ЛУЦИЙ АННЕЙ ФЛОР

Луций Анней Флор не вошел в число авторов, признанных корифеями античной исторической мысли. Его «Эпитомы римской истории» от Ромула до Августа составлены не по первоисточникам, а по трудам предшественников и не претендуют ни на полноту изложения, ни на оригинальность суждений.

Мнение о Флоре в его же лапидарном стиле выразил на полях рукописи один из средневековых читателей: «Никто вернее, никто короче, никто изящнее» (Nemo verius, пето brevius, пето ornatius) '. В новое время критика дополнила эту формулу: «Никто загадочнее». Современники писателя, снискавшего в веках известность, не только не сохранили о нем никаких биографических данных, но даже не запомнили в точности его имени. В одних рукописях он — Л. Анней Флор, в других — Юлий Флор 2. Решение, какое из этих имен принадлежит нашему автору, зависит от идентификации его с одним из упомянутых в источниках Флоров. Их по меньшей мере пять: поэт ^ни™ Флор, с^тояв^й в переписке с императором Адрианом; поэт Флор (без родового имени), посвятивший Адриану эпиграмму и получивший от него не очень лестный ответ в стихах; Флор — автор девяти эпиграмм в «Латинской антологии»; Юлий Флор

Секунд, согласно оценке Квинтилиана, «в красноречии первый среди галлом; ритор П. Анний Флор, автор трактата в форме диалога «Vergilius orator ап роeta» . Из этих пяти Флоров три первых, очевидно, являются одним лицом, и оно, возможно, идентично с личностью автора «Эпитом римской истории».

Общность родового имени историка с именами Л. Аннея Сенеки, М. Аннея Лукана, М. Аннея Мелы еще в средние века породила предположение о принадлежности автора «Эпитом» К роду, давшему знаменитых философов, поэтов, ученых .

С проблемой авторства связан вопрос о времени создании «Эпитом». Здесь приходится опираться на данные, содержащиеся в самом произведении. Terminus post quem служит упоминание Флором в самом начале своего труда (1, 1, 8) имени Траяна: «Лишь при Траяне-принцепсе он (римский народ.— А. Н.) напряг свои мускулы и, вопреки всеобщему ожиданию, старость империи, если так можно выразиться, зазеленела возвращенной юностью». Тут же Флор указывает, что от времени Августа до его века прошло неполных двести лет. Если за начальную точку отсчета принять приход Августа к власти в 30 г. до н. Э., то конец полных двухсот лет придется на 170 г., царствование Марка Аврелия, а неполных — на время правления Антонина Пия (138—161).

Казалось бы, не оставляет сомнения, что время жизни

Флора — это правление династии Антонинов. Но период старости, обозначенный в предисловии как время от Августа «до нашего века», опущен в самом труде Флора. В этом некоторые исследователи усмотрели указание, что Флор — современник Августа, а предисловие добавлено позднее, при Траяне или Адриане . В тексте были отысканы некоторые места, якобы свидетельствующие, что Флор не мог быть современником Антонинов. Так, Флор среди городов Кампании называет Помпеи и Геркуланум, которые в его время не существовали а, 11, 6). Этот довод неубедителен, поскольку

Флор описывает города времени Самнитских войн, а слова о Везувии, соперничающем с огнем Этны О, 11, 5), показывают, что наш автор знает о катастрофе 79 г., поглотившей Помпеи и Геркуланум. Более поздняя критика отыскала в тексте места, показавшие необоснованность гипотезы Титце, и объяснила противоречие между предисловием и текстом изменением плана работы автора , Спор развернулся в другом направлении — современником Траяна или Адриана был Флор? Веские доводы в пользу времени Адриана привел А.

Цифра 200 лет от Августа до автора более подходит к Адриану.

Язык и стиль эпитом позволяют сблизить их с написанным при Адриане диалогом «Вергилий — оратор и поэт» и отличны от стиля произведений времени Траяна.

Интерес Флора к географическим описаниям присущ времени Адриана, императора-путешественника.

Политической тенденции этой эпохи соответствует развиваемая Флором идея стабильности Римской империи.

Похвалы Флора в адрес иберов согласуются с испанским происхождением Адриана.

Впоследствии мы дополним эти доводы соображениями о связи ВЗГЛЯДОВ Флора с идеологической и политической борьбой времени Адриана и его преемника Антонина Пия.

Известно, что Плиний Старший незадолго до извержения Ве-зувия, оказавшегося для него трагическим, усадил своего племянника конспектировать Ливия. Составление такого рода конспектов в то время не было чем-то необычным. Но вряд ли можно думать, что в результате чьей-либо работы такого рода могло появиться произведение, подобное истории Флора. Труд Флора менее всего напоминает то, что мы называем конспектом, а древние — «эпитомами». И хотя большинство средневековых рукописей труда Флора имеет заголовок «Эпитомы из Тита Ливия», скорее всего, это недоразумение, вызванное поверхностным сопоставлением компактного Флора с грандиозным Ливием |2.

В распределении фактического материала Флор пользуется иными, чем Ливий, принципами. Для Ливия характерно погодное изложение, при котором события внешней и внутренней истории заключаются в рамку правления того или иного царя или консула. Такова была анналистическая традиция, которой следовал Ливий. Флор от нее отказывается в пользу систематического изложения материала по войнам внешним и внутренним. Правление семи царей он рассматривает в одной главе (1, 1) и отдельную главу посвящает итогам царской эпохи (1, 2). Затем излагает одну за другой войны, которые римский народ вел сначала с племенами, непосредственно примыкавшими к Риму, а затем с более отдаленными народами Италии (1, 4—16).

Рассматривая внешние войны, Флор иногда намеренно нарушает хронологическую последовательность событий. Балеарская война происходила во II в. до н. Э., Критская и Кипрская — в 1 в. до н. э. Флор же помещает Балеарскую войну между Критской и Кипрской, поскольку он выделяет судьбу всех островов, кроме непосредственно примыкающих к Италии, а Критскую войну не может оторвать от Пиратской, имевшей с нею общие причины.

Наряду с различием в построении трудов Тита Ливия и Флора обращает на себя внимание и различный принцип периодизации истории: Флор разделяет историю римского народа на четыре возраста; Ливию же такая периодизация несвойственна.

Немаловажным является и то обстоятельство, что труд Флора охватывает больший хронологический период, чем история Ливия. Последняя обрывается на 9 г. до н. Э.— смерти Друза, Флор же излагает более поздние события: битву в Тевтобургском лесу (И, З0) и смерть внуков Августа (11, 32).

Зависимость Флора от Ливия в использовании фактического материала значительна,. но не абсолютна. Укажем некоторые расхождения. Согласно Флору, царь арвернов Битуит был проведен римлянами в триумфальной процессии (1, 37, 5); по Ливию, сенат осудил предательский захват царя Битуита и возвратил его на родину (Рег., 61). Согласно Флору, Эпулен, царь истров, был пленен во время пира, будучи пьяным (1, 26, 3); по Ливию, он бежал и был затем убит во время осады Несатия (XLI, 47, 11).

Все это позволяет поддержать тех исследователей, которые настаивают на самостоятельном характере труда Флора.

В поисках ответа П. Жаль обратился к той части «Эпитом», где автор обещает изложить историю римского народа in brevi quasi tabella (1, 1, 3). По мнению французского исследователя, слово tabella, соответствующее французскому tableau (и русскому «Kap- тина»), и есть авторское название труда |3. Против этой соблазнительной гипотезы говорит многозначность латинского слова tabella. Из контекста явствует, что оно употребляется Флором в смысле «географическая карта», что в целом отвечает месту географии в век императора-путешественника Адриана и особому интересу к географическим описаниям самого Флора. Поэтому tabella не могло быть названием всего труда, тем более что в предисловии оно стоит с ограничением quasi. Ближе к истине старые издатели, полагавшйе, что Флор назвал свой труд просто «Эпитомами римской истории», но скорее всего труд назывался «Bellarum Romanorum libri duo» («Две книги римских войн»), поскольку именно это название было известно Августину (С. D. Ш, 19).

Наряду с трудом Ливия Флор использовал другие источники, на которые он также не ссылается. Они могут быть установлены лишь по сходству фактических данных и способу выражения. Сал- люстий дал ему факты, относящиеся к Югуртинской войне и заговору Катилины, а также оценку роли народных трибунов в разжигании гражданских междоусобиц . Полагают, что Флор использовал корпус Цезаря, произведения Т. Помпония Аттика, М. Теренция Вар- рона, Веллея Патеркула, Сенеки Младшего, Силия Италика, Лукана '5, и, хотя степень влияния этих авторов на Флора не может дать выявлена с достаточной определенностью, бесспорно, что его сочинение — не механическое собрание фактов типа позднейших сжатых переложений — бревиариев, а оригинальный очерк римской истории, основанный на обширной литературе.

Выявление источников труда Флора, бывшее задачей многих исследователей прошлого века, в отличие от подобного рода работы над сочинениями Ливия, Тацита, Плутарха, не может дать ответа на вопросы, какие обычно встают при характеристике древнего историка.

Историческая концепция Флора раскрывается в той периодизации римской истории, которая дается в предисловии . История римского народа трактуется им по образцу развития человеческого организма, проходящего стадии роста, расцвета, старения. Младенчество (infantia) соответствует эпохе царей, отрочество (adulescentia) — истории республики до завоевания Римом Италии, зрелость (juventus) — это республика от покорения Италии до времен Августа, старость (senectus) — империя от Августа до Траяна.

Эта периодизация связана с представлениями всей классической древности о циклическом характере времени и разработанной греками теорией физического и духовного ухудшения человечества, обусловленного естественным одряхлением мира. Идея развития государств и организмов по общему биологическому закону неоднократно повторяется писателями эпохи гражданских войн и прин-ципата Августа. Формулируя задачу своего политического трактата «О государстве», Цицерон выражает намерение показать, «как государство наше рождалось, росло, зрело и, наконец, стало крепким и сильным» . Выполняя это обещание, он рассматривает историю Рима по периодам, выделяя в качестве первого правление царей. Поскольку зрелый возраст отнесен Цицероном ко времени Сципиона Эмилиана, можно предположить, что свою эпоху Цицерон понимал как время старости |8. Концепция органической деградации положена в основу периодизации римской истории, предложенной Салллю- стием |9. Саллюстий выделяет в качестве первого периода истории Рима и других государств правление царей, когда человеческая жизнь протекала без страстей и каждый довольствовался своим. Превращение справедливой царской власти в тиранию ведет к замене монархии республикой, для которой характерны подъем патриотических чувств, добрые нравы, величайшее согласие между гражданами. Римские завоевания, в особенности покорение Карфаген, привели ко всеобщему и неудержимому росту пороков — корыстолюбия, честолюбия, жестокости. Это был третий период в истории Рима, эпоха его полного разложения.

Очевидно, эта же концепция легла в основу не дошедшего до нас труда Теренция Варрона «О жизни римского народа». Судя по тому, что Варрон различает пять периодов человеческой жизни: младенчество, детство, отрочество, зрелость, старость,— можно думать, что и жизнь римского народа была разбита им на пять возрастов .

Основываясь на идеях своих предшественников о делении истории народа на возрасты (aetates), Флор расходится с ними при определении длительности каждого возраста-периода. Первый период у Флора и Саллюстия совпадает. Второй период у Саллюстия завершается разрушением Карфагена (146 г. до н. э.), а у Флора — завоеванием Италии, до начала Пунических войн (264 г. до н. э.). Различие в рубеже между вторым и третьим периодами у Саллюстия и Флора, по всей видимости, связано с желанием последнего определить каждому возрасту римского народа примерно одинаковое число лет — 250. Что касается периода старости, то у Флора обнаруживается противоречие между предисловием и текстом. В предисловии он определяет «старость» со времени Августа, а в самом труде отмечает признаки старости уже в эпоху juventus римского народа, выделяя в ней «доброе время» — до начала гражданских войн и «испорченное время» — эпоху гражданских войн. Таким образом, фактически в тексте старость римского народа начинается с эпохи гражданских войн, а не со времени Августа. В предисловии намечена в качестве перспективы вторая молодость римского народа, первые признаки которой автор связывает с завоеваниями Траяна.

Сходную с вышеизложенной периодизацию.римской истории мы находим у трех авторов, живших после Флора,— христианского писателя Лактанция (Div., УН, 15, 17), безымянного автора биографии императора Кара в «Scriptores Historiae Augustae» и у Ам- миана Марцеллина (Hist., 14, 6, 3). Лактанций, ссылаясь на Сенеку, выделяет следующие периоды римской истории: младенчество (время Ромула), детство (правление остальных царей), отрочество (завоевание Италии), зрелость (Пунические ВОЙНЫ), первая старость (гражданские войны), второе младенчество (время Августа).

Сравнивая биологические схемы Флора и Лактанция — Сенеки, мы видим, что два периода Лактанция — Сенеки — infantia и рuегШа — объединены у Флора в один, следующие два периода полностью соответствуют той схеме, которая содержится в тексте труда, но не в предисловии к нему: adulescentia, juventus. Пятый период Лактанция — Сенеки — altera infantia (второе младенчество) соответствует altera juventus Флора, с той лишь разницей, что последний период начинается у Флора правлением Траяна, а не Августа.

Ставя вопрос о причинах этого расхождения, мы углубляемся в еще более сложную проблему об источнике периодизации Лак- танция. Прежде всего неясно, у какого из Сенек заимствовал Лак- танций свою схему — у Сенеки Старшего (историка и ритора) или Младшего (философа)? После исследования Л. Кастильони большинство ученых склонно считать, что Лактанций пользовался не дошедшим до нас историческим трудом Сенеки Старшего «АЬ initio bellorum civilium» . Однако аргументация итальянского ученого недостаточно убедительна, и некоторые ученые придерживаются мнения А. Клотца, что источником периодизации Лактанция было недошедшее произведение Сенеки-философа . Нам же представляется более убедительным мнение Р. Циммермана, что источником Лактанция был Флор, названный им ошибочно Сенекой из-за сходства родового имени (Annaeus Florus и Annaeus Seneca) 23. Эта путаница характерна для всей последующей христианской средневековой традиции и нашла выражение в «прологе», где историк Флор причислен к роду Аннеев Сенек. Расхождение схем Флора и Лактанция объясняется тем, что сам Лактанций внес в нее изменения в соответствии со своей идеологией. Altera infantia (второе младенчество) никак не связывалось в его представлении с именем гонителя христианства Траяна и более соответствовало тем представлениям, которые имелись у христиан об Августе, современнике основателя христианской религии: с Августа как бы начинался новый цикл римской истории, который, однако, оканчивался смертью Рима (interitus), в то время как, согласно представлениям язычников, Рим был вечным (Roma aeterna).

Анализ других изложений биологической периодизации римской истории может еще более подтвердить правильность предположения, что непосредственным источником схемы Лактанция был Флор, а не Сенека. Аммиан Марцеллин, который, разумеется, был более начитан в исторической литературе, чем Лактанций, даст периодизацию римской истории не по усложненной схеме Сенеки, а прямо по Флору. Совпадает даже выражение о войнах Рима в течение 300 лет вокруг стен города. Правда, здесь Аммиан Марцеллин исправляет ошибку, допущенную Флором в числе лет. В эпоху упадка Римской империи трудно было говорить о ее «втором мла- И Аммиан Марцеллин ограничивается утверждением вечности Рима. «Аммиан Марцеллин сознательно игнорирует признаки одряхления Римской империи и полагает, что Рим будет существовать вечно» 24.

В соответствии с делением истории Рима на эпоху внешних и внутренних войн эпитомы разделены самим автором на две книги. Первая охватывает внешние войны и «мятежи» периодов детства и отрочества и первого подпериода зрелости, вторая — гражданские войны. Проанализировав события первых двух периодов и первой половины третьего, Флор дает краткий очерк внешних и внутренних войн после взятия Нуманции: «Хотя все это слито воедино, мы изложим события порознь, чтобы было нагляднее и чтобы преступления не заглушались добродетелями. Прежде мы вспомним о справедливых и священных войнах с внешними народами, потом возвратимся к указанным преступлениям граждан и постыдным нечестивым сражениям» (1, 34, 11.19, 5). Об этом плане разделения материала Флор снова упоминает в конце 1 книги: «Поэтому мы проследим внутренние движения отдельно от внешних и справедливых войн» (1, 47, 14). Мысль, что ВОЙНЫ римлян с внешними врагами являются справедливыми и законными, а внутренние гражданские войны — беззаконными и нечестивыми, красной нитью проходит через весь труд.

Не без чувства превосходства должен был относиться современник походов Траяна к прославленным анналистами победам римлян над племенами и общинами, находившимися по соседству со столицей великой империи. Это видно из описания Флора: «Кто бы мог поверить? Вызывали страх Кора и Альсий. Сатрик и Корникул были нашими провинциями. Стыдно вспомнить, но ведь мы справляли триумф над Верулами и Бовиллами. Тибур, ныне пригород, и Пренесте, место летних увеселений, были обретены после торжественного моления на Капитолии... Победа над Кориолами — о стыд! — считалась такой славной, что Гней Марций Кориолан присоединил взятый город к своему имени, будто Нуманцию или Африку» (1, 5, 6—9).

Оценка прошлого с точки зрения современника величия Рима проявляется не только в подобных тирадах. Империя для Флора, как и для человека его поколения Аппиана,— цель, достигнутая всем тысячелетним ходом римской истории. Слово imperium, ставшее государственно-правовым понятием лишь в 1 в. до н. э., употребляется им в изложении событий отдаленнейшего прошлого Рима. Уже Ромул фигурирует как основатель Рима и империи (1, 1, 1), Нума Помпилий дал римлянам упавшие с неба щиты (апсіїіа), а Палладий —священные залоги империи (1, 2, 3). Фабий Максим Кунктатор представлен «щитом империи» и «надеждой империи» (1, 22, 27). Тит Ливий, служивший в этих главах для Флора источником, не мог бы допустить подобного анахронизма. Сочинение Флора несло определенную политическую нагрузку. Оно пропагандировало идею величия империи в широких кругах, которые знакомились с прошлым Рима не по произведениям классиков 25.

Победы постепенно расширяли владения римского народа и при-водили его в столкновение со все более отдаленными племенами и государствами. Вслед за борьбой с сабинами, латинами, этрусками следуют войны с галлами, самнитами, тарентинцами. И каждая из них имеет свои побудительные причины, которые Флор не забывает указывать: в эпоху республики римский народ сражался за свободу (pro libertate), затем за расширение границ (pro finibus), в защиту союзников (pro sociis) и, наконец, за славу и империю — pro gloria et imperio (1, 3, 6).

Римскую экспансию после завоевания Италии Флор сравнивает с пожаром, который не могут остановить даже реки и проливы (1, 18, 2). Победа над Карфагеном в Первой и Второй Пунических войнах открыла Риму пути к мировому господству. «После Карфагена никто не стыдился быть побежденным» (1, 23, 1) — эта фраза предваряет рассказ о новых победах Рима на востоке и западе. В ряде случаев Флор не скрывает своего осуждения тех средств, которыми римляне достигли победы. Он осуждает коварство Попи- лия, подославшего к Вириату убийц и «наградившего врага славой, будто он не мог быть побежден иначе» (1, 33, 17), вспоминает с негодованием о Мании Аквилии, не остановившемся в борьбе с восставшими городами Азии перед отравлением источников (1, 35, 7). Но в описаниях войн 11 в. В целом сквозит то же восхищение «главенствующим народом», что и в рассказе о войнах предшествующего периода.

Успехи римского народа в создании империи Флор объясняет прежде всего сочувствием и непосредственной помощью богов. Небожители вмешивались, неизменно принимая сторону римлян. Взяв на небо Ромула, они провозгласили, что Рим будет владыкой народов (1, 1, 18). Они способствовали основанию Капитолийского храма (1, 7, 9). С их помощью были изгнаны из Рима цари, похитители свободы (1, 9, 1). Божественные близнецы Диоскуры Кастор и Поллукс приняли непосредственное участие в битве у Регилльского озера на стороне Рима (1, 5, 4). Вторжение галлов и захват ими Рима рассматриваются как испытание, ниспосланное богами для проверки, достоин ли римский народ своей мировой империи (1, 13, 1). Некое божество толкнуло римлян на войну с лигурами, чтобы в промежуток между Пуническими войнами римское оружие не ржавело в бездействии (1, 19, 2). Боги отвратили Ганнибала от Рима (1, 22, 44). Диоскуры приняли участие в битве при Пидне и принесли весть о победе в Рим (I, 28, 15). Так же они поступили в сражении с кимврами О, 38, 20). Всего в труде Флора боги упоминаются 17 раз, и их наивысшая «активность» приходится на VIII—III вв. до н. э. К этому времени ОТНОСИТСЯ 13 упоминаний богов. В тех случаях, когда римлян постигали неудачи, Флор объясняет это злостным нарушением ими воли богов. Поражение в 248 г. до н. э. было карой за неуважение консулом Аппием Клавдием ауспиций О, 18, 29). Разгром при Каррах явился наказанием за неуемную жадность и вероломство Красса О, 46, 2).

В несколько ином плане, чем боги, действует фортуна, упомянутая в историческом труде Флора 30 раз. Она побудила Рим к войне против Антиоха (1, 24, 1), она виновница славы Помпея (1, 40, 21), она сохранила Мария для другой войны (II, 9, 8), она в качестве fortum populi Romani спасла Рим в Союзнической войне (II, 6, 13), она была причиной вспышки гражданской войны 49 г. до н. э. (11, 13, 1), явилась источником военных поражений Цезаря в Иллирии и Африке (II, 13, 30), передала империю Октавиану Августу (11, 14, 7).

Если боги стояли на стороне Рима с древнейших времен, то фортуна, согласно Флору, стала проявлять себя позднее. Между битвой при Пидне и Союзнической войной фортуна упомянута 5 раз, в эпоху гражданских междоусобиц 88—44 гг.— 20 раз. Нетрудно понять, что в этом сказалась прямая или опосредствованная зави-симость Флора от греческих авторов. Фортуна Флора — это не древнеримское божество fors, fortuna, а греческое — TVX^, введенное для объяснения колеблющегося счастья враждующих партий и их вождей эпохи гражданских войн.

Читатель истории Флора подводится к выводу, что боги и фортуна определяют судьбы римского народа. И, однако, мы бы впали в ошибку, если бы пришли к заключению об иррациональности исторической концепции Флора. Доказательством тому могут служить многие места в его труде, посвященные virtus (доблести). Прослеживая употребление virtus в тексте, А. Норд выяснил, что в 1 книге это слово встречается 29 раз. В 14 случаях оно сочетается с эпитетом готапа. В других случаях оно прилагается к древнеримским царям и героям — Туллу Гостилию, Горациям, Цинциннату, Манлию Капитолийскому, римским воинам в целом. Лишь в четырех случаях virtus относится не к римлянам, а к другим народам 26. Все это дает основание считать, что под virtus Флор понимал прежде всего качество, присущее римскому народу.

Часто в труде Флора virtus сопоставляется с фортуной. Сочетание virtus — fortuna не является новым в латинской литературе. Впервые мы находим его у Энния в речи Пирра о римских пленниках, которым он дал свободу за их воинскую доблесть; Пирр приписывает акт освобождения фортуне, которая ему внушила это решение гі. У Цицерона virtus и fortuna противопоставляются как возможность человека сделать все в борьбе с обстоятельствами и не зависящее от этой возможности стечение обстоятельств 28. Саллюстий делает сочетание virtus и fortuna исходным пунктом своих рассуждений о Югуртинской войне и заговоре Катилины 2®. С помощью слов virtus — fortuna римские историки обычно объясняли успехи римлян в тех или иных сражениях. Для Флора же сама Римская империя — это продукт постоянного соперничества и состязания доблести и судьбы .

История римского народа для Флора — это история войн. Но само слово tallum в его понимании является достаточно емким, включая и социальные конфликты. Так, рассуждая об опасностях, которые угрожали Риму после смерти Цезаря, Флор называет гражданские, внешние, рабские, сухопутные и морские войны (11, 14, 8). В другом случае он выделяет войны с гражданами, союзниками, рабами и гладиаторами (1, 47, 5). Объединение всех внутренних войн и столкновений одним термином — ЬеИит civile — вызывало ряд трудностей, с которыми Флор как автор весьма чуткий к терминологии не мог не считаться. Поэтому он, в отличие от беззаботного в терминологических вопросах Аппиана, считает необходимым объяснить, что война с союзниками была фактически гражданской войной, поскольку выступившие против Рима этруски, латины, самниты уже на заре римской истории образовали римский народ (И, 6, 1). Еще большие затруднения вызывает у него дефиниция рабских войн: рабы ведь не были гражданами, но они не были и чужеземцами. Более того, приходится доказывать, что они вообще люди, хотя и второго сорта (11, 8, 1). Флора ставит в тупик определение характера гражданской войны под предводительством Спартака: «Я не знаю, каким именем обозначить войну, которая велась под предводительством Спартака» (11, 8, 2). Эти колебания объясняются тем, что Спартак, как Флор указывает ниже, был свободно рожденным фракийцем, платившим дань, затем солдатом, дезертиром, разбойником и лишь, попав в плен, ставшим благодаря физической силе гладиатором (И, 8, 7). Характеризуя войну Цезаря и Помпея, в ходе которой столкнулись не только разделенные на враждующие партии граждане, но и народы Европы и Азии, Флор применяет такой редкий термин, как Ье11ит plus quam civile (11, 13, 4). В своем интересе к терминологии гражданских войн Флор является наследником классической латинской историографии. Греческие историки в этом отношении не могли быть его учителями, поскольку история Греции не знала ничего подобного римским гражданским войнам.

Корни гражданских войн Флор ищет во внешних войнах. В результате переизбытка счастья — nimia felicitas — пастушеская бедность наследников Ромула сменяется моральной испорченностью. Славные и справедливые войны постепенно превращаются в беззаконные и нечестивые, так что у автора возникает сомнение, не лучше ли было бы Риму ограничиться в своих завоеваниях Сицилией и Африкой или даже оставаться в пределах Италии (I, 47, 6). Здесь мы встречаемся с характерным для официальной идеологии эпохи Адриана мотивом — необходимостью прекращения дальнейших завоеваний. Главную опасность для Римской империи представляли не ее внешние враги, а возможность возобновления внутренних раздоров. Кризис III в. был не за горами. Его подземные толчки, видимо, уже ощущались в годы «золотого века» Антонинов, и мечта о политической стабильности руководила не только теми, кто направлял политику, но и теми, кто пытался осмыслить прошлое римского народа. «Нас,— восклицает Флор,— испортила прежде всего побежденная Сирия, а затем азиатское наследие царей Пергама. Эти сокровища и богатства обрушились на нравы века и повлекли ко дну государство, погрязшее в тине своих пороков» (1, 47, 8). Римлян не научил печальный пример Ганнибала, обессиленного роскошью завоеванной им Кампании (1, 22, 22). Уже народные трибуны отличаются страстью к роскоши, и именно отсюда их предложения о переделе земель (1, 47, 8). Роскошь — причина конфликта между сенаторами и всадниками (там же). Выступление Катилины против родины, правда, объясняется его бедностью, но бедность трактуется как печальное последствие той же тяги к роскоши (1, 47, 13). Стремление занимать высшие должности в государстве, вооружившее Цезаря и Помпея факелами фурий на погибель Римской республики,— также следствие чрезмерного богатства. Восстание рабов объясняется увеличением их числа в домах римлян (1, 47, 11). Марианская и сулланская войны вызваны еще большей тягой к богатству (1, 47, 12).

Анализируя заключительную главу книги Флора, которая фактически является введением к истории гражданских войн, мы приходим к выводу, что все многочисленные причины гражданских войн, которые выделялись его предшественниками, Флор стремится свести к одной — чрезмерному обогащению победителей-римлян, вызвавшему страсть к роскоши, забвение государственных интересов, честолюбие. Это приводит Флора к неточности, например, в объяснении восстаний рабов и аграрных движений. Таковы неизбежные пороки схемы, сводящей к единому знаменателю явления различного социального порядка.

Несмотря на этот недостаток, главы II книги, посвященные событиям гражданских войн, представляют немалый интерес, особенно если учесть утрату соответствующих книг Тита Ливия и «Истории* Г. Саллюстия Криспа.

Значение труда Флора может быть обстоятельнее всего выявлено на примере глав, посвященных восстанию рабов и гладиаторов. Достаточно сказать, что это единственный дошедший до нас связный рассказ на эту тему. В нем изложены оба сицилийских восстания рабов и восстание Спартака, в то время как Аппиан в «Гражданских войнах» остановился лишь на последнем. Преддверием к рабским войнам 11 в. до н. э. Флор считает восстание Гердония, совпавшее по времени с борьбой плебеев за землю. «Но это были скорее беспорядки, чем война» (11, 7, 2). Стремясь показать масштабы рабских войн, Флор сравнивает их с Пуническими и уверяет, что Сицилия понесла от рабов больший урон, чем от военных действий и сражений с могущественным Карфагеном (11, 7, 3). Виновниками войны Флор считает римлян, создавших множество тюрем для рабов — эргастулов, где рабы содержались закованными в цепи (11, 7, 3). Нетрудно заметить, что здесь Флор точнее Диодора, сообщающего о сицилийце Дамофиле и римских всадниках, будто бы уже в то время обладавших судебной властью над преторами (XXXIV, 2, 1—4). Характеризуя попытки Евна вызвать восстание рабов с помощью чудес, Флор сообщает неизвестный Диодору факт — культовое трясение волосами в честь сирийской богини (11, 7, 4).

Несколько иначе, чем у Диодора, изложен Флором и ход первого сицилийского восстания рабов. Не останавливаясь на деталях, укажем, что Флор называет имена четырех преторов, разгромленных Евном и потерявших военные лагеря: Манилия, Лентула, Пизона, Гипсея (11, 7, 7). Диодору же известен один лишь Гипсей (XXXIV, 2, 20). Свидетельство о преторах помогает установить хронологию первого сицилийского восстания рабов. Победителем восставших 280

Флор, в отличие от других авторов, считает не Рупилия, а Перперну, консула 130 г. до н. э., бывшего также победителем Аристоника (I1, 7—8). Это сообщение следует понимать в том смысле, что окончательно первое сицилийское восстание было подавлено в 130 г. до н. э. Вождем второго сицилийского восстания назван киликиец Афенион (II, 7, 9). Отсутствие у Флора сведений о Сальвии (Трифоне) является лучшей гарантией того, что здесь Диодор допустил путаницу и Трифон является двойником Евна.

Неизвестные другим авторам подробности содержатся и в срав-нительно кратком сообщении о восстании Спартака. Из рассказа о действиях Спартака на Везувии можно сделать вывод, что гладиаторы спустились не по наружной части горы, а по ее внутренней стороне, по кратеру (П, 8, 4). У Флора мы узнаем, что после разгрома лагеря Вариния восставшие рассыпались по Кампании и захватили Нолу, Нуцерию, Фурии, Метапонт (II, 8, 5), Аппиан же говорит о захвате одних Фурий (В. С., I, 116). Флору мы обязаны и драгоценным свидетельством о том, что Спартак дошел до Мутины (II, 8, 10).

Часто Флор упоминает эргастулы. Заточение рабов в эргастулы было причиной восстания Евна (II, 7, 3), возглавленные Евном рабы разломали эргастулы (П, 7, 6), Афенион освободил рабов из эргастулов (II, 7, 9). Спартак выковал из цепей эргастулов мечи и копья (II, 8, 7). Марий и Секст Помпей вооружили эргастулы (II, 9, 11; II, 18, О. Такое множество упоминаний об эргастулах в кратком изложении римской истории не будет удивлять, если вспомнить, что при императоре Адриане они были уничтожены; Флор, верный себе, оценил прошлое под углом зрения современности.

Руководителя сопротивления испанских племен римской агрессии Вириата Флор называет latro — разбойник (I, 33, 15). В. Ден Боер увидел в этом указание на эпоху Антонинов, когда деятельность «разбойников» приняла широкий размах 3|, однако «разбойником» называет Вириата и Веллей Патеркул (II, 1, 3).

Политическая и социальная борьба 70-х годов 1 в. до н. э. рассматривается Флором как результат политических преследований времен Суллы: «Серторианская война... Была ли она чем иным, как не наследием сулланских проскрипций?» (II, 10, 1). Как опасная для государства попытка отменить законодательство Суллы расценивается деятельность Лепида (II, 11, 5). Война между Цезарем и Помпеем характеризуется как грандиозное столкновение, приведшее Римскую республику к гибели.

Рассказывая о гражданских войнах Помпея и Цезаря, Флор выделяет малозначительный с военно-стратегической точки зрения, но важный в плане моральной оценки гражданских войн эпизод — осаду Массилии. Массилийцы, пытавшиеся придерживаться нейтралитета и не поддержавшие ни одну из враждующих сторон, испытали величайшие бедствия: «Несчастная! Страстно желая мира, она была ввергнута в войну за то, что ее боялась!» (II, 13, 23). Судьба Массилии — пример того, что гражданские войны не оставляют никого в покое. Но прежде всего они обрушиваются на зачинщиков. Как жалкий беглец погибает некогда великий полководец Помпей (II, 13, 53). Захлебнулся своей кровью и Цезарь, заливший кровью римских граждан весь мир (II, 13, 95).

В описании событий, последовавших за убийством Цезаря, Флор придерживается той их официальной оценки, которая была дана самим Августом. В изложении Флора Октавиан лишь под давлением обстоятельств примкнул к Антонию и Лепиду: «Что поделаешь, имея против себя двух консулов и две армии?.. Пришлось примкнуть к сообществу кровавого договора>: (II, 16, триумвират, 1). Кровавые преступления времен проскрипций Флор приписывает Лепиду и Антонию, уверяя, что Октавиан «довольствовался убийцами отца» (II, 16, триумвират, 6). Это не соответствует тому, что нам известно о поведении Октавиана из других источников, но полностью отвечает версии, которую излагает сам Октавиан Август в своем жизнеописании. Виновником всех последующих неудач и преступлений гражданских войн объявляется Антоний. Из-за его расточительности и неуступчивости вынужден был поднять оружие против Рима Секст Помпей (II, 18, 5). Пока был жив Антоний, в Риме не могло быть прочного мира (II, 19, 1).

Весьма интересуют Флора римско-парфянские отношения, что легко объяснимо местом Парфии в исторических судьбах Рима и римской политике со времени Траяна. В трех главах, посвященных войнам Краса, Вентидия (легата Антония) и самого Антония, Флор по масштабам своего труда достаточно полно характеризует планы римских полководцев, ход военных действий и их результаты. Как человек, сочувствующий повороту в отношениях с Парфией при Адриане, Флор осуждает бессмысленные попытки Красса и Антония покорить Парфию. У него отсутствует характерная для Плутарха открытая враждебность к парфянам . Подчеркивается вероломство Антония, заключившего с парфянским царем мирный договор и нарушившего его внезапным неспровоцированным нападением (II, 20, 1). В этой связи отчетливо проводится мысль, что такие равные по могуществу державы, как Рим и Парфия, должны жить в мире.

Та же обусловленная политикой Адриана тенденция примирения явственна при оценке Флором попытки Августа покорить варваров.

Флор не питает к варварам никакой симпатии. Он где это возможно подчеркивает их тупость (1, 38, 12; II, 25), в любви их к свободе видит бессмысленное сопротивление дикаря, пытающегося укусить свои оковы (II, 27). Но в то же время осуждает Квинтилия Вара за распущенность, надменность и неосмотрительную попытку навязать германцам римские порядки. Скрытый упрек Траяну, установившему трофеи в землях побежденных даков, можно видеть в критической оценке прецедента этого обычая — установления трофеев в землях галлов Фабием Максимом и Домицием Агенобарбом в 121 г. до н. э. (I, 37, 5). Флор усматривает в этом проявление заносчивости и неумеренности полководцев и утверждает желаемое вместо действительного — что римский народ якобы «никогда не ставил свои победы в упрек покоренным

Считая невозможным после гибели Цезаря и Помпея возвращение римского народа к прежним республиканским порядкам, Флор видит в установлении принципата Августа наименьшее зло и полагает, что только благодаря его мудрости, изобретательности был приведен в порядок «потрясенный до основания организм империи» (II, 14, 5) и Римская империя стала как никогда пользоваться международным признанием и авторитетом (II, 34, 61—62).

Таким образом, в главах, посвященных гражданским войнам после смерти Цезаря и принципату Августа, мы имеем почти такую же оценку событий, которая нашла выражение в «Жизнеописании Августа» и у Веллея Патеркула, но не у Тита Ливия с его респуб-ликанскими симпатиями. Эта оценка объясняется определенными политическими тенденциями времени написания труда. Для Адриана, отказавшегося от завоеваний и проводящего либеральный политический курс по отношению к сенату, Август был кумиром. Кумиром он явился и для Флора, придерживавшегося в этом, как и во многих других вопросах, официальной точки зрения. Адриан должен был поощрять именно такое краткое изложение римской истории, какое дал Флор. Некоторые излишние подробности, в которые вдавался в биографии Августа бывший секретарь Адриана Светоний, выставляли основателя империи в далеко не благоприятном свете.

Живописуя ужасы гражданских войн, жестокость разделенных на враждующие партии граждан, Флор далек от тех пессимиоти- ческих оценок судеб Рима, которые мы находим в литературе, современной гражданским войнам, и у христианских авторов с их пр°р°чествами и эсхатологией. Сравнивая судьбу римского народа с судьбой отдельного человека, переживающего свойственный юности рое^ крепость зрелости и старческий упадок сил, историк забывает о том, что вслед за старостью идет смерть. Он не предвидит гибели Рима; римский народ, во всем остальном следующий биологическим

законам развития, сверхъестественным образом ускользает от неизбежной кончины. При Траяне старость римского народа всем на удивление зазеленела молодыми побегами (1, 1, 8). Рассуждая по поводу знаменитых слов Югурты о гибели продажного Рима, коль на него найдется покупатель, Флор пользуется случаем, чтобы заявить, что Риму суждено вечное существование, поскольку покупатель уже был (1, 36, 18).

В этом выводе Флор — прежде всего человек эпохи Адриана, представитель той официальной идеологии, которая нашла наиболее последовательное выражение в надписях на монетах этого времени — Roma aeterna . Стабильное положение Рима обеспечивалось прекращением войн, укреплением римских рубежей, умелой и дальновидной политикой. Этой политике соответствуют формулы Флора, запечатлевшие опыт управления завоеванными народами: «важнее удержать провинцию, чем завоевать» (1, 33, 7), «труднее удержать провинцию, чем ее завоевать, добытое силой удерживается закон- ностыо» (11, 30, 29). Вырисовывающаяся из этих формул политическая концепция вступает в противоречие с высказанным самим же Флором положением о внешних завоеваниях как источнике силы и молодости римского народа. Напрасно было бы вслед за некоторыми учеными объяснять это противоречие тем, что предисловие и основная часть исторического труда написаны разными лицами, или тем, что взгляды автора менялись в ходе создания сочинения 34. Это противоречие присуще не только Флору. Оно составляет стержень реального противоречивого развития Римской империи, созданной с помощью вооруженной силы и могущей нормально функционировать лишь при условии постоянной агрессии, которая в то же самое время является источником гибельных внут-„ ренних войн. Ни фронтальное наступление на соседние народы по примеру Траяна, ни переход к глухой обороне по рецепту Адриана не могли спасти Римскую империю от гибели, чего, разумеется, не понял апологет римского господства Флор.

Мы могли бы признать труд Флора пустыми декламациями на историческую тему, если бы не знали, что превращение истории в риторику уже в конце Римской республики считалось идеалом. Мечта Цицерона об истории, написанной ритором, осуществилась вскоре после его смерти, ибо «АЬ urbe condita» Ливия — не что иное, Iкоторых сетовал Цицерон, Изложение событий по правлениям консулов, попытка сохранить дух старины и любование ею делали произведение Ливия в глазах защитников риторики не только неудобочитаемым, но и старомодным. Представители философского направления использовали исторический материал в рамках биографического жанра, исключавшего монотонность анналов. Биографии Плутарха — это не что иное, как история в лицах, позволявшая автору пропагандировать свои философские и моральные убеждения. Но жизнеописание исторических лиц не было историей в прямом смысле этого слова, и не случайно Плутарх так упорно отказывается от звания историка . Под историей римляне I—II вв. понимали последовательное изложение судеб народа и государства, а не серию рассказов о выдающихся исторических деятелях. В этом отношении произведение Флора полностью отвечает римскому идеалу исторического труда, сложившемуся в эпоху Империи. Стремление автора дать наикратчайшее изложение событий внеш-ней и внутриполитической истории Рима создавало значительные трудности при отборе фактического материала и одновременно явилось причиной тех неточностей, которые часто ставятся Флору в вину. Это прежде всего сокращенное употребление имен, что делает необходимым снабжать издания и переводы Флора обширным спра-вочным аппаратом. Описывая те или иные победы римского народа, Флор не имеет возможности указать имена всех полководцев-по-бедителей. Так, победу при Верцеллах он приписывает одному Г. Марию (I, 38, 14), хотя, как известно, важную роль в ней сыграл другой консул — Лутаций Катул. Так же вместо шести трибунов с консульской властью, участвовавших в битве при Аллии (трое из них были Фабии), он упоминает одного консула Фабия (1, 7, 7). В рассказе о битве при Филиппах Флор сводит два сражения, разделенные значительным промежутком времени, в одно, поскольку его целью в данном случае было не раскрытие диспозиции, а описание трагической судьбы Брута и Кассия (II, 17, 5). Та же причина — необходимость быть кратким — объясняет обобщенное описание Флором народов, с которыми сталкивались римляне. Среди противников Рима в конце II в. до н. э. он называет племена кимвров, тевтонов, тигуринов (1, 38, 1). Опущено обитавшее в районе Тулузы племя текстосагов, вместе с позорной историей пропажи <<тулузского серебра». В рассказе о войнах римлян с галатами фигурируют лишь два племени — толостобоги и тектосаги (I, 27, 5). Не упомянуто племя тракнов. При той степени приближенности, с как0й дается Флором описание Кампании, не воспринимается как: серьезная ошибка то, что в числе приморских городов названа Капуя (1, 11, б): столица Кампании хотя и не лежала у самого моря, была обязана морю своим богатством.

Наряду с неточностями, вызванными обзорным характером труда, в последнем имеются и прямые ошибки — в именах исторических персонажей, в описании сражений. Однако эти недостатки с лихвой перекрываются оригинальной концепцией, сохраненными Флором фактическими данными. Мы уже отмечали ценность Флора для изучения восстаний рабов. Теперь мы хотим обратить внимание на его свидетельство, уникальное для понимания истории одного из древнейших государств Кавказа — Колхиды. В рукописях Флора значится: «...он разбил колхов, простил Иберию, пощадил албанов. Поставив лагерь под самым Кавказом, он приказал царю колхов Орхозу спуститься в равнины, а Артоку, что правил иберами, выдать заложниками детей. Орода же одарил сам, так как тот прислал ему из Албании золотое ложе и другие подарки? (1, 40, 28).

Издатель XVII в. Гревий (между прочим, первый хулитель Флора) вQспроизвел указанное место в том виде, в каком оно значится во всех рукописях и как оно приведено у нас, но в комментариях, основываясь на том, что Орхоз не известен ни одному античному автору, кроме Флора, предложил следующую поправку: вместо regem colchorum — regem que chorum. Таким образом Орхоз исчез и вместо него появился царь Албании Ород, упоминаемый ниже в другой связи. Следующие издатели в силу ли высокого авторитета Гревия или из-за низкой репутации Флора внесли поправку Гревия в текст, хотя, повторяем, Орхоз упоминается во всех рукописях Флора.

Посмотрим, имеются ли основания совершать такое насилие над текстом. Обратим прежде всего внимание на то, что перед нами два предложения, из которых второе поясняет первое. В первом сообщается, что Помпей разбил колхов, во втором поясняется, что он заставил их царя Орхоза спуститься в равнины; в первом указывается, что он простил Иберию, во втором поясняется, что он приказал царю иберов Артоку выдать сыновей заложниками; в первом говорится, что он пощадил албанов, во втором пощада мотивируется присылкой царем албанов Ородом золотого ложа и других даров Помпею. При таком параллелизме двух латинских фраз замена упоминаемых в первой фразе «колхов» (colchorum) на que chorum является просто невозможной. Исторический анализ отрывка дает тот же результат, что и стилистический. Помпей не мог свести Орода с гор в равнины хотя бы потому, что вынужден был вернуться из Албании на полпути. Установка римского лагеря 286 «под самым Кавказом» может быть отнесена только к Колхиде, и от других авторов нам известно, что это произошло во время преследования Помпеем Митридата и борьбы с колхами, поддерживавшими понтийского царя.

Чтобы устранить всякие сомнения в правильности рукописного текста и существовании царя колхов Орхоза, вернемся к Гревию и его мотивировке поправки Флора. Орхоз действительно не известен ни Плутарху, ни Аппиану, ни Диону Кассию, оставившим сравнительно подробные рассказы о походе Помпея на Кавказ. Но Флор и не пользовался этими авторами, бывшими его современниками или жившими позднее его. Источником Флора были не греческие, а латинские авторы и прежде всего исторический труд Тита Ливия. Та же часть труда Ливия, которая относится к Митридатовым войнам, не сохранилась. Этим и объясняется уникальность сообщения Флора.

Не менее показательна недооценка сохраненных Флором фактических данных для изложения современными исследователями освободительной борьбы населения Испании во 11 в. до н. э. Даже в монографиях, посвященных этой теме, не говоря уже о работах общего характера, историю борьбы испанцев за независимость начинают с восстания лузитан в 154 г. до н. э. Правда, в периохах Ливия сохранилось свидетельство о более раннем выступлении испанцев. Под 171 г. до н. э. говорится: «Движение, которое было возглавлено в Испании Олоником». Краткость и неясность этого сообщения была причиной того, что первым героем освободительной войны испанцев считается Вириат. Между тем у Флора мы находим сообщение, раскрывающее смысл фразы Ливия: «Была бы беда и с остальными кельтиберами, если бы не погиб насильственной смертью в начале войны их вождь Олиндик, муж величайшей храбрости и отваги. Выходя к народу, он потрясал серебряным копьем, якобы посланным с неба, и, изображая прорицателя, привлекал к себе всеобщее внимание. Но когда он, одержимый тем же безумием, явился ночью в лагерь консула, возле претория его пронзило копье стража» (1, 33, 13—14). Мы готовы простить Флору ошибку в имени предводителя кель- тиберов (если только это не поправка его как человека, бодее осведомленного в испанских делах), как и отсутствие в «Элитомах» имени консула, у претория которого был убит Олиндик, за поистине драгоценные подробности о первом восстании кельтиберов. Фигура Олоника — Олиндика весьма показательна для начального этапа освободительных движений. Его авторитет, как и влияние вождя первого восстания сицилийских рабов Евна, основывается на славе прорицателя, имеющего дело с богами. Якобы упавшее с неба серебряное копье играет ту же роль, что и белая лань Вириата, появлявшаяся в то время, когда предводитель лузитан нуждался в поднятии авторитета.

Разумеется, приведенными примерами не исчерпывается значение труда Флора как источника изучения истории римского народа от Ромула до Августа. Но и они показывают ошибочность распространенного пренебрежительного отношения к Флору. Даже если бы сохранились книги Ливия, откуда Флор черпал сведения об эпохе гражданских войн, труд Флора представлял бы интерес как отражение взглядов на римскую историю времени Адриана. Можно в полной мере согласиться с оценкой, данной Флору крупнейшим знатоком античной литературы С. И. Соболевским: «Сочинение Флора представляет собой по характеру единственное, своеобразное произведение во всей римской литературе — это какой-то гимн римскому народу на исторической основе» .

Для понимания характера труда Флора желательно сравнить его с «Римской историей* Веллея Патеркула.

Веллей Патеркул и Флор были авторами исторических трудов, охватывающих примерно одну и ту же эпоху. Это краткие исторические очерки, мало чем напоминающие обстоятельные повествования Ливия и его предшественников анналистов. Пожалуй, этим сходство исчерпывается. Все остальное составляет разительное отличие, выяснение которого поможет глубже понять каждого из авторов и эволюцию римской историографии.

Веллей написал всемирную историю, главное место в которой занимает Рим; Флор — только историю Рима и его побед. История Веллея — это рассказ о великих людях, обеспечивших Риму могущество, а себе — признательность потомков и славу; история Флора — это повествование о судьбах римского народа, о его великих успехах, достигнутых благодаря религиозности, храбрости и другим прекрасным качествам народа, и неудачах из-за пороков как печального порождения побед. Веллей проявляет постоянный интерес не только к отдельным выдающимся полмводцам, но и к их родословной, к судьбам римских родов. Флор упоминает полководцев часто без их родового имени, лишь для ориентации в победах римского народа. Веллей дает не только военно-политическую историю, но и историю греческой и римской литературы, ораторского искусства, историографии, театра. Как человек времени Августа и Тиберия, Веллей не забывает упоминать о портиках, театрах, храмах и других замечательных сооружениях по мере их постройки. У Флора мы не найдем ни одного имени человека интеллектуального труда. Из гражданских построек Флор называет лишь театр Помп^ и то невпопад. Он не скупится на имена центурионов, но даже не упоминает, что Цицерон был великим оратором, что Ливий создал исторический труд, ставший для него, Флора, источником. Впро4^ и о себе Флор не сообщает ни слова, в то время как Веллей в отступлениях изложил собственную карьеру и родословную своего отнюдь не знатного рода. Веллей предстает перед нами как выразитель интересов определенной прослойки римского общества. Где только можно, он подчеркивает роль всаднического сословия, из которого состояло окружение императоров и из которого он вышел сам. Флор же как личность неясен. Кажется, он сделал все, чтобы скрыть свои связи с тем или иным сословием и даже эпохой. Если бы не предисловие, где упоминается Траян, мы могли бы думать, что Флор — старший современник Веллея.

Не менее очевидны различия в форме труда и подходе историков к своим задачам. Веллей дает изложение событий в строго хронологическом порядке, Флор — в систематическом, выделяя внешние и внутренние (гражданские) войны. Флор не отдает особого предпочтения современной истории перед древней. Изложение у Веллея крайне неравномерно: столетие от разрушения Карфагена до смерти Цезаря изложено в тридцати пяти небольших по объему главах, семьдесят четыре года от смерти Цезаря до 30 г. н. Э.— В тридцати более крупных главах. В труде Веллея имеются многочисленные экскурсы, где более подробно освещаются некоторые исторические вопросы, например основание римских колоний (1, 14—15), римские провинции (II, 38—39), или дается характеристика отдельных личностей, очерки развития греческой и римской литературы. В труде Флора нет никаких отступлений.

Веллей и Флор дали различное освещение важнейших проблем и фактов римской истории. Они едины в своем осуждении гражданских войн, но Веллей не задумывается над их причинами и готов объяснять их одним лишь честолюбием римлян. Мотивируя выступление Тиберия Гракха против сената, Веллей указывает на его боязнь ответственности за заключение договора с Нуманцией и непомерное честолюбие. Флор добавляет к этому еще один существенный мотив — стремление к народному благу. Это придает событиям иной, более трагический оттенок и делает их объяснение более глубоким и правильным, хотя фактическая сторона изложена Веллеем обстоятельнее.

Насколько точен и пунктуален Веллей в хронологии, настолько артистически небрежен в ней Флор. В его «Эпитомах» нет точных датировок с переводом из одной хронологической системы в другую, 10 Заказ 2007 289

которые типичны для Беллея. Даже в подсчете длительности крупных исторических периодов Флор допускает грубые погрешности.

Беллей менее всего заботится об эффектности рассказа и броскости отдельных деталей. Он нанизывает одну фразу на другую, что подчас затрудняет их понимание, отвлекается от основного повествования, чтобы рассказать попутно о какой-нибудь мелочи.

Для Флора риторический эффект превыше всего. Ради него он трижды готов отречься от истины, отсюда частые анахронизмы и ошибки. Рассказывая о войне с аллоброгами в конце II в. до н. э. И победе римлян, он не удерживается от эффектного описания боевых слонов, не уступающих варварам в свирепости. Использование римлянами слонов в боевых операциях против горных кельтских племен во II в. до н. э. не известно никому из авторов, оставивших более детальное описание войны с аллоброгами. Но слоны в связи с аллоброгами упоминаются у Ливия, когда речь идет о походе на Рим Ганнибала в 219 г. до н. э. Флор с наивной непосредственностью отдает слонов Ганнибала римлянам, чтобы сделать более эффектной их победу.

Сопоставление трудов Флора и Беллея Патеркула показывает, что это труды различного типа. Как исторический источник, произведение Беллея ценнее труда Флора, но последний отличается более оригинальным построением и более яркой художественной формой.

Б условиях упадка общей исторической культуры в эпоху средневековья ясность изложения и совершенство формы дали Флору огромное преимущество перед Беллеем Патеркулом. Беллея никто не читал. Труд его дошел до первого издателя в начале XVI в. в виде единственной рукописи, к тому же вскоре утерянной. Первое печатное издание Беллея в 1520 г. заменило всю рукописную традицию.

Иной была судьба труда Флора. Его, бесспорно, знал и ценил один из лучших античных историков, автор монументальной «Римской истории» Аппиан из Александрии. Можно говорить не только о совпадении структур произведений этих авторов, принадлежавших к одному поколению римских интеллектуалов, но и о близости исторических концепций и мировоззрения. Так же, как Флор, Аппиан различает: «гражданские войны» И «мятежи». «Гражданские войны» (лоМ^ої Ef!В III в. влияние Флора прослеживается и в «Памятной книжице» Л. Ампелия. Ампелий использует ту же схему деления междоусобиц на «гражданские войны» И «мятежи». Близость Ампелия к Флору, замеченная уже открывателем единственной рукописи «Памятной книжицы», явилась основанием для неоднократного объединения их трудов в одном томе. В IV в. труд Флора стал источником бревиария, написанного одним из царедворцев императора Валента Руфом Фестом (или Секстом Руфом Фестом) , доведенного до З69 г. Так же, как Флор, Фест освещает историю территориального расширения римской державы и возникновения римских провинций. Имеются и текстуальные совпадения. Влияние взглядов Флора на роль фортуны в возвышении империи и ее правителей ощущается и в труде биографического характера — Scriptores historiae Augustae (IV в.). Во введении к биографиям предшественников Диоклетиана на императорском троне Аврелия Кара, Аврелия Карина и Нумерия используются не только мысли Флора, но и его фразеология (ХХХ, 1 — 2). Но применение возвышенного стиля к ничтожным носителям императорской власти, подчас вымышленным персонажам, граничит с пародией.

Флора усердно читали христианские писатели Минуций Феликс (III в.) и Иероним (IV в.), заимствуя у него интересующие их факты римской истории . Августин, осуждая историков, «не столько повествующих о войнах Рима, сколько восхваляющих империю» (CD, 111, 19), по всей видимости, имел в виду Флора зд. Флор, наряду с Ливием, Тацитом, Светонием и другими историками, послужил источником для Орозия . О значительной популярности Флора в средние века свидетель-ствуют многочисленные ссылки на него и большое количество списков его труда. С сочинением Флора был знаком готский историк Иордан (VI в.), настолько широко за ним следовавший, что издатели Флора, начиная с О. Яна, пользуются рукописями «De summa temporum... » Иордана для восстановления текста Флора . Труд Флора был ис-точником для хроники всеобщей истории византийского летописца VI в. Иоанна Малалы, как об этом свидетельствует почтительная ссылка того на «достойного и мудрого Флора, автора эпитом Ливия» 41, и близость содержания 87—209-й глав хроники и труда Флора. Поскольку принято считать, что Малала не знал латыни, высказано предположение, что сочинение Флора наряду с трудами Светония и других римских историков было распространено на греческом Востоке в переводе с латинского оригинала .

Автор начала IX в. Эйнгард в панегирической биографии Карла Великого называет среди своих информаторов наряду со Светонием и другими древними историками также и Флора 44. «Эпитомы», судя по ссылкам, использовал и епископ Фрекульф, составивший в ЗО-х гг. IX в. свою универсальную хронику 45. Зависимость от Флора обнаруживают также хроники Гвидо из Пизы, Рахевина из Фрей- зинга, Иоанна из Солсбери 46.

К эпохе Каролингов относятся две древнейшие из дошедших до нас рукописей Флора. Началом IX в. датируется кодекс Bambergensis (сокращенно В). Текст сочинения в нем, в отличие от других рукописей, группируется в две, а не в четыре или пять книг. Это деление принимается большинством современных исследователей, поскольку оно отвечает намерению автора рассказать отдельно о внешних и гражданских войнах. Другая особенность В — наличие списков глав в начале каждой книги. Текст В заканчивается на 11, ЗЗ, 60, т. е. отсутствует последняя, З4-я глава 11 книги («Мир с Парфией и обожествление Августа»). В — это единственная рукопись, дающая центральную часть 18-й главы 11 книги (2—6) — войну против Секста Помпея. Она имеет многочисленные пропуски, которые не совпадают с пропусками в других рукописях, но в то же время заполняет многие лакуны других рукописей и содержит меньше ошибок переписчика.

К IX же веку, но к его середине или концу, относится пергаментная рукопись, которую принято называть Nazarianus (сокращенно N) , поскольку она хранилась в монастыре Блаженного Назария в Лорше. В N имеются некоторые пробелы, отсутствующие в рукописях той же группы, но в целом она сохраняла текст в удовлетворительном состоянии и до открытия В служила основой всех изданий Флора. XI в. датируются рукописи Leidensis, Monacensis, Heidelbergcnsis. В XII—XIII вв., кроме указанных, в ходу было еще ll рукописных текстов Флора, что является свидетельством все возраставшей его популярности. В XIV—XV вв. к ним присоединилось еще свыше семидесяти рукописей. Всего в библиотеках Европы учтена 91 рукопись Флора, но дальнейшие поиски могут увеличить это число 47.

Флора высоко ценили в кругах гуманистов. С его трудом был хорошо знаком Франческо Петрарка. Он указывает в одном из писем: «Цветущая краткость Флора воодушевила меня на поиски наследия Тита Ливия» 48. В «Истории Цезаря» Петрарка не только ссылается на Флора как на источник, но и дает ему оценку . Две рукописи Флора, принадлежавшие великому итальянскому поэту и гуманисту, ныне находятся в Париже, куда они попали в 1449 г. Одна из них содержит пометки, сделанные рукою Петрарки, но незначительные. Высказано предположение, что Петрарка изучал Флора по рукописи, которая еще не обнаружена м.

В XIV—XV вв. Флора усердно читали и использовали и другие гуманисты, и уже тогда возник спор о личности автора «Эпитом». Доменико ди Бандино отождествил его с Юлием Флором, упомянутым Квинтилианом (Х, 3, 12—13), тогда как Коллучо Салютати — с Сенекой Старшим. Последнее мнение основывалось, по всей видимости, на «прологе», В котором Флор назван родственником Л. Ан- нея Сенеки и Л. Аннея Мелы, а также на замечании Лактанция о разделении Сенекой истории римского народа на возрасты .

Первое печатное издание Флора появилось в Париже без указания даты выхода и имени издателя. Новейшие исследования установили примерный год издания (1471) и имя издателя (Робер Гагиен) . В начале XVI в. труд Флора был издан в Вене (1511) и Кракове (1515). По всей видимости, и издание подготовил поэт Валентин ЭКК.

В оценках Флора французскими, нидерландскими, немецкими гуманистами звучит восхищение не только элегантностью его стиля, но и точностью и правдивостью Флора как историка. Юст Липсий ставил Флора выше Курция Руфа и других латинских авторов, видя в нем не пересказ Тита Ливия, а оригинальное сочинение по истории римского народа з. Французский гуманист Клавдий Сомез (Салмасий) во время пребывания в Гейдельберге издал Флора, снабдив книгу своей вступительной статьей и комментариями Яна Грутера . В основу издания Сомеза положен один из наиболее ценных кодексов — N, практически не использованный предшествующими издателями. Сомезу принадлежит ряд бесспорных исправлений в тексте Флора, принятых и в наши дни.

После издания Сомеза Флор становится в Евр°пе °дним из наиболее популярных древних авторов. Достаточно сказать, что лишь в Нидерландах с 1638 по 1674 г. вышло шесть изданий Флора. Во Франции и Германии в этот же период появилось по одному новому изданию. Французское издание было осуществлено А. Т. Фабри, дочерью гуманиста, обладавшей тонким филологическим чутьем.

Результаты критической работы над рукописями Флора издателей

и XVII вв. обобщены в утрехтском издании И. Гревия 55. Оно снабжено предисловием, в котором приводятся оценки «Эпитом» гуманистами — классиками филологии с далеко не лестными отзывами самого издателя о стиле Флора. Следуя как издатель за N, Гревий в примечаниях предлагает ряд смелых поправок перенесенных в последующие издания Флора.

Флор принадлежит к числу античных авторов, оказавших значительное влияние на развитие европейской историографии XV-

вв. Его труд послужил образцом для создания светских историй с новой, отличной от феодальных и династийных хроник проблематикой. Итальянские историки-гуманисты Л. Бруни, Ф. Гвиччар- дини, следуя за Флором, выделяли в истории итальянских государств внешние и внутренние (гражданские) войны. В работе «Флор в Польше» Я. Левандовский показал, что исторические труды польских гуманистов Длугоша, Мартина и Иохима Бельских, Мартина Кро- мера вобрали не только внешнюю форму сочинения Флора, но и его содержание . В XVII в. почти во всех странах Европы выходили сокращенныс истории европейских государств, носившие названия «Английский Флор», «Французский Флор», «Датский Флор», «Польский Излагая важнейшие факты национальной истории, авторы этих сочинений пользовались моральными и дидактическими сентенциями Флора и некоторыми элементами его исторической концепции.

Влияние Флора ощущается в трактате Ш. Монтескье «О причинах величия и упадка римлян» (1734). Монтескье принимает мысль Флора о роли завоеваний в развитии роскоши и других пороков, а также его оценку гражданских войн в Риме. В другом трактате — «О вкусе» Монтескье приводит ряд примеров из «Эпитом» Флора, чтобы показать достоинства его стиля S1. Высоко оценивал Флора как историка и стилиста крупный итальянский поэт Дж. Леопарди. В исследовании «Мысли О различных философских системах и словесности» он приводит отдельные места из «Зпитом» с обширными комментариями Л8. Сентенции Флора на темы морали, однако, представляются Леопарди недостаточно глубокими.

Как первое печатное издание Флора, так и издания XVI — первой половины XIX в., изобиловали лакунами и многочисленными ошибками, а также неправомерными поправками издателей в тексте. Первым научным изданием труда Флора считается выпущенное в 1852 г. О. Яном 59. Оно впервые использовало обнаруженную незадолго до того К. Лахманом в Бамбергской муниципальной библиотеке рукопись В. Два года спустя появилось издание Флора, подготовленное К. Хальмом . Оно содержит ряд поправок, внесенных филологами, друзьями издателя: Ветценбергером, Моммзеном, Шпенглером и др. О. Россбах, издание которого появилось в Той- бнеровской библиотеке в 1896 г., в основном следует за рукописью В, но использует также N и L. Им учтена критическая работа над текстом Флора за три столетия . Предпочтение издателями второй половины XIX в. рукописи В вызвало ответную реакцию филологов ХХ в. Первым подверг издание Россбаха резкой, не всегда обоснованной критике Е. Мальковати. Он упрекает своего предшественника в недостаточном знакомстве с рукописной традицией, констатирует ошибочность некоторых принятых им исправлений, восстанавливает ряд мест, отвергнутых Россбахом как поздние интерполяции и. Е. Мальковати подготовил свое издание Флора, которое наряду с вполне приемлемыми поправками содержит мало аргументированные исправления в традиционном чтении Флора 63. Тот же упрек, который был высказан Мальковати в адрес Россбаха, брошен П. Жалем в адрес Мальковати — недостаточное использование рукописной традиции . Сам П. Жаль использовал 25 рукописей, из них 9 впервые, а также обратил внимание на разночтения в рукописях, известных Мальковати. П. Жаль возвращается к делению текста Флора на две книги и предлагает ряд новых оригинальных чтений, основанных на параллелях из литературы эпохи Римской империи.

Популярности в новое время Флор в значительной мере обязан своему стилю. Петрарка, Леопарди и другие выдающиеся поэты считают его одним из лучших стилистов в латинской литературе. Поражает умение Флора несколькими строчками обрисовать положение дел, в двух-трех словах сказать об историческом деятеле. Таково, например, удивительное по экспрессии изображение Сер- торианской войны, в котором не опущено ничего существенного (II, 10), или введение к истории гражданской войны Цезаря и Помпея, где автору удалось на одной странице показать причины войны, ее масштабы, длительность, участников, последовательность этапов и конечный результат (11, 13, 1—7), или характеристика Спартака, самая краткая из имеющихся и в то же время уникальная по богатству биографических сведений (11, 8, 8).

Автор стремится избежать речевых штампов и найти свои выражения для передачи сути происходивших событий в лапидарной форме. В этом отношении показательно, что он опускает ряд поговорок, навязших у римлян в зубах. Мы не найдем у него alea jacta est, равно как и всего романтического эпизода перехода через Рубикон. Вместо знаменитого veni, vidi, vici стремительность победы Цезаря передастся образом молнии, которая в одно и то же мгновение «приходит, поражает, исчезает» (11, 13, 63). В то время как поэту Л. Аннею Лукану понадобилось пятнадцать тяжеловесных строк для передачи беседы Цезаря с перевозчиком (Phars., V, 578), Флор ограничивается четырьмя словами, сохраняющими интонацию живой речи: «Quid timеs? Caesarem vehis. Чего боишься? Везешь Цезаря» (II, 13, 38). О стремлении Флора избежать повторения одних и тех же слов свидетельствует то, что, говоря о триумфах Цезаря — галльском, египетском, понтийском,— он употребляет три разных слова: triumphus, laurus, сшггдоШ, 13, 89).

В ряде случаев Флор отходит от обычного в латинском языке порядка слов. Так, он восемь раз ставит слово amplius (более) между числительным и именем существительным, как это до него делал поэт Гораций (Epist., 1, 5, 5). В четырнадцати случаях он помещает имя действующего лица в конец фразы, чтобы сделать на нем логическое ударение. Вместо in media urbe (в центре города) он подчас говорит in urbe media (города в центре), вместо procul dubio (вне сомнения) dubio procul (сомнения вне). Вместо genitus Marte et Rhea Silvia (рожденный Марсом и Реей Сильвией) он говорит Marte genitus et Rhea Silvia (Марсом рожденный и Реей Сильвией) . Подсчитано, что инверсия такого рода встречается в 296 тексте Флора 282 раза . В ста случаях дополнение, выраженное родительным падежом, дается ранее подлежащего, например: tria Romani nоminis prodigia (1, 10, 3).

Ради краткости Флор опускает в предложении подлежащее, заставляя читателя догадываться, кто является субъектом действия. Чаще всего в пропусках подразумевается «римский народ», главный герой повествования. В других случаях опускаются слово «полководцы» И отдельные имена, которые упоминались в предшествующем рассказе.

Часто в предложении отсутствует сказуемое. В 272 случаях опускается глагол «быть», в 23 случаях — глаголы со смыслом «рождаться», «происходить». Вместо того чтобы сказать cuius ех filia Romulus natus est (от его дочери рожден Ромул), Флор говорит cuius ех filia Romulus (от его дочери Ромул). Опускаются также глаголы facere, agere, diccre.

Избегая однообразия в повествовании, Флор вводит в него риторические вопросы типа «Кто поверит?» и краткие авторские оценки — «О, позор!». В 22 случаях в тексте употреблена прямая речь.

Чтобы усилить напряжение действия и придать ему стремительность, Флор разбивает фразу на ряд коротких бессоюзных предложений типа приведенной выше в другой связи: «разбил колхов, пощадил Иберию, простил албанов» (1, 40, 28). Стремление быть изысканным порождает хиазм, синтаксический параллелизм, при котором во второй половине фразы члены предложения стоят в обратном порядке по схеме аЬ Ьа или по более сложной: аЬ аЬ аЬ Ьа Ьа Ьа.

Флор любит сравнивать войны с бурями, молниями, лесными пожарами, внезапно обрушивающимися снежными лавинами. Оценка этих сравнений зависит от читательского вкуса. Их высоко ценили гуманисты. В то же время тонкий знаток латинской литературы Э. Норден увидел в них непритязательные образцы цветистой африканской латыни 66. О вкусах не спорят, но все же обращает на себя внимание, что если в самом сравнении битв со стихиями нет ничего оригинального, то способ, с помощью которого они вводятся в повествование, позволяет скорее восхищаться художественным мастерством Флора, чем порицать излишества его СТИЛЯ. Категоричность и смелость суждений, порождаемая краткостью, смягчается с помощью таких ограничительных слов, как quasi, quidam. Подсчитано, что quasi встречается у Флора 125 раз. В ряде случаев проза Флора носит ритмический характер, заставляя вспомнить, что автор был не только историком, но и поэтом.

Та манера письма, типичным образцом которой является труд Флора, выработана риторическим образованием. Школы риторов, как это видно из тацитовского «Диалога об ораторах», имели влиятельных противников среди оппозиционной императорскому режиму знати, среди тех, кто относился с благоговением к Цицерону и видел в ораторском искусстве форму политической деятельности. Но императорская власть, узурпировавшая права римского народа, оказывала школам риторов покровительство, поскольку было ясно, что система обучения в них готовит послушных подданных, а не мятежных граждан. Риторы не учили мыслить. История, содержащая столь взрывоопасный для критического ума материал, использовалась ими для ученических упражнений на темы, весьма далекие от жизни и современности. Риторическое образование наложило отпечаток на все виды литературы и художественной деятельности, став знамением эпохи. Поэзия становилась риторикой, а проза, в том числе и историческая, приобретала поэтическую окраску. Наиболее характерной особенностью произведений, создаваемых в начале 11 в. выучениками риторических школ, была краткость.

Указанные особенности стиля и художественной манеры «Эпитом римской истории» создают значительные сложности их перевода. Чтобы заставить Флора заговорить на чуждом ему языке, требуется не только передать мысль в столь же лапидарной форме, но и сохранить речевые интонации, аллитерации, игру слов, а в некоторых случаях и рифмы. Способы и история преодоления этих трудностей делают переводы Флора интересной страницей в развитии европейской классической филологии.

Первые переводы Флора относятся к XVI—XVII вв., и это вообще одни из первых попыток дать новое звучание латинской речи. Немецкий перевод появился в 1536 г., итальянский — в 1546-м, французский —в 1580-м, английский —в 1618-м, польский — В 1б46-м, датский — в 1699-м.

Значительно позднее появился первый русский перевод, выполненный Львом Прохоровым . В целом это ценный источник для знакомства русского читателя рубежа XVIII — XIX вв. с римской историей в сравнительно полном ее объеме. Переводчик, больше, насколько нам известно, не пробовавший своих сил в работе с античными авторами, обладал сносными знаниями латинского языка и определенным литературным вкусом. Его перевод нельзя назвать буквальным и в то же время на него не подействовала характерная для эпохи тенденция к нивелировке иноязычных произведений и приспособлению их к собственным эстетическим требованиям.

Л. Прохоров стремится перенести Флора из латинской речевой стихии в русскую, сделать его понятным русскому читателю. Отсюда появление в переводе «кулачного бойца» вместо gladiator, «лобного места» вместо rostra, «роты» вместо cohors, «ратуши» вместо curia.

Подобный подход к передаче иноязычной исторической лексики может быть назван функциональным. Действительно, «лобное место» выполняло в Древней Руси функцию, в какой-то мере сходную с функцией ростр и более подходящего слова для замены латинского rostra в русской лексике нет. Но «лобное место» является далеко не точным эквивалентом римских ростр. Правда, лобное место занимало на Красной площади то же центральное положение, что и ростры на форуме, и так же служило для обращения к народу. Но римские ростры были символом гражданственности, чего никак нельзя сказать о лобном месте, и этот символ, как стремится показать Флор в соответствующей фразе, был попран в эпоху проскрипций, когда на рострах выставлялись головы проскрибиро- ванных. Для передачи сложной системы представлений и ассоциаций, связанных со словом rostra, переводчику остается одно — оставить слово без перевода. Но переводчики того времени — и не только русские — не видели такой возможности и, очевидно, исходили из низкого уровня знаний исторических реалий читателя или из нежелания засорять родной язык чужеземными словами.

В 1835 г. появился перевод Флора на немецкий язык В. Паля 6g. Это была шестая и к тому времени наиболее удачная попытка ознакомления немецких читателей с «Эпитомами». Естественно, что переводчик воспользовался опытом своих предшественников, изучил обширные комментарии к Флору на латинском языке. К тому же перевод появился в то время, когда как романтическая реакция на практику французского перевода эпохи классицизма развиваются тенденция к максимальной близости перевода к оригиналу и одновременно стремление передать своеобразие последнего средствами родного языка. Все это переводчик обозначает словом Geist (дух) и обвиняет своих предшественников в том, ЧТО они не передали «дух времени». Во многих случаях переводчик сохраняет колорит античной эпохи, оставляя латинские термины без перевода и объясняя их в комментариях. Здесь, однако, он непоследователен. Так, он постоянно дает немецкие названия рек — Рейн, Дунай, Мозель, Везер, вместо того чтобы сохранить латинскую терминологию . Стремясь приблизить Флора к немецкому читателю, Паль допускает ошибки, подобные тем, какие мы наблюдали. в переводе Л. Прохорова. Слово plebs он переводит словом Pobel, имеющим уничижительный оттенок — «чернь», хотя в оригинале этого оттенка нст. Gladiatores у него иногда Gladiatoren, но большей частью Fechter (фехтовальщики). Germani он передает словом Dеutsсhеп, хотя в немецком языке имеется соответствующее Gcrmanen. Перевод Паля имеет ряд чисто литературных достоинств: стремление передать краткость и энергичность языка Флора и, что не менее существенно, художественный образ, содержащийся в оригинале. Перевод Паля осуществлен с издания, не учитывавшего кодекс В, что свойственно всем переводам, появившимся до 1855 г. Поэтому использование его в наше время нецелесообразно.

Англоязычная литература обладает вполне удовлетворительным переводом Е. С. Форстера, основанным на издании О. Россбаха - Впрочем, переводчик часто не справляется с трудностями адекватной передачи точной и короткой фразы Флора и, чтобы исключить двоякое толкование, прибегает к описаниям.

Высокими литературными достоинствами отличается последний французский перевод, принадлежащий большому знатоку римской литературы и исследователю гражданских войн в Риме П. Жалю. Являясь не только переводчиком, но и издателем Флора, П. Жаль проникает в тайну фразы Флора и стремится передать ее ритмический рисунок. Заслуживает похвалы его стремление сохранить как сти-листические удачи Флора, так и неудачи, например повторение в одном предложении одних и тех же слов из-за неумения найти синоним. В то же время переводу П. Жаля присуща определенная модернизация, выразившаяся не только в передаче древних названий рек и городов в современном французском звучании, но и во введении в некоторых случаях современной политической терминологии.

В основу настоящего перевода положено тойбнеровское издание Россбаха, но мы знакомы и с более поздними изданиями Е. Маль- ковати и П. Жаля и прибегаем к ним в тех случаях, когда их чтение и трактовка спорных мест кажутся нам наиболее удачными.

Наш перевод сохраняет то же деление текста, которое принято О. Россбахом,— на книги, главы и параграфы. Перед началом каждой главы имеется цифра (или цифры), указывающие номера книг и глав в тех изданиях Флора, где принято деление на четыре книги. Переводы произведений античных авторов всегда сопровождаются комментариями. «Эпитомы» в них особенно нуждаются из-за стрем-ления Флора к максимальной краткости. В комментариях мы вос-станавливаем полные имена римских консулов и других должностныхлиц и политических деятелей прежде всего для того, чтобы избежать путаницы. Нашей целью было также выявить допущенные Флором ошибки и неточности, но также и реабилитировать его от обвинений в небрежности, если те были основаны на недостаточно глубоком проникновении в текст или на гиперкритической моде разных периодов развития классической филологии. В тех случаях, когда тот или иной сообщаемый Флором факт требует разъяснения, мы ссылаемся на его более полное изложение у других авторов. Мы не ставили своей целью фиксацию всех разночтений, которые имеются в рукописях Флора, и указываем на них лишь в тех случаях, когда требуется обосновать то или иное толкование текста.