранилось в жизни сегодняшней, касается ли это Западной Европы или Китая эпохи Mao Цзэдуна. Иными словами, показать точки соприкосновения и взаимодействия прошлого и настоящего, разделенных веками.

Взгляд на цивилизации из повседневности

Ho начнем с начала. Всякая цивилизация, какушедшая, так и настоящая, обнаруживает себя прежде всего через совокупность проявлений, которыелегко заметить: театральная пьеса, выставкаживописи, успех книги, философия, мода в одежде, научное открытие, техническое достижение, т.е. через совокупность событий, которые внешне выглядят не зависящими одно от другого (с первого взгляда, ничто не связывает философские воззрения Мерло-Понти и последнюю картину Пикассо).

Отметим, что эти цивилизационные факты всегда имеют короткий период существования. Так как же они приведут нас к искомым координатам, одновременно старым и новым, если нам кажется, что они скорее замещают и разрушают друг друга, чем продолжают один другого? ^[7]

Эта изменчивость видна даже в самой последовательности литературных, художественных или философских эпох. Создается впечатление, что это замкнутые в себе периоды. Используя язык экономистов, бьшо бы удобнее сказать, что наряду с экономической коньюнктурой существует коньюнктура культурная, т.е.

C этой точки зрения наиболее показательна эпоха Возрождения. У нее есть своя тематика, свои цвета, свои предпочтения, даже свои причуды. Она протекала под знаком интеллектуальных страстей, любви к прекрасному, свободных и веротерпимыхдискуссий, ще игра ума дополняла радости жизни. Она проходила также под знаком знакомства (или открытия) с творениями античности, которые пламенно восприняла культурная часть тогдашней Европы.

To же можно сказать о романтической конъюнктуре (в целом это период с 1800до 1850 r., хотя существовали, естественно, и преромантизм и поздние романтики). B течение всего этого смутного и трудного периода, отмеченного уходом со сцены Революции и Империи и экономическим спадом во всей Европе (между 1817 и 1852 r.), романтическая коньюнктура повлияла на тогдашние умы и чувства. Разумеется, мы не станем утверждать, что один только экономический спад сам по себе объясняет или стимулирует романтизм; ничто не говорит и о том, что не существует отдельных циклов, отмеченных особой чувствительностью, особого искусства жить и мыслить независимо или почти независимо от любого контекста... Bo всяком случае каждое новое поколение имеет склонность отрицать предшествующее поколение, а следующее за ним оказывается еще более усердным в своем отрицании. Свидетельство тому бесконечные колебания междуромантизмом (или барокко, как говорил Эухениод'Орс) и классицизмом, между рациональным интеллектом и обеспокоенным сердцем, приводящие к удивительным изменениям ситуации.

ЕІеред нами возникает образ постоянно качающегося маятника. У цивилизации, как и у экономики, свои ритмы. Она предстает как история то исчезающих, то появляюшихся вновь явлений, история, которую режут на последовательно сменяющиедругдруга фрагменты, оказывающиеся почти независимыми друг от друга.

* «Переломные моменты», события, герои: эти конъюнюуры, эти чередования эпизодов помогают понятъ то особое место, которое занимают в истории цивилизаций некоторые события или вьщающиеся

ЛИ'ІНОСГИ.

Каждый исторический эпизод, если его внимательно рассматривать, распадается на череду поступков, жестов, ролей. Ведь цивилизации в конечном счете — этолюди, а значит, бесконечные демарши, действия, порывы, «обязательства» людей, резкая перемена их настроений. Однако эта череда поступков, творений, биографий предопределяет выбор: сами по себе вычленяются события или люди, которые определяют «переломный момент», наступление новой фазы. Чем значительнее признаки этого, тем сильнее сам сигнал.

Например, весьма значительным событием (т.е. повлекшим за собой важные последствия) стало открытие Ньютоном закона всемирного тяготения (1687). Заметным событием стала постановка Cuda П. Корнеля (1637) или постановка пьесы В. Гюго Эрнани (1829).

Тоже можно сказать и о людях: они становятся заметными в той степени, в какой ихдела знаменуют собой веху в истории либо завершение исторического эпизода. Это можно сказать о Жоашене дю Белле (1522—1560) автора манифеста Защита и прославление французского языка, о Лейбнице (1646—1716), создателе дифференциальных и интегральных исчислений, оДени Папене (1647—1714), изобретателе теплового двигателя и парового котла.

Ho имена, действительно господствующие в истории цивилизаций, — это именатехлюдей, которые проходятчерезчередуконьюнк- тур, как корабли проходят через многие бури.

Создатели великих учений принадлежат к этому числу избранных: Сократ, Платон, Конфуций, Декарт, Карл Маркс знаменуют собой несколько веков. Они — основатели цивилизаций, бытьможеттолько немного уступающие звездам первой величины, создателям мировых религий: Будде, Христу, Мухаммаду, которые и по сей день сохраняют свое непреходящее значение.

Короче говоря, мерой значимости событий илюдей, вьщеляющих- ся из общей массы людей и событий, является то время, за которое они остаются на сцене мировой истории. B великой истории цивилизаций значимы лишь те, кто остается в ней максимально долгое еремя и кто смешивается с долговременно существовавшей реальностью. Так через привычную историю высвечиваются те тайные координаты длительного времени, к которому мы теперь и обратимся.

Цивилизации и их структуры

Исторические эпохи являют нам образы, которые возникают, а затем исчезают со сцены цивилизаций. Если мы попытаемся вычленитьто, что в ходе сценического действия остается неизменным в глубине сцены, то тогда становятся заметными иные реальности, более простые и представляющиедругой интерес. Одни из этихреальностей существуют на протяжении двух или трех постановок, другие остаются веками, атретьи настолькодолговременны, что кажутся нам незыблемыми. Ho это не верно, так как и они тоже меняются, но гораздо медленнее и незаметнее.

• Реальности, рассмшренные в предыдущей главе, — это требования, вызванные к жизни географическими пространствами, сощіальной иерархией, коллектавной психикой, экономической целесообразностью, всеми лрушми глубинными силами, которые на первьй взгляд мало замешы современникам, поскольку представляются им естественными и беспроблемными.

Даже историки, когда слишком увлекаются хронологией, не сразу их замечают. Ho нельзя ни понять, ни проследить эти реальности — в их очень медленной эволюции — без обращения к очень широким временным пространствам. B этом случае лежащие на поверхности явления, о которых мы только что говорили, события и сами люди как бы исчезают из поля зрения и становятся заметными постоянные или приближающиеся ктаковым величины, осознаваемые и неосознаваемые одновременно. Это и есть «фундаментальные основы», или, ещелучше, «структуры» цивилизаций: религиозные чувства, например, консервативностьсельскойжизни, отношение ксмерти, кработе, кудовольствиям, семье...

Эти реальности или структуры, являются чаще всего древними, обладающими отчетливыми и оригинальными чертами. Они придают цивилизациям особый облик, наделяют их неповторимой сущностью. Цивилизации не заимствуютихдругудруга, посколькукаждая рассматривает эти реальности как бесспорные ценности. Разумеется, эти постоянные величины, этот унаследованный выбор или отказ от структур других цивилизаций большинством людей не осознаются. Вот почемутак необходимо отдалиться, хотя бы мысленно, от изучаемой цивилизации, чтобы вьщелить эти постоянные величины илитенденции.

B качестве простого примера, затрагивающего глубинные структуры, возьмем роль женщины в европейском обществе в близком нам XX в. Особенности этой роли станут заметны только в том случае (мы-то их находим «естественными»), если сравнивать их с ролью женщины в мусульманском мире или, если искать нечто противоположное, с ролью женщины в США. Если мы хотим понять, почему сложилась такая социальная ситуация, мы должны уйти в глубь веков, вплотьдо XII в., до эпохи «куртуазной любви», которая объяснит, какпонимаютлюбовь и супружество на Западе. Затем следует дать множество объяснений: христианству; праву женщин на школьное и университетское образование; представлению о воспитании детей; экономическим условиям; уровню жизни; женскому трудудома и за его пределами и пр.

Роль женщины всегда предстает как цивилизационная структура, как своеобразный тест, потому что в каждой цивилизации эта роль является долговременной реальностью, сопротивляющейся внешним воздействиям, с трудом изменяемой в относительно короткий отрезок времени. ^[8] нер», ассимилировать его. Ha первый взгляд, каждая цивилизация походит на товарную станцию, которая только и занимается тем, что принимает и отправляет самые разные грузы.

Однако, даже если ее об этом просят, цивилизация можетупорно отказываться от того или иного дара извне. Ha это указал Морис Мосс: не может существовать цивилизации, достойной так называться, если она что-то не отвергает, от чего-то не отказывается. При этом каждый раз отказ наблюдается после долгих колебаний и попыток ассимилирования. Будучи продуманным, сопровождае- мыйдолгими сомнениями, такой отказ всегда является чрезвычайно важным.

Классическим случаем можно считать взятие Константинополя турками в 1453 г. Один современный турецкий историк считает, что город сдался, что он бьш завоеван изнутри — еще до финального штурма. Даже если такое мнение слишком категорично, оно имеет право на существование. Православная церковь (но здесь мы может говорить вообще о византийской цивилизации) предпочитала единение с латинянами — то единственное, что, могло ее спасти от подчинения туркам. He будем здесь говорить о «решении», которое якобы бьшо принято неожиданно под влиянием происходящих событий. Речь цдет о завершении долгого процесса, столь же долгого, как и процесс упадка Византии, по мере своего развития усиливая нежелание греков сблизиться с латинянами, с которыми их разделяли теологические разногласия.

Единство бьшо возможным. Император Михаил YHI Палеолог признал его на церковном соборе в Лионе в 1274 г. B 1369 г. в Риме император Иоанн V признал перед папским престолом свои католические убеждения. B 1439 г. совместный церковный собор во Флоренции вновь продемонстрировал возможность союза. Наиболее крупные греческие богословы Иоанн Веккос, Деметрий Сидон- ский, Виссарион писали в защиту единства с таким талантом, до которого бьшо далеко их противникам. Однако в выборе между турками и латинянами греки предпочли турок. «Византийская церковь из-за соображений собственной независимости призвала врага, отдала ему империю и христианство», потомучто, как писал константинопольский патриарх папе Урбану VI, папа предоставил греческой церкви «полную свободудействий». Этот фактор и явился решающим. Фернан Гренар, у кого мы заимствуем эти объяснения, добавляет: «Завоевание Константинополя Магометом II стало триумфом патриарха, выступавшего против единства». Впрочем, Западу бьша хорошо известна эта антипатия к нему со стороны Востока.

«Эти схизматики*, — писал Петрарка, — нас боялись и ненавидели всеми фибрами души».

Другим отказом, который так же медленно формулировался (во Франции, где колебания были наиболее значительными, для его окончательного оформления понадобилось больше века), был отказ от Реформации в Италии, на Иберийском полуострове и затем во Франции, хотя столкновение двух взглядов на католическую церковь и христовую веру продолжалось довольно долго и так ничем и не закончилось.

Следующим отказом, причем не только политическим по сути, хотя и не столь единодушным, был отказ развитой Европы и англо-саксон- скойАмерики (включая Канаду) признать идеологию марксизма ито- талитарные решения, предлагаемые СССР: со стороны германских и англо-саксонских народов «нет» было категоричным; со стороны Италии, Франции и даже стран Иберийского полуострова отказ был более мягким и не таким однозначным. B этом случае, вероятно, это был отказ одной цивилизации заимствовать структуры другой.

Впрочем, нужно отметить, что если бы Западная Европа и приняла коммунизм, то она организовала бы его по-своему, пригнала его к своим меркам точно так же, как она по-своему кроит капитализм, идя по пути, отличному от пути США.

* Процесс согласия или отказа одной цивилизации заимсгвоватьудру- гой происходит также и внутри одной цивилизации, но медленно. Почти всегда этот выбор бессознателен или почти бессознателен.

Ho именно благодаря ему цивилизация меняется, «отделяясь» частично от своего прошлого.

Среди массы ценностей или поведенческих особенностей, которые прошлое цивилизации предлагает настоящему, настоящее одно отбрасывает, другое принимает, и этот выбор формирует иной облик цивилизации, хотя этот облик никогда не бывает ни идентичным, ни полностью обновленным.

Эти внутренние отказы могут быть резкими или смягченными, длительными или преходящими. Для нас важны долговременные отказы, которые выявляются исследованиями по психологической истории, проводимыми в масштабах одной страны или одной цивилизации. K ним относятся труды Альберто Тененти, посвященные проблемам жизни и смерти в XV и XVI вв.; работа P. Маузи, посвя-

^: Раскольники. — Примеч.ред щенная Идее счастья eo Франции eXVllle.\ захватывающий труд Ми- ш&шФукоИсториясумасшестеияеклассическуюэпоху(\%\),

B этихтрех случаях речь вдет о внутренней работе над собой, происходящей в цивилизации, сталкивающейся с собственными противоречиями, работе, котораялишь изредкастановится известной. Это происходит столь медленно, что современники этого не видят. Выбор обычно происходит на протяжении веков, сопровождается запретами, баррикадами, трудным, часто неокончательным, но всегда длительным зарубцеванием ран.

Это и есть то, что Мишель Фуко на своем языке называет «разделиться»: по отношению к цивилизации это означает отвергнуть ту или иную отрицаемую ценность. Он пишет: «Можно было бы написать историю пределов, историю непонятных, сразу после их совершения забываемых поступков, при помощи которых цивилизация отбрасывает нечто, что представляется ей чужеродным; в ходе ее истории эти обнаруживающиеся пустоты, это ненаселенное пространство, которым она себя изолирует, определяют ее в той же мере, что и ее собственные ценности. Дело в том, что данные собственные ценности она приобретает и сохраняет в исторической преемственности; но в той области, о которой мы говорим, она делает свой главный выбор, она производит разделение (курсив наш. — Aem.), которое придает ее облику позитивность; здесь и находится та содержательность, где она формируется».

Этот текст следует читать и перечитывать. Цивилизация познает себя, отбрасывая то, что ее смущает, в неизвестность сопредельных и чужих территорий. Ee история — это происходящее на протяжении веков очищение коллективной личности, оказавшейся, как и индивидуальность, между осознанным, ясным существованием и неосознанным и неясным бытием. Заметно, что эти исследования ретроспективной психологии отмечены открытиями психоанализа.

Книга Мишеля Фуко изучает частный случай: разрыв между разумом и безумием, между умалишенньтми и нормальнымилюдьми, чего не знало европейское Средневековье, для которого безумец, как и всякий отверженный, казался таинственным посланцем Бога. Сумасшедших начнут жестко изолировать только в XVII в., озабоченном установлением общественного порядка, в глазах которого безумцы — это отбросы общества в той же степени, что и преступники и неисправимые бездельники. Отношение к ним изменится в XEK в., оно станет более милосердным, поскольку за лишенными разума будет признан статус больных людей. Ho как бы ни менялось отношение к ним, основная проблема осталась неизменной: начиная с классической эпохи и до на- шихдней Запад «отделял» себя от безумия, не желал его признавать. Итак, триумф разума сопровождается происходящей в тени этого три- умфадлительной и бесшумной бурей, неосознанной и почти незаметной, которая, однако, представляется почти что сестрой победы разума, оборачивающейся в свете дня победой рационализма и классической науки.

Конечно, мы могли бы привести идругие примеры подобного полного или частичного разделения. B книге Альберто Тененти детально рассматривается процесс, входе которого Запад «отделился» отхрис- тианской смерти в том виде, как она осмысливалась в Средние века: тогда это был переход от бренного земного существования к подлинной потусторонней жизни. B XV в. смерть становится «человечной», она рассматривается как последнее ниспосланное человеку испытание ужасом разлагающейся телесной оболочки. Ho в этой новой концепции смерти человекобнаруживает и новую концепциюжизни, которая в его глазах приобретает изначальную общечеловеческую ценность. Страх перед смертью в его прежнем виде исчезает в следующем XVI в., который был, особенно в своей первой половине, веком радости жизни. ^[9] оказывающиеся плодотворными. Ho этому всегда есть определенные пределы.

Лучшим примером взаимопроникновения кулыур под знаком насилия является тот, что проиллюстрирован книгой Рож Бастида Афри- канскиерелигии в Бразилии (1960). Это трагическая история черных рабов, оторванных от родных африканских берегов и брошенных в патриархальное христианское общество колониальной Бразилии. Они выступили против самого общества, но принялихристианство. Многие беглые негры основали независимые республики. Некоторые из них, например (в штате Байя, на северо-востоке Бразилии) палатолько после упорного сопротивления. Удивительноли, что лишенные всего чернокожие рабы вернулись к своим прежним африканским религиозным обычаям, объединили в своих кандомблес или макумбас языческие и христианские ритуалы, что этот своеобразный «синкретизм» не только дожил до нашего времени, но и проявляет наступательный характер. Побежденный уступил, но в то же время сохранил самобытность.

История и цивилизация

Рассказ о сопротивлении, согласии, устойчивых тенденциях, постепенных деформациях цивилизаций позволяет сформулировать последнее определение, которое придает цивилизациям особый, только им свойственный облик: цивилизации представляя собой непрерывный процесс исторической преемственности.

Цивилизация является таким образом самой продолжительной подлинности истории. Ho историк не сразу осознает эту истину: она становится понятна после целого ряда наблюдений. Это как при подъеме в гору: чем выше поднимаешься, тем шире обзор.

* Различные временные отрезки истории: историческая наука имеет свои масштабы, использует различные единицы измерений: от изучения прошлого день за днем, год за годом до изучения его десятилетие задесятилетием, век за веком.

B зависимости от изучаемого отрезка времени исторический пейзаж меняется. Противоречия между наблюдаемыми реальностями, между прошлым с разными временными отрезками рождают свойственную истории диалектику.

Чтобы упростить объяснения, скажем, что историк работает по меньшей мере на трех различных уровнях.

Уровень A — это уровеньтрадиционной истории, обычного исторического повествования, идущего отсобытия ксобытию, какэтоде- лает хроникер или репортер. Таким образом выхватываются тысячи образов, которые составляют многоцветие истории, оказывающейся стольже богатой на перипетии, как толстый роман. Однако забытая сразу после прочтения, такая история оставляет много недосказанного, и мы зачастую по-прежнему не способны понять ее или высказать о ней свое суждение.

Уровень Б отражает отдельные исторические эпизоды, каждый из которых рассматривается комплексно: романтизм, Французская революция, промышленнаяреволюция, Вторая мировая война. Единица измерения в этом случае — десятилетие, двадцатилетие и даже пятидесятилетие. Эти временные отрезки, которые называют периодами, фазами, эпизодами или коньюнктурами, взятые в совокупности, позволяют сблизить факты, интерпретировать их, дать объяснения. Здесь мы имеем дело с длительными событиями (если их так можно назвать), избавленные от незначащихдеталей.

Уровень B идет дальше этого, пустьдажедолговременного, событийного ряда и исследует только вековые или многовековые движения. Он изучает такую историю, развитие которой замедленно, протекает на протяжении больших временных пространств. Это история, которую хотелось бы преодолеть с помощью сапогов-скороходов. C этой точки зрения Французская революция представляется лишь моментом, пусть и ключевым, в длительной истории либерального и тоталитарного пути, по которому шел Запад. Философия Вольтера здесь не более чем один из этапов развития свободомыслия...

Ha этом последнем уровне исследований возникают цивилизации, лишенные случайностей и перипетий, которые окрашивали их эволюцию; они рассматриваются во всем ихдлительном развитии, с их устойчивыми тенденциями, структурами, с их почти абстрактными и вместе с тем основополагающими схемами. ^[10] ности людей удавалось сохранить и передавать из поколения в поколение в качестве наиболее ценного дара.

Ho при этом не будем слишком быстро соглашаться с мнением крупного испанского историка Рафаэля Альтамира-и-Кревеа (1951) или с мнением, высказанным еще раньше Франсуа Гизо (1855): якобы история цивилизаций — это «вся история». Это, безусловно, вся история, но взятая в определенной перспективе, рассматриваемая в максимально возможном хронологическом пространстве, в увязке с историческим и человеческим факторами. Если позаимствовать образное высказывание Фонтенеля, это не история роз, какими бы красивыми они не бьши, но история садовника, которого розы считают бессмертным. C точки зрения обществ, экономических укладов и тысяч кратковременных исторических событий цивилизации также кажугся бессмертными.

Этодолгосрочная история, телеистория, дальнее плавание в море времени, а вовсе не каботажное плавание вдоль знакомых берегов. Такой исторический подход, как бы мы его ни называли и какой бы образ мы ему ни придавали, имеет свои преимущества и недостатки. Преимущества: он заставляет думать, давать объяснения в непривычных терминах и пользоваться исторической экспликацией для понимания своего собственного времени. Недостатки и даже опасности: он может привести к чрезмерно легким обобщениям философии истории, иными словами, к созданию истории вымышленной в большей степени, чем признанной идоказанной.

Историки, безусловно, правы, когда с недоверием относятся кта- ким энтузиастам как Шпенглер или Тойнби. Всякая история, сведенная к общим объяснениям, требует постоянного обращения к конкретной реальности, к цифрам, к картам, к точной хронологии, т.е. требует подтверждения.

Чтобы понять, что же есть цивилизация, нужно заняться изучением конкретных случаев. Bce определенные нами в разделе «Грамматика цивилизаций» правила окажутся более простыми и ясными в свете примеров, которые будуг приведены ниже.