ПАМЯТНИКИ КУЛЬТУРЫ

Полетаев.

Сегодня мы являемся свидетелями, казалось бы, неожиданного феномена — взрыва интереса широкой общественности к памятникам истории и культуры. Пристального, точнее, обостренного, а отчасти и болезненного внимания к судьбам нашего наследия.

Жуков.

А Вы не находите, что все это — естественное следствие гласности, зримые черты процесса демократизации? По-моему, так проявляется горячее стремление людей наконец-то принять личное и действенное участие в решении вопросов, которые их волнуют.

Полетаев.

Разумеется, в основе подобных акций, подчас дра-матических и пока еще непривычных для нас по фор-ме,— политика перестройки всей нашей жизни, провоз-глашенная апрельским (1985 г.) Пленумом ЦК КПСС и воплощенная в документах XXVII съезда КПСС и по-следующих партийных форумов, разбудившая политическую, гражданскую активность масс. Но все-таки впол-не правомочен вопрос: почему же общественность сама, без чьей-либо подсказки «сверху», избрала своей целью именно борьбу за сохранение и наиболее разумное Использование памятников? Разве мало у нас иных проблем, более насущных, злободневных, жизненно важных^ Да и, кроме того, у той же общественности не только для выражения заинтересованного внимания к наследию, но и для активных действий давно уже есть необходимый, вполне легальный канал — общества охраны памятников. Действуют они во всех республиках и существуют давно, более двух десятилетий.

Жуков.

Йными словами, Вы полагаете, что суть проблемы не в самих действиях общественности, а в их побудительных причинах? В том, прежде всего, что и заставило избрать именно данную цель?

Полетаев.

Да, разумеется.

Жуков.

Я понимаю Вас и целиком согласен с таким объяснением. Позволю добавить лишь одно. Для меня возникновение неформальных объединений — это естественная реакция молодежи прежде всего на продолжавшееся не одно десятилетие засилье бюрократов, откровенное, ничем не прикрытое администрирование в том, что менее всего выдерживает такое администрирование,— в культуре. Именно отсюда мы слышим столь резкие нападки иа чиновников, тем или иным образом связанных с решением судьбы памятников, отрицание в пылу полемики че- го-либо положительного не только в настоящем, но и в прошлом.

Нет спора, мы потеряли очень многое из того, чем могли бы сегодня по праву гордиться. Но простой констатации такого факта нам недостаточно. Чтобы извлечь уроки из собственных ошибок, необходимо понять, почему же такое могло произойти. И разумеется, ответить на вопрос, который все чаще и чаще ставится в печати: не явился ли снос памятников проявлением целенаправленной политики?

Активно вторгаясь из-за молчания историков в то, что ныне именуется «белыми пятнами», журналисты, искус-ствоведы, художники о гибели памятников в 20—30-е годы пишут страстно, проникновенно. Но искренне переживая утрату части нашего наследия, в своих построениях они допускают две принципиальные ошибки.

Во-первых, сами оценивают искаженные перестройками, разрушенные или снесенные старинные здания как памятники. Почему так происходит? Да потому, что мы до сих пор не имеем научного, объективного и обоснованного определения самого понятия «памятник истории и культуры», ценностной иерархии различного вида и ти- па памятников. А раз так, то к памятникам любой человек может и даже как бы вправе отнести все, что ему заблагорассудится. Подобный подход не только возможен, даже необходим при выявлении сегодня всего комплекса культурно-исторического фонда.

Во-вторых, практически все, кто обращается к теме охраны, использования памятников, пользуется, к сожалению, случайной, отрывочной информацией. Посмотрите любую статью, и Вы убедитесь в том. Скажем, если речь идет о Москве, то обязательно называют Красные ворота, Сухареву башню, Казанский собор, храм Христа Спасителя, немногие иные постройки. Столь ограниченный подбор примеров, да еще вкупе с полным игнорированием реальной исторической обстановки приводит к тому, что читателям преподносится гипотеза, не выдер-живающая малейшей критики.

И вот отсюда-то, как неизбежное следствие подобного ненаучного подхода/и вытекает ошибочное толкование событий. Толкование, которое уводит от истины, не позволяет выявить наши реальные ошибки, избегать их повторения сегодня и завтра. Кому-кому, а Вам это должно быть понятнее, чем другим. Ведь именно Вам, знатоку истории Москвы, автору не одной добротной и весомой монографии по этой проблематике, наверное, не очень приятно читать досужие рассуждения дилетантов о сносе памятников столицы только в 30-е годы. Слышать от людей, знакомых с вопросом лишь понаслышке, бездока-зательные, но непререкаемые суждения о якобы имев-шемся целенаправленном, планомерном разрушении древних памятников нашего города.

Полетаев.

Ну, здесь мы сталкиваемся с обычным проявлением исторической неграмотности. Попыткой, как бывает слишком часто, спроецировать наши сегодняшние наст-роения и представления на прошлое.

Жуков.

А не могли бы Вы подробнее остановиться на проис-ходивших в те годы событиях?

Полетаев.

-Коротко это сделать довольно трудно, но все Же по-пытаюсь.

Прежде всего, нам следует уточнить дату начала разработки планов реконструкции Москвы и их реализации. Во всех рассуждениях критического толка обычно фигурируют 30-е годы.

Сегодня многие любят воскрешать образ Москвы тех лет с затаенной ностальгической тоскою. Сводят образ столицы к идиллической картине безмятежного существования. Вспоминают обилие златоглавых церквей, старинных особняков, тихие, заросшие деревьями улочки и переулки, рынки, нэпманские рестораны, лавки, где царило изобилие продуктов и вещей, отсутствовали очереди. Забывают, вернее, полностью игнорируют то, что также, если не в большей степени, составляло сущность тогдашней повседневной жизни,— нищету, безработицу, нехватку жилья, общую городскую неблагоустроенность, негра-мотность значительной части населения, ее бескультурье. Не хотят вспоминать о беспризорных, о росте преступности, об отвратительных городских язвах — Сухаревке, Хитровке, ночлежках...

Мы много говорим о преимуществах Советской власти, социализма, о социальных завоеваниях трудящихся, но в то же время забываем именно то, что доказывает эти самые преимущества. Забываем о том, что оставили нам в наследство царизм, шесть лет империалистической и гражданской войн, экономическая разруха. Забываем, наконец, о естественных трудностях переходной эпохи.

Доказательства? Пожалуйста. Если в 1912 г. на одного условного москвича в среднем приходилось 10,4 квадратных метра жилой площади, то в 1925 г. дан-ный показатель снизился до 7,4 квадратных метра. При-чиной подобного положения стал перенос столицы из Петрограда, необходимость разместить в городе не только многочисленные учреждений ^ наркоматы, главки, тресты, но и их сотрудников, число которых, несмотря на все сокращения, непрерывно росло. В результате количество жителей Москвы к 1926 г.

Жилищное строительство, возобновившееся в столице только в 1923 г., не могло, естественно, сразу же изменить положение к лучшему. Хотя за последующие три года и удалось обеспечить жильем 15690 человек, при* рост населения за тот же срок составил 300 тыс. Убеж-дает?

Добавьте к этому еще один существенный показатель: характеристику застройки Москвы. Более 40% ее составляли деревянные дома. Только 10% построек превышало два этажа. Лишь половина москвичей пользовалась водопроводом в квартирах.

Можно ли было в таких условиях думать о том, чтобы превращать всю Москву — а она тогда была значи-тельно меньше, чем сегодня,— в архитектурный заповедник? Хотели ли того сами жители? Думаю, Вы согласитесь, что такого желания они не испытывали. Мечтали об ином — о жилье прежде всего. Нет, не обязательно об отдельной квартире, хотя бы о комнате в коммуналке. Но с водопроводом, канализацией, электрическим освещением, центральным отоплением по возможности.

Что же касается транспорта, то тогда по городу курсировало всего 24 автобуса. Узкие, кривые улицы, беспорядочно застроенные площади затрудняли движение фактически единственного тогда вида общественного транспорта — трамвая. Что же касается условий пользования им, то я бы не пожелал сегодняшнему москвичу даже во сне ощутить себя трамвайным пассажиром 20-х годов.

С конца 20-х годов в связи с индустриализацией возникла срочная необходимость массового строительства жилых домов неподалеку от предприятий, возводившихся вновь или реконструировавшихся на Пресне, Усачевке, в Дубровке, Дангауэровке, Малых Кочках и т. д.

Одновременно рядом нужно было возвести здания детских яслей и садов, больниц, универмагов, байь-пра^ чечных, фабрик-кухонь, клубов. Словом, сделать ізсе, чтобы облегчить жизнь людей, и прежде всего женщйй; помочь им активно включиться в профессиональную и общественную деятельность.

Наконец, необходимо было столь же срочно построить сотни школьных зданий — ведь с 1 сентября 1930 г.

Жуков.

Однако именно их снос сразу же породил первые голоса протеста. Возражения тех, кто не соглашался с раз-рушением старинных зданий.

Полетаев.

Да, дискуссия в печати — на страницах газет «Известия», «Рабочая Москва», «Вечерняя Москва», журналов «Коммунальное хозяйство», «Строительство Москвы» — разгорелась именно тогда. К сожалению, ее участникам, как слишком часто бывает в подобных случаях, не хватило одного: общности в понимании конечной цели.

Сторонники реконструкции предлагали отказаться от сохранения целого ряда — нет, не памятников, а просто старинных построек во имя того, чтобы обновить город, сделать его лучше, чище, удобнее для москвичей. Настаивали на сносе, скажем, церкви Евпла потому, что Мясницкая тогда являлась наиболее перегруженной улицей Москвы — связывала самую оживленную площадь трех вокзалов с не менее притягательным для всех центром.

Их оппоненты отстаивали старину во имя самой старины, неизменности облика города. Хотя и признавали, что губернская до революции Москва, ставшая столицей СССР, должна преобразиться, не предлагали своего, альтернативного решения задачи. Да и в самом лагере защитников старины не было полного единства. Так, И. Э. Грабарь не только соглашался в принципе с воз-можностью сносов зданий, но и прямо указывал те из них, которые не представляли, по его мнению, никакого интереса. В то же время некоторые его коллеги, напри-мер Д. П. Сухов и П. В. Сытин, не допускали даже мыс-ли о какой бы то ни было утрате старины.

385

13 Историки спорят

Разделяло их всех еще одно обстоятельство — различное понимание того, что же считать памятником, со- храняемым на века. В те годы, как Вы знаете, Моском- мунхоз вел восстановление палат Голицыных в Охотном ряду. Однако сама методика реставрации у многих москвичей порождала справедливые сомнения в ее необходимости. Не следует ли считать, писали они, такую работу просто новым строительством «под старину», в стиле XVII в.? Ведь ни одной детали наружного декора палат не сохранилось. А реставраторы украшали здание, придавая ему «неповторимый» вид, буквально на глазах у зрителей. Стоила же такая реставрация довольно дорого.

Между тем средства на нее — и деньги, и материалы, и механизмы — становились все более дефицитными из- за громадного промышленного строительства, развернувшегося в Москве. В свою очередь, оно существенно влияло на рост населения столицы. В 1931 г. количество москвичей превысило уровень 1912 г. уже на 75%, составило 2724 тыс. человек. И большинство их остро нуждалось в жилье.

Однако главная причина, самым кардинальным образом повлиявшая на характер реконструкции Москвы, заключалась в ином. При всем различии позиций, и сторонники, и противники сбережения максимального количества старинных зданий дружно ратовали за то, чтобы сохранить радиально-кольцевую структуру города. Мало того, отстаивали идею необходимости оставить за Кремлем и Китай-городом роль центра столицы. Центра' ад-министративного, делового. А именно такое решение требовало неминуемой полной перестройки города в пределах Садового кольца, сноса там старинных зданий — хотели того сторонники подобного взгляда или не хотели. Ведь только это могло ослабить перешедшую допустимую норму нагрузки транспорта на всех радиальных и кольцевых улицах. Только такая мера позволяла развернуть необходимое строительство.

Жуков.

Но ведь сегодняшние критики выступают не против плана С. С. Шестакова, о котором, я думаю, большинство их и не подозревает. Выступают против иного плана, 1935 г., разрабатывавшегося первоначально одним из самых известных наших градостроителей, В. Н. Семеновым, а затем им уже совместно с С. Е. Чернышевым, с другими зодчими.

По лет а ев.

А чем, собственно, разнятся оба этих плана? Да и тот, самый первый, никем, правда, не принятый и потому не осуществлявшийся,— А. В. Щусева? Все они зиждились на все той же непоколебимой основе: обязательности сохранения радиально-кольцевой структуры, сохранения за Кремлем и Китай-городом исторической роли административного и делового центра. Разница же меж-ду ними сводилась к «мелочам»: на сколько метров рас-ширить конкретные улицы и площади, какие именно здания следует снести.

Из всех проектировщиков тех лет лишь один, Н. А. Ладовский, отказался от подобной позиции. Только он, до сих пор слывущий крайне левым в своих архитектурно-планировочных воззрениях, предложил строить новую Москву рядом со старой. Это был, на мой взгляд, интересный, оригинальный подход к выработке принципов социалистического переустройства старых, исторически сложившихся городов. Но в те годы градостроительные теории Ладовского, к сожалению, в материально-тех-ническом отношении были неосуществимы.

Так вот, именно в соответствии с необходимостью, с требованиями времени, пожеланиями москвичей и нача-лась еще со второй половины 20-х годов реконструкция Москвы. Именно тогда надстраивались одно- и двух-этажные особняки, возводились новые здания. Сегодня их легко узнать по характерным чертам стиля «конструктивизм». И именно тогда, чаще всего на месте закрытых церквей, начали строить школы.

Если же говорить о начале 30-х годов, то тут нужно иметь в виду не нечто оригинальное, новое по задачам, неожиданное, выходящее за допустимые рамки, а всего лишь пик процесса, воплощение прежних планов в более широком масштабе. Разумеется, было в те годы и иное — откровенно волюнтаристское, авторитарное. Однако оно характеризует отнюдь не саму идею реконструкции Мо-сквы, а лишь эпоху.

План, разрабатывавшийся В. Н. Семеновым в начале 1930 г., так и не стал одним из многих проектов, представленных на объявленный Моссоветом конкурс. Не стал объектом широкого и всестороннего обсуждения. Городские власти удовольствовались иным. Сначала, в июле 1932 г., одобрением проекта, автором которого являлся уже не просто В. Н. Семенов, а Главный архитектор Москвы, совещанием столичных зодчих, а точнее, подчиненными Главного архитектора, членами архитектурно-планировочного управления. А затем, 14 июля 1934 г., одобрением его лично И. В. Сталиным на совещании в Кремле. Последнего по тем временам оказалось вполне достаточным, чтобы не только больше не вспоминать об объявленном конкурсе, но и рассматривать проект на объединенном пленуме МГК и Моссовета как уже не требующий чьего бы то ни было одобрения или утверждения, какой-либо принципиальной доработки.

Концепция В. Н. Семенова, она же С. С. Шестакова, она же А. В. Щусева, действовала 35 лет, вплоть до принятия в 1971 г. второго Генерального плана реконструкции Москвы. Плана, опять же не давшего кардинально новой идеи, не обсуждавшего, как и в каком направлении развивать Москву в будущем. За шесть десятилетий, а не только в довоенный период, столица лишилась многих старинных зданий. Правда, о научной и художественной ценности большинства их можно спорить. Лишилась церквей преимущественно XVII в., монастырей — Страстного, Сретенского, Златоустовского, Никитского, интересных гражданских построек. Среди последних я бы отметил дома — Ланина на Софийской набережной, разобранного при строительстве Москворецкого моста, и бывшего Дворцового ведомства на Зубовском бульваре, исчезнувшего совсем недавно.

Но если нанести на карту дореволюционной Москвы все эти утраты, то сразу же становится ясно: ни о каком сознательном, целенаправленном уничтожении памятников архитектуры речи быть не может. Сносы зданий велись исключительно по трассам запроектированных ма-гистралей. При этом сносили и те здания, которые, со-хранись они, сегодня мы, может быть, и объявили бы памятниками. И те, которые в наши дни, при всем инте-ресе к наследию прошлого, никого бы не заинтересовали, не привлекли бы нашего озабоченного внимания.

Более шестидесяти лет Москва переживает необходимую и неизбежную для всякого живого, развивающегося города реконструкцию. И проблема тут заключается не в самих сносах тех или иных зданий, а в том, какова градостроительная идея. Насколько она учитывает роль, значение памятников прошлого при формировании городской среды. Как я уже говорил, в 20-е годы все выступали за то, чтобы сохранить за Кремлем и Китай-городом значение центра. А раз так, то не следует удивляться тому, что реконструкция прежде всего затронула именно центр. Привела к созданию проспекта Маркса, первона- чально, в проектах, именовавшегося Кремлевским полукольцом. Проспекта, первые контуры которого были намечены еще в плане А. В. Щусева «Новая Москва». Центральная трасса должна была связать Дворец труда с намеченным к постройке Дворцом Советов и пройти вокруг Китай-города и Кремля. Расчистили ее почти полностью, но строили не единым ансамблем, а отдельными зданиями, к тому же на протяжении более тридцати лет. Так и появились стоящие сами по себе сначала дом Госплана СССР, гостиница «Москва», здание Министерства морского флота СССР, а в 50-е годы — «Детский мир».

В довоенные годы по плану В. Н. Семенова и С. Е. Чернышева практически успели реконструировать, но только в основных чертах лишь четыре улицы — Горького, Большую Калужскую, Первую Мещанскую, Можайское шоссе. И тогда же перешли от подчиненной единой планировочной идеи застройки улиц, кварталов к возведению отдельных монументальных зданий — «памятников эпохи»: театра Красной Армии, Военной академии им. Фрунзе. Правда, после войны была сделана попытка строительством семи высотных зданий сохранить исторически сложившийся силуэт Москвы. Но только попытка. Потому и производит Москва впечатление недостроенной, разноплановой.

Жуков.

Почему же до сих пор мы молчим об этом?

Полетаев.

Да нет, говорим. Вернее, пишем. Но всякий раз только об одной стороне проблемы. Или с позиции архитектуры, анализируя лишь концепцию градостроительного плана. Умалчивая при этом о судьбе старинных зданий, о том, насколько грандиозность масштабов соответствовала реальным экономическим возможностям страны. Или с позиций истории, в свою очередь, не касаясь просчетов градостроительных, архитектурных. При этом, ес-тественно, фактические реалии не связываются воедино, как бы выпадают из научного оборота. В результате воз-никают противоречия в освещении одних и тех же собы-тий. Возникают «белые пятна». Кстати, одно из таких «белых пятен» связано с той проблемой, которой занимаетесь именно Вы. По-моему, совершенно справедливы замечания тех, кто требует объяснения очевидности: почему же проектировщики — и С. С. Шестаков, и В. Н, Семенов — не предусмотрели в своих планах реконструкции Москвы места для памяти ников, не включили их как обязательный и активный компонент новой застройки столицы? Почему так прои-зошло в других городах страны?

Жуков.

Как ни покажется удивительным, в подобном отношении к памятникам одних градостроителей упрекать не стоит. Сложность вопроса заключается в том, что на одном и том же, весьма кратком временном отрезке сошлись, наложились одна на другую несколько совершенно различных, не связанных между собою объективных факторов. Каждый из них порознь или хотя бы все, но в различные годы не оказал бы на судьбу памятников столь заметного воздействия. Лишь вместе они и при-вели к тому фатальному результату, о котором столь много и с такой горечью мы говорим сегодня.

Чтобы понять всю сложность, трудность сохранения памятников истории и культуры не только той поры, но и наших дней, давайте разделим проблему на составные. А для начала поступим так и с самим понятием «памят-ник».

Когда сегодня слишком эмоционально говорят о якобы целенаправленном уничтожении памятников, и прежде всего русской истории, русской культуры, сознательно или просто по незнанию общее подменяют частным.

Почему-то никто, обращаясь мысленным взором к 20-м и 30-м годам, не вспоминает, что огромными тиражами издавались как собрания сочинений, так и отдельные произведения А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя и И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского, М. Е. Салтыкова-Щедрина и А. П. Чехова, многих иных выдающихся представителей отечественной литературы. Изучение их творчества всегда было обязательным в школе, составляло предмет ис-следования филологической науки. А ведь стихи, проза этих писателей и поэтов — те же памятники русской культуры!

Работали — возьмем для примера все ту же Москву да и Ленинград — наши старейшие театры: Большой, Малый, Художественный, Мариинский, Александрин- ский, Михайловский. Сохраняли свои становившиеся классическими постановки. Театры оперы и балета неизменно знакомили с произведениями М. И. Глинки и А. С. Даргомыжского, А. П. Бородина и М. П. Мусоргского, П. И. Чайковского и Н. А. Римского-Корсакова — наших национальных композиторов. Продолжали пользоваться завидной популярностью драмы и комедии Д. И. Фонвизина и А. С. Грибоедова, Н. В. Гоголя и А. Н. Островского, А. П. Чехова. Но ведь и сами эти пьесы, и их классические, вошедшие в историю театрального искусства, в историю нашей культуры постановки — также памятники!

Повсюду открывались, с каждым годом наращивали свои книжные фонды, привлекали огромное количество читателей библиотеки — в столицах союзных и автономных республик, в областных и районных центрах, в городах и сельской местности, при предприятиях и учреждениях. И несли они в массы прежде всего все ту же клас-сику.

Государственные архивы тщательно сберегали, как никогда ранее, способствовали активному изучению, публикации прежде недоступных ученым материалов. Но ведь и такая деятельность, как и работа библиотек, не что иное, как сохранение, использование в интересах народа культурно-исторического наследия.

Добавьте сюда, наконец, рост музейной сети. За короткое время она охватила всю страну, дошла до самых небольших городков, знакомила широкие массы с историей края и страны, его культурой, лучшими образцами искусства. При этом никто не может сказать, что хоть на месяц исчезали из экспозиций музеев шедевры Левицкого и Рокотова, Тропинина и Боровиковского, Крамского и Айвазовского, Шишкина и братьев Васнецовых, Ве-рещагина и Репина...

Полетаев.

Но подобные факты никем и не опровергаются. Они широко известны, постоянно используются как примеры проведения культурной революции. Известны так хорошо, что стали, по-моему, хрестоматийными, общим местом.

Ж у ко в.

Да, такие примеры никто не опровергает, но в то же время их полностью игнорируют, когда говорят о судьбе памятников, судьбе культурно-исторического наследия. Я и не стремился сказать этим нечто новое. Лишь хотел обратить внимание на то, что памятники далеко не огра-ничиваются только зданиями — произведениями зодче-ства или мемориалами. Исследуя судьбы памятников, невозможно произвольно отторгать от них, исключать из их числа значительные по количеству и не менее важные для развития культуры, для исторического самосознания виды.

Полетаев.

И все же давайте вернемся к тому, с чего начали. К судьбам памятников архитектуры.

Жуков.

Согласен, но с одним условием. Их мы будем рассматривать только как часть всего комплекса памятников истории и культуры. Часть наиболее специфическую, живущую особой жизнью, имеющую свою, сложную судьбу.

Рукопись можно издать большим тиражом, и проблема ее судьбы будет решена раз и навсегда. Ту же рукопись, картину, рисунок, книгу, произведение прикладного искусства достаточно поместить если не в архив, биб-лиотеку, экспозицию музея, то хотя бы в государствен-ное хранилище. Сохранность, возможность использова-ния в будущем тем самым обеспечена.

Совершенно иное дело — памятник-здание. Он не может сохраняться таким же образом, путем изоляции от воздействия разрушительных факторов. Чтобы сохраниться, здание должно постоянно эксплуатироваться, и лучше всего по своему функциональному назначению. А здесь-то и возникают проблемы. При всем желании, при всем богатстве никакое общество, никакая страна не в состоянии сохранить функции всех без исключения зданий-памятников всегда неизменными.

С чем же мы столкнулись после революции, когда Советское государство впервые в истории нашей страны взяло на себя обязательство сохранить в интересах народа, в интересах науки памятники искусства и старины? По сведениям Отдела по делам музеев и охране памятников Наркомпроса РСФСР, к 1923 г. на учете только в Советской России находилось около 3 тыс. старинных зданий. Из них свыше 1700 являлись образцами куль-тового зодчества. Спустя всего два года эта еще незна-чительная поначалу диспропорция усугубилась. Из уч-тенных старинных зданий, число которых к тому времени возросло уже до 6 тыс., свыше 4600, то есть 75%, относились к культовым постройкам.

Самую малочисленную часть представляли собою дворцы бывшей императорской семьи, представителей аристократии, бывшие помещичьи усадьбы. С ними ни-каких проблем не возникало. Достаточно было сохранить в неприкосновенности само здание, его планировку, ин- терьер, имевшиеся в нем произведения искусства, предметы старины, соотнести их с определенной эпохой — и музей был готов, начинал действовать.

Именно так решили судьбу дворцов в Петрограде — Зимнего, Строгановых, Шереметевых, Шуваловых, Юсуповых, дворцов в Царском Селе, Петергофе, Гатчине, Ораниенбауме. Благодаря такому простому и здравому решению сохранили «Мураново», «Архангельское», «Кусково», «Останкино», «Никольское-Урюпино», «Ольгово» в Подмосковье, «Выбити» под Новгородом, «Алексино» под Смоленском, «Караул» неподалеку от Тамбова, ряд других.

Несколько сложнее оказалось решение судьбы, вернее, форма использования наиболее выдающихся по своей роли в истории страны монастырей. К счастью, почти все их постройки оказались в относительно хорошей сохранности, обладали не тронутыми временем старинными интерьерами, ценными в научном и художественном отношениях предметами прикладного искусства, произ-ведениями древнерусской живописи, библиотеками, ар-хивами. Это и позволило уже в первые после революции годы преобразовать их в историко-бытовые музеи. Сав- вино-Сторожевский — Московского княжества, Иверский Валдайский и Ново-Иерусалимский — Никона и его эпохи, Успенский в Александрове — эпохи Ивана Грозного, Троице-Сергиеву лавру, Кирилло-Белозерский и Ферапонтов — в историко-художественные, а Оптину пустынь — в историко-литературный.

Однако практически невозможной для решения оказалась задача использования всех старинных церквей, взятых на учет, ибо число их росло с каждым годом. Росло по мере обследования учеными территории республики, изучения культурно-исторического наследия. Что же делать со всем выявленным богатством, как найти для него наиболее оптимальную форму и сохранения, и ис-пользования?

Вопрос этот не нашел удовлетворительного ответа не только тогда, но и по сию пору. Во-первых, даже для элементарного поддержания в порядке тысяч церквей и соборов требуются весьма значительные средства — на текущие ремонты, охрану в прямом смысле слова. Средства нужны, во-вторых, на тщательное изучение, подготовку проекта реставрации, ее проведение, дабы вернуть зданию изначальный, на момент постройки, облик. В-третьих, на приспособление и использование. Предстояло решить: превратить все без исключения церкви и соборы в музеи или подыскать иное использование их?

Полетаев.

Но Вы забываете о том, что многие церкви, наверное и те, которые брались на учет, оставались местом отправления религиозных обрядов. И, насколько я помню, в соответствии с декретом о свободе совести, рядом нормативных актов забота о них полностью возлагалась на общества верующих. На прихожан. Следовательно, почти все проблемы относительно таких церквей снима-лись сами собою.

Жуков.

Да, все так и было бы, но... Ведь именно в конце 20-х годов развернулась активная антирелигиозная борьба, вскоре принявшая форму если и не иконоборческую, то бюрократическую. Собственно закрытием церквей занимались не воинствующие безбожники, а республиканские наркоматы внутренних дел, их местные органы — адми-нистративные отделы исполкомов. Вот они-то о душах верующих, об их мировоззрении думали меньше всего. Заботились только об отчетности, об абсолютном коли-честве закрытых якобы по единодушному решению при-хожан молитвенных домов, о непрерывном росте таких показателей. Ведь по нему и судило начальство о рети-вости, исполнительности своих подчиненных.

Такая откровенно административно-командная систе-ма «идеологической работы» утвердилась уже в конце 20-х годов...

Полетаев.

Не спорю, но согласитесь, что далеко не все, да, к тому же, и не одновременно церкви закрывались. Процесс этот затянулся, оказался весьма длительным. Кроме того, тогда практически во всех республиках были приняты и постановления, требовавшие использовать церковные здания прежде всего в культурно-просветительных целях. А ведь такой подход и позволял сберечь древние постройки.

Вместе с тем не будем отрицать и то, что без борьбы с религиозным сознанием, принимавшей подчас крайние формы, осуществить культурную революцию было бы невозможно. Невозможно совместить лозунг «Все — за парту!», стремление резко поднять весьма низкий культурный уровень всего народа с примиренчеством по отношению к вере. А значит, к невежеству вековой отста* лости масс.

И в то же время никто, даже руководство Союза во-инствующих безбожников, не ставил своей целью осоз-нанное разрушение памятников зодчества. Необходимо понять другое. Для верующего и здание церкви, и икона — только объект религиозного поклонения. За ними они не видят и не могут видеть иного — произведения ис-кусства или реликвии отечественной старины. То есть светской, научной и художественной ценности. А поры-вая с верой, человек столь же решительно отбрасывает от себя и объект поклонения, то, на что еще вчера молился. Более того, новообращенный атеист неизбежно стремится всячески подчеркнуть, объявить во всеуслышание о принятом им решении. Именно отсюда столь бурно проходило закрытие церквей, сопровождалось снятием не только крестов, но и бессмысленным разрушением куполов, колоколен. В отдельных же случаях и самих церковных зданий.

Так бывало и во все прежние времена, даже тогда, когда люди просто меняли исповедание. В рамках хри-стианства переходили от католицизма к лютеранству, кальвинизму. Возьмите, например, страны Скандинавии, Германию, нашу Прибалтику. Разве сохранились там церковные здания в первоначальном облике, когда-то хранившиеся в них иконы, картины на библейские сюже-ты, росписи? Наконец, вспомните Великую Французскую революцию, судьбу церквей тогда.

Но все это, всегда и повсюду, являлось проявлением стихии. У нас же ее должны были сдерживать, контроли-ровать государственные органы охраны памятников. Где же были они?

Жуков.

Разумеется, деятельность Союза воинствующих безбожников, как ни пытаются ее сегодня представить «варварской», откровенно «антикультурной», навязанной «врагами» памятников, была исторически обусловленной. Однако Советская власть не забывала в отличие от некоторых сверхретивых исполнителей о лучших произведениях зодчества, о необходимости их охраны.

Вот, по-моему, веский и убедительный тому пример. 6 февраля 1923 г. агитпропотдел ЦК Компартии Грузии разослал циркуляр о проведении антирелигиозной пропаганды. Но как только стало ясно, что кампания принимает недопустимые по отношению к памятникам формы, последовали соответствующие меры. Спустя всего два с половиной месяца, 17 апреля, Совнарком Гру- зинской ССР разослал всем уездным и городским исполкомам свой циркуляр, который потребовал обеспечить полную сохранность старинных церквей, соборов и монастырей. Мало того, одновременно разослал утвержденный рабоче-крестьянским правительством республики список памятников зодчества, подлежащих государственной охране.

Полетаев.

Значит, Грузия стала пионером создания в нашей стране подобной юридической формы охраны памятников зодчества? Жуков.

Да нет. Инициатором всего, что касается создания и осуществления на практике государственной защиты произведений искусства, реликвий старины, оставалась Советская Россия. Именно Совнарком РСФСР еще в сентябре 1922 г. потребовал от Отдела по делам музеев и охране памятников составления такого списка.

Полетаев.

Необходимость его подготовки также была вызвана разрушёнием старинных церквей?

?Куко в.

Отнюдь нет. Причиной постановления Совнаркома РСФСР стали проводившиеся в стране меры чисто экономического характера. Переход к нэпу. Как Вы знаете, именно с 1922 г. начал действовать новый финансово- кредитный механизм. Строгий, не подлежащий никаким коррективам годовой бюджет. Разделение всего ранее национализированного имущества, в том числе и зданий, на республиканское и местное, то есть отнесение его на содержание по республиканскому или местному бюджетам. Сыграло не последнюю роль и постановление Малого Совнаркома РСФСР о переучете зданий, прежде закрепленных за Наркомпросом, а следовательно, и зда- ний-памятников. Те из них, которые по тем или иным причинам не могли использоваться в культурных или просветительных целях, подлежали передаче другим ведомствам.

Поначалу сотрудники Отдела по делам музеев и ох-ране памятников не осознали, что перестройка финан-сово-кредитного механизма имеет отношение и к ним. Сразу же после начала хозяйственного года, когда бюд-жет на очередной, 1922/23 г. был давно утвержден, обратились к Совнаркому с просьбой выделить 32,5 млн руб. на реставрацию всемирно известных шедевров зодчества

Самарканда — комплекса Регистана. Правительство РСФСР не отказало, хотя имело на то все основания. Согласилось внести изменения в бюджет и ассигновать запрашиваемую сумму. Но взамен потребовало только одного — выделить из всей массы старинных зданий, ранее взятых на учет, те, которые являются выдающимися памятниками архитектуры. Те, которые достойны заботы о них республики. Попросту говоря, Совнарком предложил составить список памятников и утвердить его в Совнаркоме.

Как видите, все это происходило за полгода до того, как аналогичное решение приняли в Грузии, и прибавлю: тот самый список, который утвердил Совнарком Гру-зинской ССР, еще в апреле 1922 г. разработали в Мо-скве, на совещании наркомов по просвещению союзных и автономных республик при самом непосредственном участии И. Э. Грабаря.

Полетаев.

Но тогда напрашивается иной вопрос: почему же нарушалось постановление Совнаркома РСФСР? Почему уже три года спустя градостроители позволили себе не учитывать памятники, находящиеся под эгидой госу-дарства, обрекать их на снос?

Жуков.

Вот здесь-то и кроется, пожалуй, самая главная причина печальной судьбы многих старинных построек. Отдел не сумел подготовить их список своевременно. Оказался менее расторопным, чем аналогичные организации в других республиках. Там быстро поняли прямые выгоды для себя — возможность-одновременно и закрепить юридически неприкосновенность памятников зодчества, и обеспечить финансирование реставрационных работ.

Уже 27 марта 1923 г. ЦИК и СНК Туркестанской АССР утвердили представленный на их рассмотрение список местных памятников архитектуры. После размежевания республик Средней Азии его пришлось переутверждать: 4 мая 1925 г.— ЦИКом и СНК Узбекской ССР, а 26 сентября 1928 г.— ЦИКом и СНК Туркменской ССР. 5 июля 1926 г. стал обязательным к исполнению список памятников Белорусской ССР. А на Украине избрали иную форму составления государственного регистра. Там, начиная с 1926 г., утверждали переход под охрану государства не списком, а порознь выдающихся образцов зодчества, реликвий истории и культуры. При этом памятниками объявляли не отдельные здания, а сложившиеся ансамбли, становившиеся историко-культурными заповедниками.

В число отныне неприкосновенных вошли многие памятники истории и культуры народов СССР. Руины ан^ тичной Ольвии под Николаевом. Дом, где проходил I съезд РСДРП, в Минске. Укрепления Отечественной войны 1812 г. под Борисовом. Старая крепость в Каменец-Подольском и замок князей Острожских в Старо- Константинове. Могила Т. Г. Шевченко в Каневе и усадьба Н. В. Гоголя в Больших Сорочинцах...

Однако в первых республиканских списках имелась особенность, бросавшаяся в глаза даже непросвещенному. Черта, казалось, противоречившая общей тенденции тех лет. Большинство взятых государством под охрану памятников являлись культовыми постройками. Так, в Грузии из 25 вошедших в список объектов 24 были соборами, церквами, монастырями — Атенский сион под Гори, Баграта в Кутаиси, комплексы в Зарзма, Сафара, Самтваро, Бедиа, Мокви. На Украине из 1088 учтенных памятников искусства и старины 459 являлись церковными зданиями, а заповедниками были объявлены только в Киеве Киево-Печерская лавра, Софийский и Андреев-ский соборы, Кирилловская и Десятинная церкви, Михайловский монастырь. То же наблюдаем мы и в Бе-лоруссии. 44 памятника из 61 недвусмысленно именова-лись церквами. В Минске — Екатерининская, в Слуц- ке — Михайловская, в Витебске — Благовещенская, в Полоцке — Софийский собор...

Полетаев.

Не нужно продолжать, Вы убедили меня. Действительно, говорить однозначно о бездействии государственных органов охраны памятников в 20-е годы нельзя. Однако по-прежнему Вы обходите вопрос: почему же первые республиканские списки оказались столь небольшими по сравнению с сегодняшним их объемом, Что же произошло в РСФСР?

Жуков.

Начну с последнего вопроса, ибо настало время продолжить разговор о тех самых разнородных факторах, которые, сойдясь во времени, оказали негативное воздействие на судьбу ряда старинных зданий.

Прежде всего обратимся к организации государственной службы охраны памятников РСФСР. В начале 1921 г. она достигла своего наивысшего — даже по современ4 ным меркам — уровня развития. Ее местные подотделы имелись в каждой губернии, в некоторых уездах. Наибо-лее сложная и разветвленная структура возникала, как правило, там, где еще до революции удалось выявить наибольшее число ценных и разнообразных по видам и типам памятников. Например, в Смоленской, Владимирской, Пермской губерниях, в Крыму, Татарии, Туркестане.

Повсюду в состав таких подотделов обязательно входили представители различных, но крайне необходимых для дела профессий — архитекторы, историки, музееведы, археологи, искусствоведы. Благодаря этому и удалось за весьма небольшой срок, каких-нибудь два-три года, спасти, сохранить многочисленные произведения искусства, реликвии старины, музеефицировать их.

К сожалению, общая тенденция 20-х годов — постоянная необходимость сокращать штаты всех государственных учреждений — слишком серьезно затронула и органы охраны памятников. Сначала количество сотрудников губернских подотделов почти повсеместно довели до одного человека. А вскоре их оставили лишь в половине губерний РСФСР. Правда, при этом учитывалось то обстоятельство, что возобновили свою деятельность краеведческие общества. Кроме того, возместить столь значительное сокращение штатов должны были своим вкладом в общее дело и сотрудники музеев. А музеи, как я уже говорил, были созданы практически во всех губернских центрах, в ряде уездных городов.

Наконец, чтобы завершить данный сюжет, следует упомянуть о негативном воздействии на дальнейшую судьбу структуры государственных органов охраны па-мятников административно-территориальной реформы, проводившейся в нашей стране начиная с 1923 г. В этих условиях Наркомпрос, борясь за каждую лишнюю штат-ную единицу, с одной стороны, а с другой — вынужден-ный резко увеличить количество учителей, особенно на-чальных школ, исключил из состава своих новых орга-нов — областных отделов народного образования — то звено, которое прежде занималось сохранением памят-ников.

Полетаев.

Но ведь эти события можно рассматривать и с иных позиций. Не означала ли складывавшаяся тогда ситуация, что уже назрела, стала очевидной необходимость создания самостоятельного учреждения по охране памятников? Или хотя бы требовалось объединить этот от- дел с другими, близкими ему по задачам, дать ему право особого, автономного управленческого органа Нар- компроса? Тем самым были бы сняты все заботы о значительной части штатов как в центре, так и на местах.

Кстати, такой процесс тогда начал происходить. Именно во второй половине 20-х годов Наркомпрос из универсального до той поры ведомства стал превра-щаться в довольно узко специализированное учрежде-ние, занимавшееся прежде всего руководством началь-ной и средней школами. Из наркомата сначала выделили Комитет по высшей технической школе, потом Киноко-митет, Радиокомитет, ряд иных комитетов. Что же по-мешало поступить так же и с Отделом по делам музеев и охране памятников? Жуков.

Видимо, только его функции прежде всего культурно- просветительного учреждения, органическая взаимосвязь с деятельностью Главполитпросвета. Но, нужно признать, именно поэтому отдел и не сумел выполнить свою главную в ту пору задачу — подготовить списки шедевров зодчества.

За семь лет о них Совнарком напоминал четыре раза. В 1922 и 1923 гг. своими решениями просто предлагал сделать это. В 1924 г. декретом «Об учете и охране памятников искусства, старины и природы» и в 1928 г. постановлением «О музейном строительстве» требовал незамедлительно завершить работу над государственным регистром, передать его на утверждение. Между тем именно в следующем, 1929 г. при реорганизации Наркомпроса отдел свернули в разряд, то есть довели до уровня его прежней одной секции. Из шести человек, сохранившихся в нем, только один координировал в масштабе всей республики работу по охране памятников. Всю же основную тяжесть повседневной практической деятельности переложили на плечи сотрудников Государственной академии истории материальной культуры и Центральных государственных реставрационных мастерских.

Однако необходимость исполнения этими сотрудни-ками прежде всего своих прямых служебных обязанно-стей, а также и чисто профессиональная специализация их, научные интересы привели к иному, прямо обратно-му результату. Ученые обоих учреждений сосредоточили свое внимание не на выявлении новых памятников и их оценке, а на изучении некоторых из них, хотя и наиболее значимых. Так, видный в те годы специалист по древнерусской архитектуре К- К- Романрв вел исследование памятников Владимира и Суздаля, его коллеги И. М. Хо- зеров — в Полоцке, П. Д. Барановский — под Смоленском...

Полетаев.

Но ведь Вы сами отметили, что именно эти районы были обследованы, и довольно неплохо, еще до рево-люции. Чем же занимались в таком случае специалисты?

Жуков.

Руководили реставрацией крупнейших наших памятников архитектуры. Да, в том же 1925 г., когда началась реконструкция Москвы, восстановительные работы в РСФСР велись сразу по 45 объектам. Среди них необ-ходимо упомянуть собор Двенадцати апостолов москов-ского Кремля, Покровский собор на Красной площади, палаты Саввино-Сторожевского монастыря, Дьяковскую церковь в Коломенском, Троице-Сергиеву лавру, Софий-ский собор Новгорода, Георгиевскую церковь Юрьева- Польского, Боровский Пафнутьев монастырь, Болдин, Кирилло-Белозерский.

На следующий год бюджет на восстановление памятников архитектуры также предусмотрел весьма значительную сумму — свыше 300 тыс. руб. Поэтому появилась возможность не только продолжить начатые работы, но и приступить к новым — в Успенском монастыре Александрова, в Адмиралтействе и Зимнем дворце Ленинграда, Большом дворце Царского Села, в тульском кремле.

Объемы реставрационных работ во второй половине 20-х годов неуклонно возрастали. Восстанавливались стены и башни кремлей Новгорода и Пскова, ряд соборов и церквей тех же Новгорода и Пскова, Ярославля, Костромы, Вятки, Сольвычегодска, Великого Устюга. Вместе со строителями, архитекторами на всех объектах действовали и крупнейшие знатоки древнерусской живописи — Ю. А. Олсуфьев, А. И. Анисимов, их коллеги. Они тщательно исследовали иконы, фрески. Восстанавливали их либо на месте, либо в мастерских Ленинграда, Москвы.

Но пожалуй, самым важным, и не только для специалистов, но для всего нашего народа, событием тех лет стало завершение в сентябре 1927 г. восстановления пушкинского «Михайловского», сожженного местными крестьянами еще в феврале 1918 г.

Полетаев.

, Теперь я окончательно понял Вашу позицию. Дейст-вительно, обычно все сосредоточивают внимание только на негативных фактах. По сути, лишь на сносе, уничто-жении тех или иных церквей, соборов, монастырей. И при этом упускают из виду созидательную работу тех же лет, ибо совершенно не знают о ней. А она-то свидетельствует нам об ином, главном: о неизменности заботы, внимания Советской власти к культурно-историческому наследию.

Становится понятной и причина затяжки в подготовке списков шедевров зодчества. Совнарком, насколько я теперь понимаю, явно не хотел вмешиваться в решение столь специфического, сугубо научного вопроса. Не стре-мился применить административные меры, хотя это, на-верное, было возможно. Делал Совнарком все необходи-мое, дабы сохранить памятники архитектуры, настойчиво ожидая того же от ученых.

Однако прежде чем продолжить, позвольте небольшую справку. Продолжалась ли реставрация в прежних объемах и в годы первой пятилетки?

Жуков.

Нет. Начиная с 1929 г. расходы на восстановление памятников постепенно снижались, пока не достигли своего минимума в 1934 г., в канун утверждения списка па-мятников архитектуры Президиумом ВЦИК. Вслед за тем они вновь и быстро нарастают, а уже в 1936 г. пре-вышают максимум 20-х годов.

Полетаев.

Следовательно, взаимосвязь этих двух событий —> ассигнований на сохранение памятников и утверждение списков несомненна. Значит, не случайным было требо-вание срочно представить списки на утверждение имен-но в августе 1928 г. Ведь нужно было заранее опреде-лить расходы на новое, грандиозное строительство объ-ектов первой пятилетки, рассчитать составную часть этой программы — реконструкцию старых городов. И все же я не понимаю бездействия именно в те, решающие для судеб многих старинных зданий годы.

В конце концов, можно было бы пойти на утверждение и не очень отработанного списка, далекого от завер- шенности. Я ведь далеко не случайно спросил о величи-не государственных списков памятников архитектуры других союзных республик. Наверное, можно было бы утвердить и для РСФСР такой же, сравнительно неболь-шой.

Жуков.

Здесь Вы не учитываете самого основного — полноты обследованности территории республики. Даже когда в марте 1935 г. список все же был утвержден, он был именно таким, каким Вы его обрисовали. Фактически в нем отсутствовали памятники Урала, Сибири, Дальнего Востока, то есть тех регионов РСФСР, куда так и не смогли добраться специалисты. Однако проблема тем еще не ограничивалась.

В декабре 1930 г. одна из резолюций Всероссийского музейного съезда отмечала полный застой в подготовке списка. Но как же могло быть иначе? Ведь к этому времени, из-за реорганизации Государственной акаде-мии истории материальной культуры, именно тогда пре-вращенной в институт археологии, всех специалистов, которые должны были готовить список, осталось всего полтора десятка человек. Как же могли они за столь короткий срок объехать всю республику, выявить все представляющие хоть малейший интерес объекты? Как могли в те же сжатые сроки изучить десятки тысяч ста-ринных построек, произвести научную оценку их и ото-брать только то, что достойно сохранения на века? Ведь на подобную работу во Франции и Германии, но при, естественно, гораздо большей изученности и меньшей территории ушел не один десяток лет. Нам же к началу претворения в жизнь первого пятилетнего плана необ-ходимо было сделать все за два-три года.

Полетаев.

Почему же за два-три года? За более длительный срок. От подписания В. И. Лениным в октябре 1918 г. декрета «О регистрации, приеме на учет и охранении памятников искусства и старины» до начала первой пятилетки прошло десять лет!

Жуков.

Все это так. Но поймите меня правильно, нашим ученым, работавшим в Отделе по делам музеев и охране памятников, в Центральных государственных реставрационных мастерских, не хватало не времени, но прежде всего организаторских способностей, навыков проведения широкомасштабных обследований. И это, в конце концов, признал и сам И. Э. Грабарь, который отвечал все 20-е годы за подготовку списка. В 1930 г. он добровольно ушел в отставку со всех административных полетов, признав тем самым свою неудачу.

Если бы мы не потеряли столь много лет до револю- ции... Если бы мы тогда хотя бы обследовали страну, изучили бы сохранившиеся произведения зодчества... Насколько все было бы проще и легче! И все же, пусть приблизительно, в общих чертах, работу эту, рассчитанную, как показывает и зарубежная практика, и опыт наших дней, на многие десятилетия, сделали за 12 лет. Но если быть справедливым, уложились в такие сроки, образно говоря, не по своей воле. Инициативу вновь взяла на себя Советская власть. Сначала на местах.

Первой такой конкретной и позитивной реакцией на драматические события стало постановление Ленинградского облисполкома, принятое в августе 1931 г. В соответствии с ним создавался новый региональный орган охраны памятников — Консультационное бюро, вводились строжайшие меры для обеспечения сохранности памятников.

Год спустя подобная мера была проведена на самом высоком уровне, да к тому же в масштабах всей республики. 10 июля 1932 г. по предложению комфракции Президиум ВЦИК образовал особый Комитет по охране исторических памятников. У него было только две задачи: составить список памятников, подлежащих охране государства, а до его утверждения — контролировать выполнение всех постановлений правительства по вопросам сохранения культурно-исторического наследия. Но так как работа Комитета несколько затянулась, в августе 1933 г. ВЦИК и СНК утвердили еще один законодательный акт — постановление «Об охране исторических памятников».

Каждый из этих документов в преамбуле отмечал происходившие нарушения советского права, разрушение по вине местных властей и хозяйственников старинных построек, ценных в научном или художественном отношениях. Как видите, сам факт утраты потенциальных памятников Советская власть не только никогда не отрицала, но и не скрывала. Об этом говорилось прямо, открыто. Говорилось для того, чтобы предотвратить подобные случаи в дальнейшем. Наконец, в марте 1935 г. Президиум ВЦИК утвердил первый государственный список памятников архитекту-ры РСФСР. Да, он был не очень большим — включал всего около полутора тысяч памятников республикан-ского значения. Но среди них были все наиболее значи-тельные объекты, которыми мы гордимся и поныне: древние здания Пскова и Новгорода, Владимира и Суз- даля, Ленинграда и Москвы, Верхнего и Среднего По-волжья, Крыма и Татарии, многих, очень многих городов европейской части страны. Он еще не был всеобъемлющим, но стал реальностью и это являлось главным.

Полетаев.

Благодарю Вас за исчерпывающую информацию. А теперь позвольте мне сделать вывод из всего сказанного.

С той поры, о которой мы вели речь, прошло более полувека. За это время было сделано очень многое для сохранения культурно-исторического наследия, однако проблема осталась, даже обострилась в последние годы. Следовательно, дело не только, вернее, не столько в каких-то недоработках государства. Видимо, все гораз-до сложнее.

Суть последних событий, по-моему, в том, что принципиально изменилось наше отношение к памятникам. Нам уже мало сберечь отдельные здания, ансамбли. Настойчиво требуем, чтобы сохранены были кварталы, улицы, целые зоны и даже города. Но, как и прежде, перекладываем всю работу только на государство. Сами же так и не выработали определение понятия «памятник», не выработали критериев их отбора, оценки. Обследование страны, насколько я знаю, выявление того, что хотим сохранить для потомков, также не завершено. А потому и списки, не только довоенные, но и нынешние, мягко говоря, далеки от совершенства.

Словом, боремся за памятники, но равнодушны к тому, что определяет их судьбу. Но судьба наследия зависит только от того, решим ли мы эти проблемы.

Т. П. Коржихина — доктор истори-ческих наук

А. Д. Степанский — доктор исто-рических наук

ИЗ ИСТОРИИ ОБЩЕСТВЕННЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ

Степанский.

Изучение истории общественных организаций началось сравнительно недавно, около четверти века назад. Подавляющее большинство читателей практически ничего не знает о теории и истории общественных институтов, поскольку данная проблематика специально не разрабатывается в учебниках ни истории, ни философии, ни научного коммунизма. Указанное обстоятельство объясняется как тем, что до конца 50-х годов на них смотрели как на вспомогательный придаток государственного аппарата, так и просто догматизмом. Имелось такое мнение: поскольку классики марксизма не оставили нам фундаментальных теоретических трудов об общественных институтах (например, таких, как исследование государства в «Государстве и революции» Ленина), говорить тут не о чем и незачем. Провозглашенный в 60-х годах интерес к «общественным началам» мало что дал...

Коржихина.

Позвольте возразить: кое-что все-таки дал. Начиная с 60-х годов неизмеримо выросло количество и роль общественных организаций, повысилось их влияние во всех сферах общественно-политической жизни, усилилось участие в управлении делами общества, в производственной сфере.

За последние 20 лет возникло около 40 новых союзов, в том числе такие, как союзы ветеранов, друзей кино, дизайнеров, криптозоологов, фонды детский, мира, культуры и т. п. А в исторических исследованиях если и появлялось понятие «общественные организации», то и читатель, и в первую очередь автор подразумевали при этом лишь наиболее массовые из них — профсоюзы, ко-операцию, комсомол. Вне поля зрения историков оста-валось огромное количество иных обществ и союзов: научных, научно-технических, медицинских, культурно- просветительных, оборонно-спортивных, социальной помощи и взаимопомощи, творческих, краеведных и т. п. ,

Но времена меняются. Сегодняшний всплеск общественной активности обратил внимание исследователей на новые объекты исторического прошлого, и в самые последние годы возник интерес и к этой проблеме — проблеме общественных организаций. Степанский.

Да, 60-е годы все же стимулировали теоретическую разработку вопроса. И тут исследователи, прежде всего юристы, занявшиеся современными общественными организациями, сразу же натолкнулись на чрезвычайно важное и любопытное обстоятельство: исторические корни советской общественности уходили в дореволюционный период.

Если Октябрьская революция сломала старую государственную машину, то в общественной сфере ликвидации подверглись лишь организации, прямо выражавшие политические и экономические интересы помещиков и буржуазии. В то же время организации рабочего класса, крестьянства, интеллигенции в принципе сохранялись, хотя и претерпели существенные преобразования в новых исторических условиях. Поэтому опыт прогрессивной дореволюционной общественности представляется актуальным не только в плане познания прошлого, но и с точки зрения сегодняшнего и завтрашнего дня.

К моменту Октябрьской революции история сущест-вования общественных организаций России насчитывала уже полтора столетия. Однако объединения рабочих и крестьян — профессиональные союзы, кооперативные, культурно-просветительные общества — зародились лишь в конце XIX в. Были они относительно немногочисленными и недолговечными, работали в крайне трудных условиях, зачастую нелегально. Бурный рост их начался после Февральской революции, что явилось одним из факторов, способствовавших победе Октября. Все же в целом дооктябрьский опыт рабоче-крестьянских организаций был не слишком большим и разнообразным. Это был скорее пролог к их истории, пришедшейся в основном на советское время.

Совершенно иная ситуация была у интеллигенции. Именно она составляла основную массу членов дорево-люционных легальных организаций и проявляла наи-больший интерес к их созданию и деятельности, особен-но в области культуры. Вклад дореволюционных общественных организаций российской интеллигенции в развитие отечественной культуры можно без преувеличения

назвать огромным. Имела дореволюционная интеллигенция и свои, хотя и немногочисленные, профессиональные организации, полностью игнорируемые нынешними историками профсоюзов. Коржихина.

Я бы сказала: до сих пор игнорируемые. Изданная в 1977 г. «История профсоюзов СССР» — снова история только рабочих профсоюзов, а для профсоюзов интеллигенции — учителей, врачей, научных работников, инженеров, мастеров искусств в ней не нашлось места.

Степанский.

Деятельность общественных организаций охватывала все основные отрасли социально-культурной жизни: науку, художественное творчество, просвещение, здравоохранение, социальное обеспечение. В ряде случаев общественная инициатива выходила на первый план, превосходя государственную и частную. Так, научные общества оказались основными центрами научной деятельности в стране. При этом общественные институты, как и органы самоуправления, демонстрировали гораздо более высокий уровень работы, чем институты бюрократические. Надо прямо признать, что в ряде случаев нынешняя сеть общественных организаций уступает дореволюционной. Мы имеем в виду прежде всего почти полное отсутствие научных обществ у нас в сфере общественных, гуманитарных наук. Который год уже «изучается» вопрос о создании общества историков, и конца этому не видно. А ведь еще в XIX в. в нашей стране сущест-вовали десятки различных исторических обществ, делавших большое и полезное дело. Такие общества возникали при каждом русском университете: Общество истории и древностей российских при Московском университете (1804—1929 гг.); Общество истории, археологии и этнографии при Казанском университете просуществовало до 1930 г.; Русское археологическое общество возникло в Петербурге в 1846 г. и закрылось в начале 20-х годов XX в.; Московское археологическое общество — с 1865 г. до начала 20-х годов XX в.

Важно отметить, что наряду с организациями элитар-ными, куда допускались только лица с учеными степе-нями, имелось много таких обществ, где профессора и академики сотрудничали с рядовыми интеллигентами — учителями, врачами, инженерами и даже людьми без ди-пломов. Благодаря научным обществам энтузиасты без степеней и званий получали возможность участвовать в научной деятельности. Сейчас это трудно сделать, не «прикрепившись» к аспирантуре. Например, школьный учитель К- Э. Циолковский мог работать при поддержке русских научных обществ. Социал-демократы практиче-ски не имели доступа в казенную науку, но в ряде слу-чаев имели возможность выступать в различных обще-ствах.

Справедливости ради стоит отметить, что почти все дожившие до наших дней дореволюционные общества и союзы — это научные общества. Старейшие из них возникли еще в первой половине прошлого века: Московское общество испытателей природы — в 1805 г., минералогическое общество — в 1817 г., географическое общество — в 1845 г. и т. п.

С середины XIX в. существует Литературный фонд (с 1859 г.) и Российское общество Красного Креста и Красного Полумесяца (с 1867 г.). Они оказались послед-ними из некогда обширной группы филантропических организаций. История благотворительной деятельности в России многие десятилетия оставалась совершенно забытой, о филантропии у пас обычно говорили скорее пренебрежительно и иронически. А ведь в роли благотворителей выступали не только богатые купцы, но и многие отнюдь не богатые интеллигенты. Филантропия включала в себя не только раздачу милостыни, но и содействие просвещению, здравоохранению, общественному призрению, то есть, говоря современным языком, социальному обеспечению. Так, медицинские общества организовы-вали бесплатное лечение нуждавшихся больных силами своих членов. Появление сегодня таких организаций, как Советский детский фонд им. В. И. Ленина, свидетельст-вует о необходимости вспомнить опыт общественной благотворительности в нашей стране.

Коржихина.

Да и после Октября возникло большое количество общественных организаций в области социальной помощи и взаимопомощи, как их стали называть, различным категориям населения. Не барская благотворительность, а организация помощи крестьянству, инвалидам, детям, студенчеству, работникам искусств, то есть всем тем категориям населения, кому государство в первое время — в силу бедности, скудости ресурсов — не могло дать со-циальную помощь и социальное страхование. Ведь в каждом селении, в каждой волости возникли КОВы —крестьянские общества взаимопомощи. Возникла коопера- ция инвалидов, общества слепых и глухих. В общественном внимании особо нуждалась такая категория населения, как дети, и в ответ на эту нужду по инициативе Н. К Крупской было создано общество «Друг детей». Организацией помощи студенчеству занималось Центральное бюро Пролетстуда при профсоюзах. А упомянутая Вами совершенно уникальная общественная организация «Общество для пособия нуждающимся литераторам и ученым» сохранилась и после революции, с 1927 г. это знаменитый Литературный фонд — «организация писательской нравственной солидарности», как ее назвал Вл. Лидин. Позднее были созданы и работают до сих пор аналогичные фонды других творческих союзов: архитектурный— с 1934 г., музыкальный — с 1939 г., художественный — с 1940 г. и др.

Степанский.

В условиях, когда народные массы не могли или почти не могли создавать свои собственные организации, интеллигентские организации «для народа» делали очень полезное дело. Революционные социал-демократы придавали большое значение просветительным и здравоохранительным обществам и активно в них сотрудничали. Когда же стали возникать рабочие организации, они использовали опыт общественной деятельности демократической интеллигенции. Из сказанного отнюдь не следует делать вывод, что XIX — начало XX в. были каким-то «золотым временем» для общественных организаций интеллигенции. Напротив, необходимо подчеркнуть, что при всех достижениях научные и прочие общества смогли реализовать лишь небольшую часть своего творческого потенциала, а то, что они сделали, было сделано не благодаря, а вопреки существовавшему политическому строю. Ведь всякая общественная инициатива в принципе несовместима с абсолютистской системой, означающей прежде всего безраздельное господство бюрократии. Сам факт допущения в самодержавной России легальных обществ был одним из проявлений кризиса абсолютизма. Пойдя на такое допущение под давлением непреодолимых социально- экономических факторов, царизм прилагал все усилия, чтобы общественные организации могли действовать только «в пределах» и «без причинения вреда», по вы-ражению Салтыкова-Щедрина. Созданный в царской России механизм бюрократического «осаживания» об-щественной деятельности можно считать в своем роде классическим. И в этом смысле исторический опыт наших дореволюционных общественных организаций также заслуживает изучения и осмысления.

Коржихина.

А когда вообще впервые появились в России общественные организации?

Степанский.

Первые легальные общества появились в России еще с соизволения Екатерины II. Но вплоть до первой русской революции 1905 г. в стране не было никакого закона, регламентирующего порядок образования и деятельности таких обществ. В течение всего XIX в., когда возникла основная сеть наиболее заслуженных организаций, образование обществ являлось не законным правом граждан, а милостью, даруемой властями исключительно по собственному усмотрению. В манифесте 17 октября 1905 г. Николай II вынужден был в числе прочих обещаний провозгласить и «свободу союзов». Однако изданные 4 марта 1906 г. «Временные правила об обществах и союзах» не оставили от этой свободы камня на камне. В названном законе отсутствовали основополагающие начала подлинной свободы союзов: явочный порядок открытия обществ и судебный порядок их закрытия. Ф. Энгельс писал в свое время: «Основное условие права свободы союзов состоит в том, чтобы ни один союз, ни одно общество не могли быть распущены или запрещены полицией. Это может произойти лишь на основании судебного приговора...»1 Правила 4 марта сохраняли за административно-полицейским аппаратом неограничен-ные возможности запрещать создание новых обществ и союзов и прекращать существование старых. Кроме того, закон содержал такие ограничения свободы союзов, как прямой запрет на образование определенных обществ, ограничение прав определенных лиц на создание обществ, «цензуру уставов» общественных организаций. В законе, конечно, ничего не говорилось о том, что общественные организации находились под неусыпным надзором органов политического сыска, применявших здесь весь свой традиционный «инструментарий», вплоть до за-сылки осведомителей и перлюстрации корреспонденции. Именно «политическая неблагонадежность» хотя бы части членов общества служила фактически единственной причиной разгона некоторых из них. Своего рода сим- волическим итогом политики самодержавия по части «свободы союзов» стало закрытие в 1915 г. старейшей русской общественной организации — Вольного экономического общества, в 1915 г. праздновавшего свое 150-ле- тие. Эта легальная организация в России возникла в 1765 г., она послужила образцом для других обществ. По уставу Вольного экономического общества создавались впоследствии уставы других организаций.

Лозунг «свободы союзов» содержался в программах всех — не только революционных, но и либеральных — партий России. Однако осуществление этого лозунга оказалось возможным лишь в результате свержения царизма. Принимая 12 апреля 1917 г. закон о праве всех граждан создавать общества и союзы без особого разрешения, Временное правительство зафиксировало то, что революционный народ уже получил собственными уси-лиями.

Коржихина.

Советская политическая система выросла из тех организаций, которые сложились еще в недрах дореволюционной России: это — марксистская партия, Советы, профсоюзы, кооперация, союзы рабочей и крестьянской молодежи, культурно-просветительные, научные и иные организации. Основоположники марксизма-ленинизма рассматривали право на объединение в союзы и общества в качестве такого условия, без которого «рабочее движение невозможно» . В. И. Ленин подчеркивал громадное значение права на объединение для сплочения трудящихся, он писал: «Абсолютно невозможно определить волю широкого слоя, если он не организован в одну организацию» . Рабочему классу приходилось упорно отстаивать принцип свободы союзов от попыток реакции ограничить ее. Особенно остро этот вопрос стоял в России, политический режим которой не знал конституционных свобод. Общественные организации создали организационно-по-литические предпосылки той политической системы, ко-торая сложилась после Октября. Недаром же еще в 1917 г., отвечая на всевозможные возражения противников восстания в письме в ЦК партии «Большевики должны взять власть», Ленин писал: «Нет аппарата? Аппарат есть: Советы и демократические организации» . Система диктатуры пролетариата включала в себя два вида организаций: государственные и общественные. Составные элементы этой системы возникли в разное время: общественные организации еще до победы революции, государственные органы — в ходе и после победы. Среди общественных организаций ведущее место занимали профсоюзы, фабзавкомы, больничные кассы, добровольные общества, объединявшие в своих рядах большое количество членов. Так, в профсоюзах в 191.7 г. было около 5 млн человек, в кооперации — около 24 млн, в союзах пролетарской молодежи — около 40—50 тыс. человек. После революции государство гарантировало трудящимся политические права, и при этом право на объединение в союзы и общества Ленин считал одним из самых важных. «...Без привлечения к общественному строительству новых слоев народа,— говорил Ленин,— без пробуждения активности широких масс, доселе спавших, ни о каком революционном преобразовании не может быть и речи» К Ведь после революции в значитель-ной степени именно через них проявлялась социально- политическая активность трудящихся. Ленин призывал превратить движение сотен в движение миллионов.

Разрабатывая вопросы стратегии и тактики революционной борьбы, Ленин много внимания уделял союзникам рабочего класса, упрочению социальной базы Советской власти, укреплению союза рабочего класса в первую очередь с трудящимся крестьянством и с другими отрядами трудящихся. «Надо уметь привлечь к себе,— говорил он,— включить в общую организацию, подчинить общепролетарской дисциплине наименее пролетарские, наиболее мелкобуржуазные слои трудящихся...»2 В значительной мере это относилось к «старым» обществам и в особенности к объединениям интеллигенции — научной, технической, художественной, к представителям других средних слоев.

В этот период наиболее характерными моментами были следующие: во-первых, весь комплекс «старых» дореволюционных обществ и союзов существовал почти без изменений, во-вторых, одновременно шел довольно быстрый процесс образования новых обществ, «размежевание» и уточнение системы отраслевых профсоюзов, образование новых профсоюзов, в том числе профессио- нальных организаций городских средних слоев, в-треть- их, происходит оформление комсомола, в-четвертых, по* являются первые законодательные акты об обществах « союзах. Именно в это время формируется отношение со стороны государства ко всему комплексу общественных организаций: еще нет терминов «общественные организации», со стороны государства еще не определены те органы, которые возьмут на себя разнообразные заботы (контроль, материальная помощь и т. п.) об обществах и союзах.

Степанский.

Надо еще иметь в виду, что адаптационность общественных организаций к советской политической системе, на наш взгляд, значительно выше, чем государственных учреждений в силу самой сущности этих объединений, создаваемых для удовлетворения личных потребностей их членов и на основе личного интереса, а не служебной обязанности.

Коржихина.

Совершенно верно. Именно поэтому часть «старых» общественных организаций вполне «вписалась» в советскую политическую систему после Октября, перестроив-шись на основе принципов советской демократии. Другие же были распущены — союзы предпринимателей, торговцев, Всероссийский учительский союз и др. Однако процесс «выживания» старых общественных организаций отличался двумя особенностями. Первая состояла в том, что имел место самороспуск или просто прекращение деятельности обществ и союзов в связи с изменениями условий жизни. Вторая же заключалась в том, что, пережив мучительный период «несогласия», «нейтральности», поисков путей «автономии» от Советской власти, они все- таки «включились в общую организацию», говоря словами Ленина, в строительство социализма. Это были кооперация, союзы научной, инженерной, технической, медицинской, творческой интеллигенции и др. Тем самым расширялась и укреплялась социальная база Советской власти, а сама деятельность общественных организаций приобретала качественно иной характер.

Ленин отмечал, что Россия велика и пестра в социально-экономическом отношении. Главными силами являлись пролетариат, буржуазия, крестьянство. И у каждого из этих классов и других социальных групп имелись свои устремления, свои интересы, своя мораль, быт и, добавим, свои общественные организации. Большое коли- чество и разнообразие существовавших после Октября общественных организаций — и «старых», и вновь возникавших— отражали многоликость и пестроту социального состава общества. Наряду со «старыми» возникали новые общества и союзы, и многие из них в таких областях, где государственных органов не было: спорт, ра-диодело, НОТ, гражданская авиация и т. п. В ряде случаев движение общественности создало очень своеобразные общественные организации, каких не знала дореволюционная Россия и не знает современная зарубежная практика, я имею в виду творческие союзы.

При сопоставлении состава общественных организаций, от профсоюзов до творческих союзов, в послеоктябрьский период явственно различима тенденция к расширению социальной базы их. Это касается и таких классово однородных объединений, как, например, рабочие профсоюзы, в которых создавались инженерно-тех-нические секции и секции научных работников, и таких массовых обществ, как общество «Друг детей», «Долой неграмотность», Общество друзей воздушного флота.

Степанский.

Кстати, Ленин и Крупская были членами двух последних обществ.

Ко ржи хин а.

Да, и не только этих. Крупская была членом общества «Друг детей» и председателем общества педагогов- марксистов.

И даже научные общества, в чей адрес долго раздавались упреки в корпоративности, замкнутости, стали пополняться новыми пролетарскими кадрами и, как мне кажется, потому и выжили.

Сразу после Октября общества не делали попыток установить какие-либо контакты с Советской властью, с наркоматами. Л с середины марта 1918 г. в наркоматы, особенно в Наркомпрос, начинают поступать письма, прошения, требования от обществ и союзов с просьбами о выделении средств. В большинстве прошений указывалось, что общества до революции существовали на про-центные отчисления с ценных бумаг, хранящихся в банках, теперь капиталы аннулированы, а потому, мол, Наркомпрос обязан дать обществу такую-то сумму. Наркомпрос в ответ просил общество прислать устав, список членов учредителей, отчеты за прошлые годы деятельности. И только после этого удовлетворял просьбу: выделял на вторую половину 1918 г. средства для продол- жения деятельности общества, регистрировал его, так сказать, «ставил на довольствие».

Степанский.

Возьмем научные общества.

Несмотря на важный вклад русских ученых в миро> вую науку, количество научных центров в царской России было относительно очень мало, и существовавшие научные школы могли глубоко разрабатывать только отдельные, хотя часто и важнейшие проблемы. Такая фрагментарность была характерной чертой развития науки в дореволюционный период.

Коржихина. Государственной сети прикладных НИИ практически в России не было, хотя идеи и предложения об их созда-нии выдвигались. Научная общественность пыталась преодолеть это обстоятельство, перенеся центр тяжести работы в научные общества, в лаборатории при них. Они сыграли огромную роль, содействуя популяризации науки, распространяя научные знания, используя издаваемые ими журналы, лекции и т. п., способствовали организации ряда экспедиций, обогативших мировую науку представлениями о нашей стране, ее ресурсах и пр. Их заслуги в развитии науки бесспорны. А после революции возникает множество государственных научных учреждений, вслед за теоретическими научными институтами стала развиваться сеть прикладных НИИ и лабораторий в промышленности. НИИ стали основной формой органи-зации научной деятельности. Возглавляли их крупные ученые, создавшие свои школы: ЦАГИ (Центральный аэрогидродинамический институт) — Н. Е. Жуковский, С. А. Чаплыгин, А. Н. Туполев, В. П. Ветчинкин, НАМИ (Центральный научно-исследовательский автомобильный и автомоторный институт) — Е. А. Чудаков, Н. Р. Бри- линг, В. Я. Климов, И. А. Успенский, ГОИ (Государственный оптический институт)—Д. С. Рождественский, Н. Н. Качалов, А. А. Лебедев, ФТИ (Физико-технический институт) — А. Ф. Иоффе, А. А. Чернышев, Н. Н. Семенов и т. п. Только за 1918—1919 гг. было организовано 33 крупных НИИ. И несмотря на это, научные общества не только сохраняются, они выступают инициаторами создания новых НИИ и лабораторий, участвуют в разработке отдельных проектов, проведении экспертизы проектов и смет, разрабатывают правила технической безопасности на производстве, проводят консультации рабочих, изобретателей и рационализаторов, создают науч- но-популярную литературу и т. п. Ряд обществ занимается опытным конструированием и созданием приборов, машин, технических установок. Даже в годы революции и гражданской войны ни на один день не прекращали работу станции и лаборатории обществ: продолжало вести астрономические наблюдения Русское общество любителей мироведения, работали Мурманская и Бородинская биологические станции и Степная станция Петроградского общества естествоиспытателей, метеорологическая станция на вершине Казбека Русского горного общества, четыре станции Московского общества испытателей природы и т. д.

А возьмите такой хотя бы факт, которому обычно как- то не придают значения: развитие ракетной техники тоже началось в недрах общественной организации, а не по государственной линии — в одной из секций Осоавиа- хима, из которой потом вырос знаменитый ныне МосГИРД (Группа изучения реактивного движения) во главе с Ф. А. Цандером и С. П. Королевым. Для самих научных работников их научные общества были именно тем собранием единомышленников, где обсуждались и решались самые актуальные вопросы науки. Именно сюда приносили свои первые научные работы молодые ученые, здесь обсуждались и ставились новые проблемы. Многие из них сохранились и продолжали действовать, главным образом те, цель и назначение которых были не-преходящи, а многие работают и сегодня. Например, ныне действующие общества: минералогическое — с 1817 г., географическое — с 1845 г., энтомологическое — с 1859 г., ботаническое — с 1915 г. и др.

Степанский.

Думаю, стоит особо сказать о роли профсоюзов. С первых дней революции они приняли активное участие в создании государственного аппарата по руководству промышленностью.

Ко ржих и на.

Вы совершенно правы.

417

14 Историки спорят

Не имея готовых кадров для управления государством, партия обратилась к рабочему классу и его организациям, которые приняли самое непосредственное участие в формировании ВСНХ. Ленин позднее прямо писал, что профсоюзы, располагая определенным техническим аппаратом, создали такие организации, как ВСНХ

Большой вклад в решение продовольственной проблемы и снабжение населения внесла кооперация. К Октябрю 1917 г. она располагала широко разветвленным и хорошо налаженным аппаратом из первичных кооперативов, их союзов, предприятий, складов, сети торговой агентуры в России и за границей. А к 1932 г. удельный вес потребительской кооперации в торговой сети страны (то есть и государственной, и частной) поднялся до 74,3%.

Степанский.

Современным кооператорам хорошо бы об этом заду-маться.

Коржихина.

К сожалению, в 1935 г. постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР вся эта отлично налаженная система была разрушена. На основании этого постановления всю торговую сеть и предприятия общественного питания в городах Центросоюз передал государственной торговле, часть предприятий (в том числе все хлебопекарни)— Наркомпищепрому, что способствовало быстрому развитию государственной торговой сети и ликвидации почти монопольного положения кооперации.

Но есть и еще один аспект в этой проблеме. Октябрь не просто изменил соотношение личной и общественной жизни, он превратил общественную жизнь в глубоко личное дело большинства трудящегося населения, неразрывно связав судьбу каждого человека с успехами и судьбами страны. Величайшая социально-политическая активность трудящихся — вот что было характерно для первых послеоктябрьских лет. Публичность, открытость, широкая гласность — неотъемлемые элементы общественного уклада и социально-психологической атмосферы того времени. Ленин в качестве характерной черты этой атмосферы называл «бурный, бьющий весенним половодьем, выходящий из всех берегов, митинговый демократизм» . Страну затоплял поток живого слова — лекции, дискуссии, митинги на деревенских лужайках и фабрич-ных дворах, антирелигиозные диспуты, на которых даже «батюшки говорили стихами, высокой и низкой прозой и политграмотой», как писала Ольга Форш в письме к Горькому . Вклад общественных организаций в строительство социализма был огромен. Все они принимали участие в соз- дании экономического фундамента социалистической промышленности, в преобразовании сельского хозяйства, в решении научно-технических проблем, продовольственной проблемы, оказании помощи деревне. Формы этого участия были беспредельно многообразны. Практический вклад трудно поддается подсчетам. Одно бесспорно: вклад этот был добровольным, а средства — личными взносами членов обществ, что для того периода приоб-ретало особую значимость. Прав был Сергей Павлович Королев, утверждавший в письме Перельману, что граж-данская авиация в самом прямом смысле является дети-щем народа и создана на народные пятаки и копейки. Но ведь то же самое можно сказать и о ликвидации негра-мотности, о борьбе с детской беспризорностью и о многом другом. Поэтому сегодня уже невозможно получить научно объективное представление о той эпохе без учета роли, которую играли в строительстве социализма общественные организации и общественность.

Правда, нельзя не заметить, что относительная свобода, самостоятельность существования общественных организаций в первые годы после революции постепенно сменялась все более четкой регламентацией всех сторон их жизни, преследовавшей одну главную цель — максимально втягивать их в решение общегосударственных задач, привлечь к выполнению конкретных народнохозяй-ственных и социально-культурных планов социалистического строительства. Строго централизованная административно-волевая система командования, складывавшаяся с конца 20-х годов, «догнала» общественные организации чуть позднее, чем государственные учреждения, но «догнала».

Степанский.

Многие общественные организации в середине 30-х годов были просто ликвидированы.

Коржихина.

А вот это сложный вопрос. Прямых «волевых» актов о ликвидации обществ почти нет. Были элементы своеволия и чиновничьей перестраховки по отношению к обществам, они ведь все-таки были общественные, а не государственные организации. Инициаторами ликвидации выступали три организации: НК РКИ — мотив почти всегда один; за долги; НКВД — здесь, как правило, выдвигалась причина малочисленности общества и тогда предлагалось «закрыть, чтобы объединить» в одно более крупное общество. Так, например, были закрыты три общества, действительно малочисленные (от 20 до 60 человек членов): общество поэтов и критиков «Литературный особняк», памяти Валерия Брюсова и Общество Чехова и его эпохи. Им было предложено перенести свою деятельность в Общество друзей литературного музея при Ленинской библиотеке. Вторая причина, которую выдвигал НКВД, это наличие в составе общества так на-зываемых «врагов народа». И третьей организацией, вы-ступавшей инициатором ликвидации обществ, пускай не покажется это странным, был ВЦСПС. В своем стрем-лении «опрофсоюзить» все население ВЦСПС долго, на-пример, настаивал на ликвидации ВАИ (ассоциации ин-женеров), около 10 лет упорно требовал ликвидации Русского театрального общества на том только основа-нии, что уже есть профсоюз работников искусств (Ра- бис). И если в начале 20-х годов добиться этого не уда-валось, то в начале 30-х годов — удалось вполне. В 1929 г. были ликвидированы Всесоюзная ассоциация инженеров, Российское общество радиоинженеров, в 1938 г.— Всесоюзное общество изобретателей, ВАРНИТСО (Ассоциация работников науки и техники). Как известно, в речи на совещании хозяйственников Сталин обвинил интеллигенцию во вредительстве и в «интервенционистских упованиях». Поэтому многие общества, одни — сами, другие — по подсказке или по требованию советских, партийных и профсоюзных организаций, прекратили работу. А уж если в числе членов общества были такие, чьи воззрения признавались «немарксистскими», то общества исчезали молниеносно. Так было ликвидировано в начале 30-х годов общество «Старый Петербург — новый Ленин-град» под председательством С. Ф. Платонова, Общест-во изучения русской усадьбы, Общество любителей рос-сийской словесности, Общество истории и древностей российских и многие, многие другие. Безусловно, это было связано с общим процессом свертывания демократии. И самое ужасное, что это была вероломная политика. Ведь во всех партийных документах того времени провозглашался принцип «дальнейшего расширения» участия трудящихся масс в управлении делами общества, в управлении государством. И, ломая веру людей в этот принцип и его лозунги, на практике закрывали одну за другой самодеятельные общественные организации трудящихся, а государственный аппарат, жестко централизованный, разрастался, непомерно раз-дувалась одна его часть — карательная. Это противоре- чило принципам социализма, сформулированным Лениным. Ведь социализм не возникает по приказам, об этом Ленин говорил неустанно. Живой, творческий социализм — это дело самих народных масс.

Степанский.

А куда исчезла такая организация, как Общество по борьбе с алкоголизмом? Коржихина.

О, это очень интересная и поучительная история. Дело в том, что это общество, председателем которого был Ю. Ларин, страшно раздражало Сталина всей своей деятельностью: демонстрациями, которые оно устраивало, требованиями сокращения производства водки, статьями, лозунгами и т. п. История этого общества такова. Еще в 1914 г. в связи с началом первой мировой войны продажа спиртных напитков была прекращена. Все спир- тохранилища оказались вскоре переполненными, и в 1915 г. производство водки и вина из-за отсутствия хранилищ было приостановлено. В первые дни Октября контрреволюция пыталась организовать «пьяные» бупты, но отряды Красной гвардии пресекали пьяные погромы и принимали меры к усилению охраны складов. В написанном Лениным обращении «К населению» от 5(18) ноября 1917 г. указывалось на необходимость установления строжайшего революционного порядка и подавления попыток анархии со стороны пьяниц и хулиганов1. 19 декабря 1919 г. СНК РСФСР принял декрет «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосодержащих веществ»2, который нередко называют «сухим законом». Однако этот акт в полном смысле слова не являлся «сухим законом», ибо он не запрещал потребление спиртных иапитков вообще, а был на-правлен главным образом на сохранение хлеба. Декрет воспрещал продажу спирта населению, для производства виноградного вина допускалась крепость изготовления не выше 12 градусов.

Свое отношение к этому вопросу весьма недвусмысленно не раз высказывал Ленин. В марте 1922 г. в заключительном слове на XI съезде партии Ленин говорил: «Если крестьянину необходима свободная торговля... то мы должны ее дать, но это не значит, что мы позволим торговать сивухой. За это мы будем карать» К Ленин даже в самые тяжелые времена и мысли не допускал, чтобы бюджет страны улучшался за счет продажи спиртных напитков. И можно рассматривать как завещание нам записанную по его инициативе строчку в плане ГОЭЛРО; «Запрещение потребления алкоголя должно быть проведено и далее в жизнь как безусловно вредного для здоровья населения» .

Однако в августе 1925 г. была разрешена продажа сорокаградусной водки, одновременно установлена монополия ее изготовления, осуществляемая Госспиртом ВСНХ . Позднее Сталин объяснял причины введения продажи водки: «Ввиду безнадежности получения займа за границей». Вопрос стоял так, пишет Сталин, «кабала заграничного капитала, или введение водки». «Ясно,— пишет он,— что мы остановились на водке, ибо считали и продолжаем считать, что, если нам ради победы пролетариата и крестьянства предстоит чуточку выпачкаться в грязи,— мы пойдем и на это крайнее средство ради интересов нашего дела» .

Вскоре, в феврале 1928 г., и было создано Общество по борьбе с алкоголизмом (ОБСА). Его учредителями стали советские, партийные, комсомольские работники, представители Наркомздрава, Наркомторга, Мосздрав- отдела, ученые, писатели. Председателем был избран Ю. Ларин, его первым заместителем С. М. Семков — рабочий-металлист, член Президиума ЦКК ВКП(б). Сталин считал, что продажа водки даст 500 млн руб. дохода. А экономисты общества подсчитали, что от продажи водки, например, в 1927/28 хозяйственном году было выручено 728 млн руб., а потеряно от прогулов по причине пьянства 1200 млн руб. Так что выгода была мнимая.

Общество потребовало и добилось принятия постановления СНК РСФСР 29 января 1929 г., которым запрещалось открывать новые торговые точки по продаже водки, торговать ею в праздничные и предпраздничные дни, в дни выдачи зарплаты, продавать водку в буфетах клубов, театров, в общежитиях, в банях, садах, парках, несовершеннолетним и пьяным, запрещалась алкогольная реклама. ОБСА заставило плановые органы (Госплан, Главсельпром ВСНХ и др.) увеличить производство безалкогольных напитков и нарзана. Ячейки общества организовывали уличные демонстрации против продажи и потребления водки. Во многих городах в 1928—1929 гг. ОБСА совместно с комсомолом была организована серия детских демонстраций против пьянства родителей. В Москве, Ленинграде, Вологде, Рыбинске, Перми и других городах тысячи детей выходили на улицы с лозунгами: «Мы требуем трезвости от родителей!», «Долой водку!», «Против пьянства отцов!» Позднее, с 1930 г., общество стало создавать ячейки юных друзей ОБСА в школах. Дети рассылали письма родным и близким с призывами бросить пить. Ячейки ОБСА на предприятиях вы-пускали специальные листовки с фотографиями пьяниц и с соответствующим текстом, устраивали «производственные суды», выставки бракованных изделий, выпускаемых пьяницами. Во многих городах по инициативе общества организовывались конкурсы на лучшее «непьющее предприятие» или цех. Подведение итогов конкурсов в конце 1929 г. показало, что потребление водки значительно сократилось. Выпускались массовым тиражом книги, брошюры, хрестоматии, а так как, по убеждению Ю. Ларина, противоалкогольному оружию необходимо было придать эмоциональность, яркость, издавалась и ху-дожественная литература. В 1930 г. была выпущена уникальная Хрестоматия, составленная из произведений классиков и современных поэтов и писателей от И. А. Крылова до В. В. Маяковского.

Общество издавало в Москве журнал «Трезвость и культура», на Украине с 1929 г. выходил журнал «За трезвость». На обложке одного из номеров можно было прочитать: «190 000 квартир можно было построить или 720 000 тракторов можно было купить на те деньги, кото-рые были пропиты в СССР в 1927 году»1. В заслугу обществу могут быть поставлены энтузиазм, напористость, изобретательность в организации методов и форм борьбы с алкоголизмом. Но все это, конечно, мягко выражаясь, мешало «добыванию средств» на индустриализацию. Поэтому обществу было предложено «перестроиться»: раздвинуть рамки движения, создав новое, «более широкое» объединение — общество «За здоровый быт». И в апре- ле 1932 г. Общество по борьбе с алкоголизмом прекратило существование.

Подобным или иным способом в начале 30-х годов прекращают деятельность и многие другие общественные организации.

Степанский.

Как Вы считаете, в чем была причина ликвидации таких обществ, как Общество старых большевиков, Об-щество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев?

Коржихина.

Я думаю, что для Сталина было важно устранить с арены политической борьбы или хотя бы нейтрализовать тех из старой партийной гвардии, которые и к 1935 г. все еще не стали его единомышленниками. Но надо объяснить особенности, точнее, особость этих обществ.

Общество старых большевиков (ОСБ) было создано в январе 1922 г., сама «идея его создания,— как писали они,— была воспринята Владимиром Ильичем и главным образом им поддержана» как общества, целью которого является установление тесного товарищеского общения между старыми большевиками, выявление путем обмена мнениями взглядов «стариков» на вопросы современности с точки зрения их революционного опыта и оказание влияния на массы более молодых партийцев (так говорилось в уставе общества),

Степанский.

Кажется, об этом писал Ленин в известном письме к Молотову?

Ко рж их и на. Совершенно верно. 26 марта 1922 г. в письме к Молотову Ленин писал, что «в настоящее время пролетарская политика партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией». И предупреждал, что «достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет если не подорван, то во всяком случае ослаблен настолько, что решение будет уже зависеть не от него» . Общество и было создано, чтобы сплотить старую гвардию. Старые большевики не могли не видеть, что состав партии меняется, что в партию приходят новые люди, более молодые, нй менее политически воспитанные. «Старики» это понима- ли, чувствовали необходимость быть ближе друг к другу, недаром на первом своем собрании все они вспоминали нелегальный период, когда товарищеская спайка, помощь, чувство локтя были столь сильны. Причина создания общества коренилась и в нравственной области: дать образец моральной чистоты, принципиальности, стойкости в противовес тем, кто извлекал из членства в партии выгоду. За плечами у «стариков» был почти 20-летний опыт подпольной борьбы до революции и уже несколько лет социалистического строительства. Это был богатый опыт организационной, военной работы, опыт, которого не имела ни одна партия мира. За десятилетия борьбы выработалась этика большевизма, ей были присущи демократизм, открытость, искренность, единство слова и дела, целеустремленность, уважение к чужому мнению, умение вести честную полемику без «оргвыво-дов», терпеливое воспитание заблуждающихся по незна-нию или неопытности, право свободной мысли и свободной критики. Сохранить и передать молодым партийцам эти традиции — такова была цель общества. К началу 1935 г. ОСБ насчитывало 2102 члена.

В Обществе бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев был 2381 человек: это были народовольцы, земле- вольцы, анархисты, большевики, меньшевики, эсеры, со-циал-демократы Польши и Литвы, бундовцы, беспартий-ные. Все вместе они провели в тюрьмах 10 086 лет, па поселениях 1041 год, носили кандалы 3086 лет. Основным условием приема в Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев было требование, чтобы члены его до революции не скомпрометировали себя подачей прошений о помиловании или облегчении участи.

В ОСБ членами общества могли состоять только большевики с партийным стажем не менее 18 лет и не отходившие от партии в течение этого срока. Кстати, последнее требование было включено в устав по личному настоянию Сталина.

До 1928 г. ОСБ целиком поддерживало точку зрения Сталина в борьбе с оппозицией. 1 ноября 1927 г. оно единодушно исключило из своих рядов Г. Е. Зиновьева, Е. А. Преображенского, Л. П. Серебрякова, Л. Д. Троцкого Объяснить это можно прежде всего тем, что ничего так не боялись «старики», как раскола в партии, на все события они смотрели через призму этой опаснейшей угрозы. Но если в вопросе борьбы с оппозицией у «ста-риков» была определенная ясность, то дальнейший ход событий явно приводил их в замешательство, порождая порой некоторую растерянность. С одной стороны, пер-вые годы индустриализации были временем, когда со-ветский народ с величайшими трудностями и самоотверженностью создавал новую, социалистическую экономику. Люди были воодушевлены великой идеей, они спешили строить новую жизнь. Это действительно было время, когда сказку делали былью. Естественным было думать, что путь выбран верный, дорога указана правильно, а препятствия будут преодолены. С другой стороны, далеко не все «старики» имели одно мнение в оценке действительности. В то же время то там, то тут «вскрывались» факты «вредительства»: на транспорте, затем в золото-платиновой промышленности (1929—¦ 1930 гг.), затем прошел процесс по делу Промпартии и т. п. Не веря газетным сообщениям, «старики» обра-щаются в самые разные инстанции с просьбами дать им возможность ознакомиться с материалами и следствен-ными делами: к завбюро секретариата ЦК партии Л. 3. Мехлису, в ОГПУ, в Президиум ЦКК и т. д. Не-однократно они обращались с просьбами к Н. И. Буха-рину, В. М. Молотову, Л. М. Кагановичу и другим (кстати, членам общества) с просьбами прийти на соб-рание в ОСБ и рассказать о событиях , но в большин-стве случаев получали отказ.

Рубежным для этих обществ был 1931 год. В шестой книжке журнала «Пролетарская революция» было опубликовано письмо Сталина в редакцию, озаглавленное «О некоторых вопросах истории большевизма». Оно заканчивалось словами о том, что большевистские историки не свободны от ошибок, не составляет исключения и товарищ Ярославский, «книжки которого по истории ВКП(б), несмотря на их достоинства, содержат ряд оши-бок принципиального и исторического характера» . Тем самым был как бы наложен запрет на разработку отдельных вопросов истории большевизма, по которым Сталин имел свое мнение. «Старики» были вынуждены покаяться: Ярославский — 28 октября 1931 г. в письме к Сталину, тогда же в письме в «Правду» , А. М. Стопани (заместитель председателя общества) 10 января 1932 г. в статье в «Правду»*

Степанский.

Уже с 1929 г, стали появляться статьи и брошюры, в которых преувеличивалась роль Сталина в Октябрьской революции и гражданской войне...

Коржихина.

Да, верно. Для авторов осторожных и «дальновидных» уже было невозможно написать любую работу без по-каза преувеличенной роли «вождя и учйтеля», без его восхваления. А тем, кто этого не делал,— напоминали. В 1935 г. при обсуждении работы Ленинградского отде-ления ОСБ «напомнили» П. Ф. Куделли (член партии с 1903 г., сотрудница «Правды» и «Известий», заведующая Петроградским Истпартом) о том, что, написав книгу об Октябре, «она забыла роль т. Сталина» К Грузинское отделение общества, признав те же ошибки в работах Т. Г. Жгенти (член партии с 1903 г., секретарь ЦИК Грузинской ССР, заведующий Истпартом Грузии), сообщало, Что он использовал исторические документы с «не соответствующей осторожностью и критикой» . И само общество уже не забывало о необходимости этого ритуала: 17 августа 1932 г., заслушав доклад Е. Ярославского и воспоминания Н. И. Подвойского и А. В. Шотма- на о VI партсъезде, собрание посылает приветствие Сталину: «Партия и рабочий класс в твоем лице имеет вождя, который умеет..» по-ленински находить нужный выход, по-ленински охранять чистоту революционного мар-ксизма-ленинизма от всяких искривлений справа и сле-ва» . Однако такая позиция уже не спасала положения. После 1931 г. общества как бы «уходят в себя», замы-каются на внутренней деятельности — собирательской, по оказанию материальной помощи своим членам и т. п. Кстати, председателем обоих обществ на последнем этапе был Е. Ярославский. Руководители обществ не могли не понимать, что они уже далеко отошли от той первоначальной идеи, которая лежала в основе объединения, и что продолжение деятельности становится просто невозможным. В мае 1935 г. пленум ОСБ вынес решение о самоликвидации общества , а в июне 1935 г. было принято решение ЦИК СССР о ликвидации Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев и о принятии на счет государства всех материальных забот о членах обществ.

Степанский.

А были ли такие, кто не вступал в эти общества, хотя имел право на членство в них?

Коржихина.

Да, были, примерно до 30—35% старых большевиков не являлись членами обществ по разным причинам. Были среди иих и широко известные деятели революционного движения. Например, Вера Фигнер, член Исполкома «Народной воли», приговоренная в 1884 г. к смертной казни, замененной 20-летней каторгой, отказалась вступить в Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Она подробно объясйила причины этого в письме к Е. Ярославскому в июле 1932 г. , ей тогда было 80 лет. Во-первых, писала она, «я принципиальная противница смертной казни и дважды... подавала во ВЦИК петицию об отмене ее. Между тем Общество, втянутое в политику, ставится иногда в необходимость высказаться по поводу применения этой репрессии, и увы, выражает одобрение применению ее», во-вторых, «Общество, втя-нутое в политику, ставится в необходимость давать ре-золюцию, одобряющую деятельность ГПУ, и увы, дает одобрительную санкцию». Кроме того, пишет В. Фигиер, она против чистки госаппарата, которая проводится, «употребляя недопустимое вторжение во внутреннее «я» человека». Все это, с ее точки зрения, было «ненормально и унизительно». «Вне общества я пытаюсь с этим покончить»,— писала она, а будучи связанной членством в обществе, была бы вынуждена подчиняться его решениям, даже если они шли вразрез с ее убеждениями. Что же касается избрания ее почетным членом, она ответила своему корреспонденту: «У меня же нет ни мелкого тщеславия, ни мелкого самолюбия». В ответ Е. Ярославский в письме от 1 августа 1932 г. упрекал ее в либеральном отношении к врагам революции и вредителям, в проповеди пацифизма, разоружения, «обывательском отношении к борьбе наших дней» . Комментарии, мне кажется, излишни. Степанский.

Мы забыли еще одну разновидность общественных организаций — творческие союзы.

Коржихина.

Да, общественные организации в области литературы и искусства сыграли огромную роль в становлении и развитии советского искусства: и своими «платформами», и обостренной полемикой, и творчеством входивших в них мастеров. Еще и сегодня некоторые исследователи утверждают, что в самом разрешении их создания со стороны государства и партии был допущен какой-то просчет, что множественность группировок вредила делу. Это неверно, напротив, было закономерным явлением. И не только потому, что тогдашние бесконечные дискуссии, борьба взглядов способствовали становлению советской литературы и искусства. Само их возникновение определялось своеобразием экономических, социально- политических, национальных, культурно-бытовых традиций и условий. И создание, и «умирание» обществ и союзов— все это было органично связано с общими процессами, происходившими в стране. Образно и ярко этот период определил Ленин, когда говорил: «Хаотическое брожение, лихорадочные искания новых лозунгов, лозунги, провозглашающие сегодня «осанну» по отношению к определенным течениям в искусстве и в области мысли, а завтра кричащие «распни его»,— все это неизбежно.

Революция развязывает все скованные до того силы и гонит их из глубин на поверхность жизни» 1. К сожалению, эта страница нашей истории все еще ждет своего историка — исследователя. Мы очень мало знаем о Московском обществе художников «Бубновый валет» (1909—1925 гг.), о Всероссийском союзе поэтов (1918— 1930 гг.), о Всероссийском союзе писателей (1918— 1932 гг.), о «Серапионовых братьях» (1919—1926 гг.), об Ассоциации новой архитектуры (АСНОВА) (1923— 1930 гг.), об Ассоциации работников революционной ки-нематографии (1923—1935 гг.), об Обществе художников- станковистов (1925—1932 гг.). И почти ничего не знаем о Московском архитектурном обществе (1862—1930 гг.), о Ленинградском обществе архитекторов-художников (1903—1933 гг.), о Союзе революционных драматургов (1918—1929 гг.), председателем которого был А. В. Лу- начарский, об обществе художников и скульпторов «Бытие» (1921 —1929 гг.), об Обществе друзей советского кино (1925—1931 гг.), председателем и создателем которого был Ф. Э. Дзержинский, о Ленинградском обществе камерной музыки, Обществе современной музьжи, Ассоциации пролетарской музыки и еще многих других творческих объединениях.

А это тем более печально, что история творческих союзов — это часть истории общественно-политической мысли советского общества, его духовной жизни. У нас все еще бытует стремление дать этим обіцествам и союзам однозначную оценку — либо черную, либо красную. И при этом забывают, что сами эти общества и союзы, однажды возникнув, не оставались неизменными, застывшими. Развиваясь в определенных исторических условиях, они испытывали на себе влияние самых различных факторов экономической, политической, культурной жизни страны, что накладывало отпечаток и на мировоззрение членов этих обществ, и на остроту полемики, и на сам процесс развития литературы и искусства. Сегодня лозунг «Довольно «Сильвой» опошлять пятилеткуі» вы-звал бы улыбку, тогда он никого не удивлял. Сегодня литераторам не придет в голову проводить «одемьяни- вание» литературы, тогда же всерьез обсуждался вопрос о сведении всего многообразия литературы к одному об-разцу: к поэзии Демьяна Бедного. А когда Н. И. Бухарин на I съезде писателей в качестве образца выдвинул поэзию Сельвинского, сами писатели, образно говоря, «забросали его камнями».

Творческие союзы 20-х годов способствовали консолидации сил творческой интеллигенции, подготавливали создание единых союзов в каждом отряде работников искусств.

Степанский.

Давайте подведем итоги. Таким образом, количественно сеть общественных организаций в конце 30-х годов сократилась...

Коржихина.

Да, из всех общественных организаций сохранились лишь так называемые массовые добровольные общества типа Осоавиахима, часть старейших научных обществ типа географического общества и большая часть меди-цинских научных обществ. В 40—50-х годах почти не возникало новых объединений, и только после XX съезда партии начали появляться новые общества и союзы. Но особенно бурно процесс возникновения самых разнообразных общественных организаций проходит в последние три-четыре года. И первым среди них создано в 1985 г. Всесоюзное добровольное общество борьбы за трезвость. В 1986 г. оформляются Союз театральных обществ СССР, Всесоюзное музыкальное общество, Всесоюзный совет ветеранов войны и труда, Советский фонд культуры, в 1987 г.— Союз дизайнеров СССР, Всесоюзное общество друзей кино, Экологическое общество, Московское общество инвалидов (опорно-двигательного аппарата), Советский детский фонд им. Ленина, Советский фоЪд мира, Общество криптозоологов. Полагаю, это сви-детельствует не только о значительном продвижении по пути демократизации общественно-политической жизни страны. Общества нужны, и нужны разные, в них объ-единяются по интересам единомышленники, желающие внести свой вклад в общее дело улучшения жизни, на пользу Отечеству. С другой стороны, человек получает возможность реализовать себя в каком-то полезном деле, будь то охрана памятников старины или миссия милосердия, вместе с другими такими же заинтересованными соратниками. Совместная работа в обществе воспитывает не только чувство коллективизма, которое мы несколько подрастеряли в годы «застоя», но и чувство ответственности, осознанной ответственности за любимое дело.

В заключение хотелось бы сказать следующее. КПСС видит перспективу развития народовластия в постепен-ном перерастании советской государственности в обще-ственное самоуправление путем дальнейшего развития общенародного государства, в более широком вовлече-нии масс в управление делами общества. И одним из каналов развертывания социалистического народовла-стия сегодня служит сеть массовых общественных орга-низаций. Их глубокий демократизм заключен в том, что все они, по выражению Ленина, «покоятся на организо-ванной самодеятельности самих заинтересованных широких трудящихся масс»

Н. П. Ерошкині _ доктор исторических наук

J1. М. Овруцкий — публицист А. М. Подщеколдин — кандидат исторических наук