КНИГА ШЕСТАЯ

Образование армии индепендентов. - Кромвель остается начальником. - Кампания 1645 г. - Опасения парламента. - Битва при Нэзби. - Парламент захватывает и обнародует частную переписку короля.

1646 гг.

Едва Эссекс и Манчестер успели подать в отставку, как Ферфакс оставил Лондон (3 апреля) и, основав в Виндзоре главную свою квартиру, немедленно приступил к соединению их армий в одно целое под своим начальством. Говорили, что эта важная операция встретит сильное противодействие. Кромвель, которого касался наравне с Ман честером и Эссексом билль о самоотречении, отвергал эти опасения, уверяя, что "его солдаты привыкли быть в походе или стоять на месте, сражаться или класть оружие - как прикажет парламент". Но обошлось, однако, без восстаний, особенно в Ридинге, где стояло пять пехотных полков Эссекса, и в графстве I ертфордском, где были расположены восемь эскадронов его же кавалерии, под начальством полковника Дольбьера (Dalbier). Присутствие Скиппона, на-значенного генерал-майором новой армии, его суровое, но симпатичное красноречие успокоило волнение в Ридинге (6 апреля). Но не так легко было усмирить солдат Даль- бьера; в Лондоне даже прошел слух, что они хотят идти к Оксфорду; по поводу чего желчный и вспыльчивый Сент- Джон писал к вождям партий Гертфордского графства, что на мятежников следует внезапно напасть вооруженной силой. Наконец, уступив убеждениям некоторых офицеров, уже по-лучивших отставку, и самого Эссекса, Дальбьер покорился и прибыл в главную квартиру.

В Оксфорде король и двор были исполнены надежд. После разрыва переговоров в Уксбридже, несмотря на блестящие известия из Шотландии, король чувствовал некоторое беспокойство. Мало заботясь о мире, он желал, однако, чтобы миролюбивая партия преобладала в Вестминстере; поражение ее заставило его на минуту призаду- маться. Тогда он решился расстаться с сыном своим Карлом, принцем Валлийским, пятнадцатилетним юношей, и отправить его, с титулом генералиссимуса, в западные графства - для того ли, чтобы дать этим, столь преданным ему графствам, вождя, способного еще более ожи-вить их привязанность, или чтобы разрознить опасности, угрожавшие королевской власти. Гайд и лорды Кэпль (Capel) и Кольпеппер должны были, по поручению короля, сопровождать принца и действовать его именем. Мысли короля были в это время до того печальны, что он часто разговаривал с Гайдом о том, что будет, если он сам попадется в руки мятежников, и поручил лорду Дигби выведать от него косвенным образом, решится ли он, в случае нужды, без приказаний и даже в противность явным приказаниям, увезти принца из Англии и проводить его на континент.

В конце апреля Ферфакс объявил, что через несколько дней он откроет кампанию. Кромвель прибыл в Виндзор поцеловать, как говорил он, руку генерала и подать ему свою отставку. Когда он вошел в кабинет, Ферфакс сказал ему: «Я только что получил от комитета двух коро-левств приказ, касающийся вас. Немедля ни минуты, возьмите несколько эскадронов и станьте на дороге из Оксфорда в Уорчестер, чтобы разорвать сообщения принца Роберта с королем»1. В тот же вечер Кромвель отправился в путь и в течение пяти суток, прежде чем успел выступить какой-либо другой корпус новой армии, разбил роялистов в трех сражениях2, занял мес течко Бле- чингтон (24 апреля) и уведомил палаты о своих успехах3. «Кто доставит мне этого Кромвеля, живого или мертвого?» - вскричал король, между тем4 как в Лондоне поздравляли друг друга с тем, что Кромвель еще не подал в отставку.

Не прошло недели, как парламент уже решил не давать ему отставки. Кампания началась (30 апреля). Карл выступил из Оксфорда (7 мая), соединился с принцем Робертом и быстро подвигался к северу, с целью заставить снять осаду Честера или чтобы вступить в сражение ; шотландской армией и на этой стороне возвратить свои прежние выгоды.

(6 мая), и в это время один Кромвель был в состоянии следить за движениями короля. Он получил повеление продолжать службу, несмотря на билль, еще в течение сорока дней (10 мая) . Сэр Уилльям Брертон, сэр Томас Мидльтон и сэр Джон Прейс (Price), люди известные своими военными заслугами и члены нижней палаты, получили подобное же повеление , может быть, по той же причине, или чтобы показать, что исключение делается не для одного Кромвеля.

Ферфакс поспешно воротился; король продолжал свой поход к северу. В Лондоне, неизвестно почему, опасения несколько утихли. Армия роялистов не прикрывала уже Оксфорда, бывшего постоянным театром войны в центре королевства. Парламенту казалось, что у него есть на-. дежные связи в этом городе, и Ферфаксу приказано было обложить его . Если бы он им завладел, успех был бы громадный. В случае продолжительной осады он имел полную возможность подавать оттуда немедленную помощь всем местам, которым мог угрожать король. Кромвель соединился с ним перед Оксфордом.

Едва последовало это соединение, как в Лондоне снова начались тревоги, и гораздо с большей силой, чем прежде. Ежедневно приходили дурные вести с севера; шотландская армия, вместо того чтобы идти навстречу королю и удержать его или сразиться с ним, отступила к границам Шотландии. Одни говорили, что это сделано ею по необходимости и с целью поставить себя в возможность противодействовать быстрым успехам Монтроза в этом королевстве; другие же приписывали это недовольству, происходившему от того, что палаты не соглашаются нести на себе иго пресвитериан и иноземцев . Как бы то ни было, но, по милости этого отступления, королю не было надобности даже подходить к стенам Честера, чтобы освободить его от блокады. Успокоившись насчет этого места, которое обеспечивало ему сношения с Ирландией, он двинулся на восток к соединенным графствам, служившим доселе оградой и опорным пунктом для парламента.

Скоро более вопиющие опасности заставали отозвать его. Через восемь дней после его выступления узнали, что король взял штурмом богатый город Лейчестер (1 июня), а на западе Таунтон, освобожденный отрядом ферфаксовой армии, снова находится в тесной осаде3. Это поразило всех; пресвитериане торжествовали. "Вот, - говорили они, - плоды этого преобразования, о котором так много кричали. С тех пор, как оно сделано, что мы видим? - одни промахи да неудачи. Король в один день отнимает у нас самые лучшие крепости, а ваш генерал стоит перед Оксфордом, вероятно, в ожидании, что придворные дамы испугаются и отворят ему ворота"4. Вместо ответа верхней палате было представлено прошение муниципального совета (5 июня)5; все зло приписывалось бездействию шотландцев, промедлению в наборе армии и притязанию палат распоряжаться издали военными действиями; в заключение, требовалось: предоставить генералу

более свободы, шотландцам сделать более серьезные внушения, Кромвелю Еручить прежнюю команду в армии. В то же время (5 июня) Ферфакс получил приказание снять осаду Оксфорда, отыскать короля и сразиться с ним во что бы то ни стало. Выступая в поход, он писал палатам, прося также, со своей стороны, чтобы ему прислали Кромвеля, необходимого, по словам его, для командования кавалерией; шестнадцать полковников подписали письмо . Лорды медлили с ответом; но нижняя палата не заставила ждать себя ни минуты, и данное ею согласие было сочтено достаточным. Ферфакс тотчас же уведомил Кромвеля (11 июня) . Все отряды войска шли усиленным маршем, и 12 июня несколько парламентских рейтаров, высланных для рекогносцировки, несколько на запад от Нортгэмпто- на, столкнулись с отрядом королевской армии.

Король был далек от мысли о близости неприятелей.

Войска встретились на следующее утро (14 июня 1645) на равнине Нэзби (Naseby), на северо-запад от Нортэмптона. С рассветом королевская армия расположилась в боевом порядке на небольшом возвышении, представлявшем выгодную позицию. Лазутчики, посланные для собрания сведений о парламентских войсках, возвратились через два часа с известием, что неприятельской армии не видно. Нетерпеливый Роберт с несколькими эскадронами отправился на поиски. У словлено было, что королевская армия будет оставаться неподвижной до его возвращения. Не-успел он сделать полмили, как показался неприятельский авангард, шедший навстречу кавалерам. В пылу горячности принцу показалось, что неприятель ретируется, и он продолжал наступать, известив короля, чтобы тот как можно скорее поспешил соединиться с ним, чтобы не дать уйти неприятелю. В десятом часу прибыли роялисты, несколько утомленные усиленным переходом, и

Роберт, командуй кавалерией правого фланга, стремительно напал на левое крыло парламентской армии, бывшее под предводительством Эйртона, впоследствии зятя Кромвеля (15 января 1647). Почти в то же время Кромвель, эскадрон которого стоял на правом крыле, напал на левое крыло королевской армии, составленной из кавалеров северных графств под начальством Мармадиука Лангдэля (Marmaduke Langdale). Спустя несколько минут введены были в дело обе пехоты, составлявшие центр, из которых одной предводительствовали Ферфакс и Скип- пон, а другой сам король. Еще не было дела, которое бы так быстро сделалось общим и где бы сражались с таким ожесточением. Силы противников были почти равны; военным кликом кавалеров, упоенных самоуверенностью, было: "Королева Мария"; парламентские солдаты, крепкие в вере, шли возглашая: "С нами Бог!" Первый натиск принца Роберта был, по обыкновению, удачен. После жаркой свалки эскадроны Эйртона были разорваны и сам Эйртон, раненный в ногу копьем, с разбитым плечом попал было в руки кавалеров. Но между тем как Роберт, более и более увлекаясь, преследовал неприятеля до самых обозов, хорошо защищенных артиллеристами, и, подстрекаемый надеждою добычи, терял время в нападениях на эти обозы, Кромвель, владея самим собою и другими, как при Марстон-Муре, прорвал эскадроны Лангдэля и, предоставив двоим из своих офицеров препятствовать их соединению, поспешил возвратиться на поле сражения, где дрались обе пехоты. Здесь происходила самая жаркая и кровопролитная битва. Парламентские войска, атакованные лично королем, сначала не выдержали натиска и пришли Б величайшее расстройство. Скиппок был опасно ранен; Ферфакс убеждал его удалиться. "Нет, - сказал он, - пока хоть один человек держится, я останусь здесь", - и отдал приказание своему резерву выступать вперед. Сабельным ударом сшибло каску с Ферфакса, Чарльз Дойли (Charles Doyley), полковник его гварДии, видя, что он носится по полю сражения с открытой головой, предложил ему свою каску. "Не нужно, Чарльз, я и без нее обойдусь", - сказал Ферфакс и, указывая на отряд королевской пехоты, которого никакими усилиями не могли одолеть, спросил: "Так эти молодцы неприступны? Вы пробовали их?" - 'Два раза, генерал, но все безуспешно". - "Хорошо! Бейте же их в голову, я в хвост, и мы сойдемся на середине". И они действительно сошлись, разор вс: неприятельские ряды. Ферфакс собственноручно убил знаменосца и передал знамя одному из своих; тот стал хвастаться этим, как подвигом своей личной храбрости. Доили, заметив это, рассердился. "Оставьте его, - сказал Ферфакс, проходя мимо, - у меня довольно славы, и я охотно дарю ему эту честь". В свою очередь, роялисты уже отступали на всех пунктах, когда явился Кромвель со своими победоносными эскадронами. Тогда ко-роль, с отчаянием в душе, стал во главе полка гвардии, единственного резерва, который у него оставался, и готовился атаковать этого нового врага. Уже был отдан приказ и полк двинулся, как граф Кэрнварт (Camewarth), шотландец, скакавший подле короля, схватив лошадь его под уздцы, закричал с проклятием: "Вы хотите, чтобы вас убили!" - и быстро повернул ее вправо. Ближайшие к королю кавалеры безотчетно сделали то же, за ними прочие, и в одно мгновение весь полк обратил тыл к неприятелю. Изумление сменилось ужасом; все рассеялось по равнине: одни обратились в бегство, другие бросились вслед, чтобы удержать бегущих. Напрасно Карл, находившийся в толпе офицеров, кричал им: "Стой! стой!". Смятение уменьшилось только при виде принца Роберта, возвращавшегося, наконец, на поле битвы со своими эскадронами. Тогда образовался около короля довольно значительный корпус, но это был корпус нестройный, состоявший из кавалеров измученных, смущенных, упавших духом. Со шпагою в руках, со сверкающим взором, с отчаянием, выражавшимся во всех чертах лица, Карл дважды кидался вперед, крича изо всех сил: "Господа! Еще один удар - и день наш!" Никто не трогался с места: пехота, теснимая со всех сторон, была совершенно разбита и большая часть ее была в плену. Надо было спасаться бегством, и король с двумя тысячами всадников бросился по направлению к Лейчестеру, оставив в руках парламента артиллерию, военные припасы, более ста знамен, свое собственное знамя, пять тысяч пленных и все свои кабинетные бумаги .

Победа превзошла самые смелые ожидания. Ферфакс спешил уведомить обо всем палаты, сохраняя в письме спокойный и простой тон, без всяких политических намеков и советов. Кромвель тоже писал, но к одной нижней палате, так как он от нее одной получил свое назначение. Письмо его оканчивалось такими словами: "Во всем этом виден перст Божий; ему одному нераздельно принадлежит победа. Генерал служил вам верно и честно. Все относит он к воле Бсжией и скорее умрет, чем припишет что- нибудь лично себе, - вот высшая похвала, которую я .могу воздать ему ! Но что касается до храбрости, то ему можно приписать в этом деле все, что только возможно для человека. Добрые люди (он разумел под этим энтузиастов- индепендентов) служили вам верно; они исполнены доверия. Богом умоляю вас не ронять их дух. Желаю, чтобы эта битва породила смирение и благодарность в сердце всех, кто имеет в ней какую-нибудь долю. Желаю, чтобы тот, кто жертвует своей жизнью для спасения родины, мог положиться на Бога относительно свободы своей совести и на вас относительно той свободы, во имя которой он сражается *.

Некоторые обиделись, что подчиненный генерала, слуга парламента, как они говорили, берет на себя раздавать им таким тоном похвалы и советы; но их неудоволь-ствие было заглушено всеобщим восторгом, и в день получения его письма в Лондоне сами лорды подали мнение продолжить его командование еще на три месяца (16 июня)1.

В то же время они единогласно решили, что должно воспользоваться победою и сделать королю благоразумные предложения2; шотландские комиссары высказали то же желание3; но победители были далеко не таких мыслей. Вместо ответа, нижняя палата потребовала (30 июня) со- звания всех граждан в Гильдгалле, чтобы выслушать чтение бумаг, найденных в королевском обозе, особенно его писем к королеве, и лично убедиться, насколько можно впредь иметь доверия к переговорам. Ферфакс не решался вскрыть бумаг, но Кромвель и Эйртон поспешили рассеять его сомнения, а палата и не думала разделять их. Они были прочитаны (3 июля)4 при огромном стечении народа и произвели на всех страшное впечатление. Очевидно было, что король никогда не хотел мира; что ни одна уступка не была в его глазах решительной, ни одно обвинение - обязательным; что, в сущности, он рассчитывал только на силу и никогда не оставлял притязаний на неограниченную власть; наконец, что, несмотря на все свои торжественные, тысячу раз повторяемые уверения, он обращался к королю французскому, к герцогу лотарингскому, ко всем государям европейским, не задумываясь ввести в королевство чужих солдат. Самое название "парламента", которое эн недавно дал палатам, чтобы сделать возможными ук- сбриджские конференции, было, с его стороны, чистым эбманом, потому что, давши его, он секретно протестовал зронив своего официального действия и'приказал занести свой протест в протоколы государственного совета в

Pari. Hist. Т.ІП. - col. 374.'

20 июня. Там же, col. 375.

28 ИЮЛЯ, Там же, СОІ. 389,

Pari. Hist. Т.ІП. - coi. 377. - Mav. Hist, tlu Long Pari, Т.П. -

:.зіо-зі2.

Оксфорде . Всех граждан допускали убеждаться собственными глазами, что письма были писаны рукою короля , и парламент, после собрания в Гильдгалле, велел их напечатать и издать .

Негодование всюду было одинаковое, и поборники мира должны были замолчать. Напрасно некоторые пытались восстать против обнародования писем, которое они называли наглым нарушением семейных тайн. Они спрашивали: можно ли еще верить в добросовестность этого издания? Разве нельзя Предположить, что многие письма искажены, другие исключены вовсе . Они намекали, что и в палатах "иные" действовали не с большей искренностью и также не хотели мира; но никакие объяснения, никакие оправдания не принимаются народом, когда он узнает, что его хотели обмануть. Притом, хотя бы все это и было справедливо, все же вероломство короля было очевидно; а для заключения мира необходимо было иметь возможность положиться на него. С тех пор уже ни о чем не го- ворилй, как только о войне; спешили с набором войска, со взносом налогов, с продажей имущества осужденных; все корпуса получили жалованье, все значительные крепости снабжены были военными припасами . Шотландцы согласились наконец двинуться внутрь королевства , и Ферфакс, которому таким образом не оставалось даже преследовать никаких беглецов, не замедлил выступить в ПОХОД (26 июня 1645), чтобы возобновить экспедицию в западные графства, от которой его отвлекла осада Оксфорда .

Все изменилось в этих графствах, бывших доселе оплотом королевского дела, не потому, чтобы народное мнение склонилось на сторону парламента, но оно уже пере-стало держаться и на стороне короля. У него еще было там несколько корпусов и почти все крепости; но войну вели у?ке не прежние люди, рассудительные, пользовавшиеся уважением, популярностью, как, например, маркиз Гертфорд, сэр Бевиль Гринвиль (Bevil Greenville), Гоп- тон, Тривэнньйон (Trevannion), Слэннинг (Slanning), бескорыстные приверженцы короны: одни умерли, другие бросили службу или были удалены по проискам двора и принесены в жертву малодушием короля. На их место заступили Два интригана: лорд Горинг и сэр Ричард Гринвиль: один самый развратный, другой самый алчный из кавалеров. Никакое убеждение, никакое чувство не привязывало их к королевскому делу. Сражаясь за него, они имели в виду удовлетворение своим алчным страстям, уничтожение своих врагов, личную месть, удовольствия, обогащение. Горинг был храбр, любим своими солдатами; на поле битвы в нем не было недостатка в способностях и энергии, но ничто не могло сравниться с его беспечностью, с возмутительной наглостью его поведения и речей. Даже опасно было положиться на его честь: раз он уже изменил королю , лотам парламенту и казался всегда готовым на новую измену . Сэр Ричард Гринвиль, хотя не столь безнравственный и более влиятельный на местное дворянство, был человек жестокий, жадный, и если не сомнительной храбрости, то по крайней мере, и не очень отважный. Все время проводил он в сборе контрибуций для войск, которых не формировал, или для предприятий, которых даже и не начинал. Вместе с начальниками изменилась и армия: ее уже не составляли люди, ратовавшие за свои привязанности и интересы: это не была партия - легкомысленная, но, по крайней мере, прямодушная - вольнолюбивая, но преданная; это был сброд негодяев, совершенно равнодушных даже к своему делу, которые день и ночь предавались самым вопиющим беспорядкам и своими пороками приводили в негодование страну, разоренную их грабительством. Принц Валлийский или, вернее, его совет, поставленный в необходимость употреблять подобных людей, истощался в напрасных усилиях удовлетворить или обуздать их, то защищая от них народ, то призывая его под их знамена .

Но народ уже не отвечал на эти призывы; вскоре он пошел дальше. Поселяне тысячами стали соединяться между собою под именем клобменов_ (clubmen) и ходить с оружием по всей местности. Они не имели намерения пристать к той или другой партии н не объявляли себя сторонниками парламента; им хотелось только отклонить от своих сел и полей опустошение войны, и они нападали на всякого, кто подавал им повод бояться себя, не заботясь о том, кто он. Уже в предшествовавшем году в графствах Уорчестер и Дорсет образовалось несколько таких шаек, возбужденных неистовствами принца Роберта. В марте 1645 г. эти клобмены в западных графствах представляли постоянный, правильно организованный союз, поддерживаемый и даже руководимый дворянами, из которых иные служили в королевской армии. Этот союз неусыпно заботился об охранении имущества, личной безопасности, о восстановлении порядка и мира. Кло6мены вступали в переговоры с войсками и гарнизонами обеих партий, брали на себя доставление им съестных припасов, с условием, чтобы они ничего не отнимали вооруженной рукой; иногда даже не давали им драться и на своих деревенских знаменах написали слова:

If you offer to plunder our cattle,

Be assur'd we will give you battle .

Коль нашу грабить станете скотинку,

То знайте, что и мы возьмемся за дубинку.

Пока роялисты преобладали на западе, клобмены восставали против них вместе с парламентскими войсками, к которым, казалось, они не прочь были пристать. То они грозили пожаром всякому, кто откажется от союза с ними для истребления кавалеров , то приглашали Мэсси (Massey), командовавшего именем парламента в графстве Уорстер, идти с ними осаждать Гирфорд, откуда кавалеры беспокоили страну . 2 июня в Уэлльзе (Wells) шесть тысяч клобменов подали жалобу принцу Валлийскому на грабительства Горинга и, несмотря на приказание принца, не хотели разойтись . В начале июля Ферфакс победителем прибыл на запад, и устрашенные кавалеры перестали безнаказанно опустошать села; клобмены тотчас же обратились против Ферфакса и его солдат . Но у Ферфакса было хорошее войско, достаточно обеспеченное относительно жалованья и продовольствия, войско, в котором энтузиазм и дисциплина взаимно поддерживали друг друга. Он обошелся с клобменами кротко, вступил в переговоры с ними, несколько раз лично присутствовал на их сходках, обещал им мир и деятельно продолжал вести войну. В несколько дней кампания была решена, Горинг, застигнутый врасплох, был разбит (10 июля 1645) при Лэнг по рте, в графстве Сомерсет. Остатки войска его разбрелись куда попало. Сэр Ричард Гринвиль отослал принцу Валлийскому свой фельдмаршальский патент, нагло жалуясь, что его заставили вести войну за свой счет . Через три недели по прибытии Ферфакса, роялисты, которые недавно еще как властелины обходили запад, были теперь почти все заперты в крепостях, которые Ферфакс намеревался осаждать.

Между тем все с правій вал и, что же делает король? Где он? Многие ничего не знали об этом. После поражения при Нэзби он перебегал из города в город, останавливаясь только на несколько часов для отдыха и направляясь то к северу, то к западу для соединения с Монтро- зом или Горингом, смотря по тому, что ему подсказывали страх или надежда. Прибыв в Гирфорд, он, наконец, решился идти в Валлис, где надеялся набрать сколько- нибудь пехоты. Послал принца Роберта в Бристоль, сам. же отправился в замок Раглэнд к маркизу Уорстеру, главе католической партии, одному из богатейших вельмож Англии. Тайные намерения, осуществлению которых могли содействовать одни католики, объясняли это предпочтение. В продолжение трех лет маркиз доказывал королю постоянную преданность: он ссудил его 100 ООО фунтами стерлингов, сформировал за свой счет два корпуса под предводительством сына своего, лорда Герберта, графа Глеморганского, и, невзирая на свои преклонные лета и недуги, сам командовал в своем замке сильным гарнизоном. Он принял короля с почтительной пышностью, созвал окрестное дворянство, забавлял его охотою, празднествами, почетом и удовольствиями, напоминавшими двор. Король-беглец вздохнул на минуту, как бы возвращенный в свое естественное положение, и, забыв о своих несчастьях, о своих опасностях, о своем государстве, более

пятнадцати дней беспечно предавался наслаждениям, со-

1

единенным с королевским саном .

Наконец, слухи о неудачах на западе пробудили его из этого апатического самообольщения. В то же время он -.узнал, что на севере шотландцы взяли Карлейль (28 июня) и идут на юг, чтобы. осаждать Гирфорд. Он оставил Раглэнд и пошел на помощь Горингу; но едва достиг берегов Саверны, как уже его* смутило плохое состояние но- вонабранного войска, раздоры между офицерами и тысячи других непредвиденных затруднений, и он снова возвратился в Валлис. Находясь в Кардиффе и не зная на что решиться, он получает письмо, писанное Робертом к графу Ричмонду, с тем, чтобы тот показал его королю. Принц считал все потерянным и советовал во что бы то ни стало заключить мир. Но когда угрожала, опасность чести Карла, он находил в себе ту энергию, которой у него недоставало в других случаях. Он тотчас же отвечав своему племяннику (от 3 августа): "Если бы я вел войну не в защиту своей религии, короны и друзей своих, вы были бы вполне правы. Как государственный человек, как солдат, я согласен, что одна погибель моя вероятна; но как христианин я должен сказать вам, что Бог не попустит торжествовать мятежникам и погубить его святое дело. Каким бы наказанием ему ни благоугодно было испытать меня, ничто не заставит меня раскаяться, а тем более отступиться от этой борьбы. Без всяких обиняков предупреждаю друзей моих: кто теперь остается со мною, тот должен иметь в виду и решиться или умереть за правое дело, или, что еще хуже, жить, поддер?кивая его, хотя Р самом жалком положении, в какое только могут поставить его дерзкие мятежники. Ради Бога, не будем обольщаться пустыми химерами. Верьте мне: одна мысль, что вы желаете вступить в переговоры, ускорит мою погибель' . Чтобы ободрить свою упавшую духом партию, он призвал на помощь все свое мужество и немедленно оставил Валлис. Незамеченный шотландской армией, стоявшей лагерем уже под стенами Гирфорда, он быстро прошел графства Шроп, Стаффорд, Дерби, Ноттингэм и, прибыв в графство Иорк, созвал в Донкастере всех верных ему кавалеров северной части, дабы убедить их идти с ним на соединение с Монтрозом, верным, как они, и до сих пор все еще победоносным .

Кавалеры поспешно стали собираться на этот призыв. Присутствие короля, так долго гостившего у них, возбудило в графстве живой энтузиазм. Стали говорить о формировании целого корпуса инфантерии; незадолго перед тем принуждены были сдаться, за недостатком провианта, две крепости, Понтефракт и Скарборо (Scarborough); солдаты гарнизонов были свободны; в течение трех дней около трех тысяч человек явилось к королю с предложением услуг, обещаясь в двадцать четыре часа быть гото-выми к походу по первому приказанию. Оставалось только дождаться письма от Монтроза, чтобы знать, отыскивать ли его в Шотландии или назначить ему сборный пункт в Англии. Вдруг получают известие, что Давид

Лесли (Lesley) с шотландской кавалерией оставил осаду I ирфорда и находится уже в Ротергаме (Rotherham), в четырех лье от Донкэстера, повсюду отыскивая короля. Поражение при Нэзби безвозвратно расстроило воображение роялистов; их мужество уже не могло устоять против приближения опасности. Многие оставили Донкэстер; вновь туда никто не шел. По мнению людей самых отважных, попытка соединиться с Монтрозом была теперь уже невозможна, надо было думать только о спасении короля. Он удалился в сопровождении 1500 всадников, беспрепятственно проехал через центральную часть королевства, даже разбил дорогою несколько парламентских отрядов и снова вступил в Оксфорд 29 августа, не зная, что ему делать с этим малым остатком сил .

Он находился там два дня, когда к нему пришло известие о новых блистательных успехах Монтроза в Шотландии. ^'же дело короля торжествовало не в одних се-верных областях и между горцами: Монтроз зашел на юг, в низменные области, и 15 августа, при Кильснте (Kilsyth), невдалеке от развалин большой римской стены, одержал седьмую и блистательную из своих побед над ковенантерами, под начальством Бэльи (Baillie). Неприятельская армия была уничтожена; все собственные города: Босуэль (Bothwell), Глазго (Glasgow) и даже Эдинбург отворили ворота победителю; все роялисты, заключенные в темницы шотландским парламентом, были освобождены. Люди робкие, как маркиз Дуглас, графы Ан- нендэль и Линлитго (Linlithgow), лорды Ситон (Seaton), Друммонд (Drummond), Эрскайн (Erskine), Керниджи (Carnegie) проч., выжидавшие успеха, чтобы явно пристать к той или другой стороне, спешили теперь опередить друг друга, боясь опоздать. Парламентские вожди бежали со всех сторон одни в Англию, другие в Ирландию . Наконец, кавалерия шотландской армии, осаждав-

ЧАСТЬ I. КНИГА ШЕСТАЯ

шая Гирфорд, была поспешно отозвана, под начальством Давида Лесли на помощь отечеству. Некоторые даже говорили, что когда Лесли показался недавно в окрестностях Донкэстера, он вовсе не думал сражаться с королем, а шел в Шотландию, и страх был совершенно напрасный .

Оживленный этими славными вестями, Карл тотчас же выступил из Оксфорда (31 августа) против шотландской армии с тем, чтобы, пользуясь ее ослаблением, принудить ее, по крайней мере, снять осаду с Гирфорда. Проходя мимо Раглзнда, он был извещен, что Ферфакс обложил Бристоль, самое важное из всех его владений на западе; но этот пункт был хорошо укреплен, принц Роберт защищал его с сильным гарнизоном и обещал держаться в нем четыре месяца: поэтому король не беспокоился на этот счет. Еще за день пути до Гирфорда он узнал, что шотландцы, услышав о его приближении, сняли осаду и быстро отступили к северу. Его убеждали преследовать их: усталые, испуганные, они в беспорядке проходили страну, им неприязне иную; может быть, стоило только сделать на них малейшее нападение, чтобы уничтожить их совершенно. Но Карл сам был утомлен чрезвычайной деятельностью, превосходившей его,силы. "Надобно, - говорил он, - идти выручать Бристоль" и, в ожидании нескольких полков, которые с этой целью вызывались из западной части, он воротился в замок Раглэнд: влекло ли его туда очарование тамошней жизни, или он считал необходимым заняться с маркизом Уорстером тем важным и таинственным делом, которое они вели сообща .

Лишь только он приехал туда, как получил самое неожиданное известие: принц Роберт сдал Бристоль (1) сен-тября 1645)\ при первом приступе, почти без сопротивления, не имея недостатка ни в чем: ни в оружии, ни в припасах, ни в войске. Карл был потрясен: это было решительным ударом его делу на западе, самой горькой ошибкой в расчете. Он написал принцу (14 сентября 1645, из Гирфор- да): "Племянник! Потеря Бристоля для меня - жестокий удар; но, сдавая эту крепость, вы сделали это так, что я не знаю, что и сказать. Что надобно делать, когда человек, столь близкий по крови и дружбе, решается на такой низкий поступок? (я употребляю самое мягкое выражение) поступок такой... Я должен бы сказать о нем так много, что я молчу. Вспомните, 12 августа вы мне писали, что если не будет в Бристоле возмущения, вы удержитесь в нем четыре месяца. Продержались ли вы хоть четыре дня? Была ли там хоть тень возмущения? Спешу кончить. Я желаю, чтобы вы отправились искать средств существования где-нибудь за морем-, пока Богу не угодно будет решить мою участь. При сем препровождаю вам и паспорт. Молю Бога, чтобы он дал вам почувствовать ваше положение и внушил средства возвратить то, что вы потеряли, Победа, клянусь вам, не могла бы принести мне такого удовольствия, как хорошее основание не краснеть, уверяя вас, что я остаюсь вашим любящим дядей и верным другом. Король Карл" .

В этот же день он писал в Оксфорд , куда удалился принц, приказ лордам министрам потребовать от него назад его патент, наблюдать за его поступками, отрешить полковника Уильяма Лег га, оксфордского губернатора, с которым Роберт был особенно дружен; наконец, приказал арестовать полковника и даже самого принца, если про- изойдет какое-нибудь волнение в городе. Письмо его оканчивалось следующим post-scriptшп: Скажите моему сыну, что самая погибель его не причинила бы мне такого огорчения, как низкий поступок, подобный сдаче бристольских укреплений .

У короля было еще одно средство, но на которое он уже пытался без успеха - соединение с Монтроэом. Притом же ему нужно было идти к северу для освобождения Честера, находившегося опять в осаде. Со времени потери Бристоля это был единственный порт, куда могли высадиться подкрепления из Ирландии, которые теперь исключительно занимали его мысли. По прошествии восьми дней, проведенных в Гирфорде в мрачном унынии, он вы-ступил в поход через горы Валлийские, единственной дорогой, на которой он мог избежать встречи с парламент- . ским корпусом, который под начальством генерал-майора Пойнтза (Poyntz) наблюдал за его движениями. С ним еще было около пяти тысяч человек валлийской пехоты и конницы из северных графств. Он был уже в виду Честера, когда арьергард его был настигнут парламентскими войсками , которые выступили позже, но прошли более прямой и удобной дорогой. Сэр Мармадиук Аангдэль, командовавший им, ударил на неприятелей с такой силой, что заставил их отступить в беспорядке. Но полковник Джонс, который вел осаду Честера, отделил один корпус и неожиданно появился в тылу роялистов. Пойнтз стянул своих. Король, поставленный между двух огней, видел, как вокруг него падали его лучшие офицеры, и скоро сам обратился в бегство. С отчаянием в душе вступил он опять в Валлис, еще раз отбитый, будто между ними и лагерем Монтроза, его последней надеждой, стояла какая- то неодолимая преграда.

Но и эта надежда была не более как заблуждение. Уже десять дней, подобно королю, Монтроз бежал, укрываясь от неприятеля, отыскивая пристанища и набирая солдат. 13 сентября, при Филипп-Гафе ( Philip-Haugh), в Эттрикском лесу, недалеко от границы обоих королевств, Лесли напал на него врасплох в то время, когда он и не думал о его приближении. Несмотря на все усилия Мон- троза удержать горцев, они покинули его, спеша спрятать добычу в своих жилищах. Некоторые сильные вельможи, между прочими граф Абойн (АЬоупе), завидовавшие его славе, также удалились со своими вассалами; другие же, не доверявшие его счастью, как лорды Тракуэр (Traquair), Юм (Нише), Роксборо (Roxbough), не соединились с ним, вопреки своему обещанию . Отважная храбрость и блестящие качества Монтроза в людях низких возбуждали зависть, робким не внушали спокойного доверия. При всей своей гениальности, он был не чужд хвастовства, которое вредило его влиянию. Друзья служили ему с горячим усердием, солдаты - с энтузиазмом; но равным себе он не внушал уважения. Власть его опиралась на одни победы. Люди осторожные, число которых возрастало с каждым днем, с удивлением смотрели на него, как на метеор, ничем неудержимый, но скоро проходящий. Одной неудачи довольно было, чтобы разрушить все его успехи, й на другой день после своего поражения завоеватель Шотландии был в глазах их не более как смелый преступник.

При этом ударе Карл с ужасом оглянулся вокруг себя, не зная, на чем остановить свои надежды. У него не было даже советников. Лучших из них, каковы были лорд Кэпль, Кольпеппер, Гайд, он поместил при сыне; оставался почти один лорд Дигби, всегда отважный и самоуверенный, имевший всегда наготове новые проекты в отпор каждой неудаче, но, несмотря на свое непритворное усердие, заботившийся более всего о сохранении своего влияния. Кор оль задумал удалиться в Валлис, на остров Энглизи (Anglesey), лежащий недалеко от Ирландии и удобный для защиты, и провести там зиму. Но его легко убедили не покидать своего королевства, где он обладал еще отличными крепостями, как: Уорстер, Гирфорд, Честер, Оксфорд, Ньюарк. Выбор всех падал на Уорстер, но был не по сердцу лорду Дигби. Открытый враг принца Роберта, он, как говорили, поджигал гнев короля после потери Бристоля и был виновником строгости короля к своему племяннику. Роберт был взбешен и хотел во что бы то ни стало увидеть короля, оправдаться и отомстить за себя. Это было бы легко сделать в Уорстере, где его брат, принц Мориц, был губернатором. Из всех мест, куда мог удалиться король, Ньюарк представлял более всего трудностей для свидания Роберта с королем. К великому удивлению своих приближенных, король объявил, что он избирает Ньюарк .

Принц скоро был извещен об этом и, несмотря на запрещение, пустился в дорогу отыскивать короля. Король объявил еще раз, что не примет его, но лорд Дигби не успокоился. Вдруг пронеслась весть, не то случайная, не то намеренная, что Монтроз поправил свои дела, разбил Лесли и приближается к границе двух королевств. Не на-водя дальнейших справок, король, в сопровождении лорда Дигби и двух тысяч всадников, выступил в поход, пытаясь уже в третий раз соединиться с Монтрозом. Но его заблуждение вскоре рассеялось: после двухдневного перехода узнали несомненно, что Монтроз без войска все еще блуждает в горах севера. Королю не оставалось более ничего, как возвратиться в Ньюарк, с чем согласился и Дигби. Но, решившись не вступать туда, чтобы избежать возможной там встречи лицом к лицу с принцем Робер-

TONI, он убедил короля, что Моятрозу непременно надобно послать помощь, и вызвался сам вести вспомогательное войско. Они расстались. Дигби, предводительствуя 1500 всадниками, составлявшими теперь почти все силы короли, продолжал путь к северу, а Карл вступил в Ньюарк, имея при себе всей армии не более 300 или 400 человек конницы, а из всех советников одного камердинера Аш- борнэма .

Вступив в Ньюарк, он узнал, что Роберт с братом своим Морицом, в сопровождении ста двадцати офицеров, находится в замке Бельвуар, в трех лье от крепости. Король, оскорбленный тем, что он без его согласия подошел так близко, велел ему сказать, чтобы он оставался там и ожидал дальнейших приказаний. Но принц все подвигался вперед: многие офицеры ньюаркского гарнизона и сам губернатор сэр Ричард Уиллиз вышли ему навстречу. Без доклада, со своей свитой явился он к королю. Тос ударь, - сказал он, - я пришел отдать отчет в потере Бристоля и опровергнуть обвинения, взведенные на меня". Смущенный и вместе разгневанный Карл едва удостоил его ответом. Был чек: ужина; свита поинца удалилась; сели за стол; король разговаривал только с Морицом, ни разу не обратившись к Роберту, и после ужина тотчас ушел в свою комнату. Роберт ночевал у губернатора. Однако на другой день король согласился созвать военный совет, и результатом заседания, продолжавшегося несколько часов, было объявление такого содержания, что принц не оказал недостатка ни в мужестве, ни в верности. Больше ничего не могли добиться от короля никакими просьбами.

Но для принца и его приверженцев этого было слишком мало. Они остались в Ньюарке и свободно высказывали свое неудовольствие. Со своей стороны, король решился положить конец постоянно возраставшим беспорядкам в гарнизоне. На две тысячи человек войска считалось двадцать четыре генерала, жалованье которых поглощало почти все поборы с гра^ютва . Окрестные дворяне, даже самые преданные, горько жаловались на губернатора. Карл решился сменить его, однако с честью: он оставил его при своей особе, объявив ему, что отдает под его начальство своих конногвардейцев. Сэр Ричард отказывался, говоря, что подобное повышение сочтут немилостью, что он слишком беден для придворной службы. "Я дам средства", - сказал король, удаляясь. В тот же день, в час обеда, когда король сидел за столом, вдруг входят сэр Ричард Уиллиз, оба принца, лорд Джеррард и двадцать офицеров гарнизона. 'Государь, - сказал Уиллиз, - то, что ваше величество объявили мне утром по секрету, теперь известно всему городу и бесславит меня". "Без всякой вины, - продолжал Роберт, - сэр Ричард теряет место губернатора, и потому только, что он мне друг". "Все это, - сказал лорд Джеррард, - козни лорда Дигби. Он сам изменник, и я докажу это”. Карл в изумлении встал из-за стола и, сделав несколько шагов к своей комнате, приказал Уиллизу следовать за собою. Нет, государь, - сказал Уиллиз, -мне нанесли публичную обиду и я жду публичного удовлетворения". При этом ослушании Карл вышел из себя, кинулся к нему, побледнев от гнева, и закричал с угрозою: "Подите вон и не кажитесь мне на гла-за!" Смущенные, в свою очередь, они все поспешно вышли, возвратились в дом губернатора, приказали седлать коней и выехали из города в числе двухсот человек.

Весь гарнизон, все жители наперерыв спешили изъявить королю свою преданность и уважение. Вечером недовольные просікли его выдать им паспорта и не считать их мятежниками. "Нынче я не стану крестить их, - сказал король, - что же касается паспортов, то пусть йм дадут их сколько угодно'. Еще в нем не утихло волнение, вызванное этой сценой, как пришло известие, что лорд Дигби.в походе'на Шотландию был настигнут и разбит корпусом парламентских войск при Шерберне (Sherburne), что его всадники рассеялись, а о нем самом нет никакого слуха. Итак, на севере не осталось ни войска, ни надежд; даже Ньюарк перестал быть безопасным местом: войска Пойнтза приближались, постепенно занимали близлежащие крепости и с каждым днем стягивали свои квартиры; королю уже почти не было возможности проехать. 3 ноября, в одиннадцать часов вечера, собрано было на торговой площади от четырехсот до пятисот всадников - остатки нескольких полков. Явился король, принял начальство над одним эскадроном и выехал из Ньюарка по дороге в Оксфорд. Он сбрил бороду. Два небольшие королевские гарнизона, расположенные на проезде его, были предупреждены. Он ехал день и ночь, с трудом избегая то какого-нибудь неприятельского отряда, то какой-нибудь неприятельской крепости, и считал себя спасенным только тогда, когда вступил в Оксфорд (6 ноября): там он опять нашел свой совет, свой двор, прежнюю жизнь и некоторый покой .

Но там же скоро он нашел и горе. Между тем как он блуждал из графства в графство, из города в город, Ферфакс и Кромвель, ничего не боясь с его стороны, и уверенные, что корпус Пойнтза в состоянии держать его в тревоге, продолжали свои успехи на западе. Менее чем в пять меся-цев пятнадцать значительных крепостей: Бриджуотер

(Bridgewater), Бат (Bath), Шербёрн (Sherburne), Дивай- зис (Devizes), Уинчестер , Бэзинг-гаус (Basing-hause), Ти- вертон (Tiverton), Монмут (Monmouth) и пр., были в их власти. Гарнизонам, которые изъявляли готовность вступить с ними в переговоры, они охотно предлагали выгодные условия; в противном случае тотчас начинаш атаку . Некоторое время их беспокоили клобмены. Кромвель уже несколько раз хотел подействовать на них силою убеждения, но, наконец, увидел себя вынужденным сделать на них решительное нападение. Он совершил это быстро и круто: он был способен, смотря по надобности, вдруг переходить от кротости -К строгости, и наоборот. По его представлению, парламент заклеймил именем государственной измены всякие общества подобного рода (23 августа) . Некоторые из коноводов были арестованы; строгая дисциплина в армии успокоила народ; клобмены скоро исчезли, и когда король возвратился в Оксфорд, положение его партии на западе было до того безнадежно, что он на другой же день (7 ноя-бря) отправил к принцу Валлийскому приказание быть наготове к переезду на материк ,

Что же касается до него самого, в голове его не было ни плана, ни мысли: то он отдавался мучительному беспокойству, то пытался бездействием избавиться от чувства своего бессилия. Однако же он пригласил совет указать ему какое-нибудь средство, какую-нибудь меру, от которой можно было бы ожидать какого-нибудь результата. Нечего было выбирать; совет предложил отправить послание к палатам и требовать охранной грамоты для четырех комиссаров со стороны короля, уполномоченных вести переговоры. Карл согласился без малейших возражений .

Никогда парламент не был так мало расположен к миру. Сто тридцать новых членов вступили в палату депутатов на место тех, которые оставили ее, чтобы следовать за королем. Эта мера, которую долго отсрочивали - прежде по

нерешительности, потом за трудностью привести ее в испол-нение, а впоследствии намеренно, - наконец была принята по желанию индепендентов, горячо желавших воспользоваться своим успехом на полях сражений, чтобы усилить свою партию в Вестминстере . Хитрые и дерзкие, как всякое меньшинство, одерживающее верх, они все пустили в ход, чтобы господствовать при выборах: допускали их только отдельно, один за другим; задерживали или ускоряли их, смотря по тому, обещали ли они им успех щи нет. Много членов, сделавшихся вскоре знаменитыми в этой партии, вступило тогда в палату: Ферфакс, Лудло (Ludlow), Эйртон (Ireton), Блэк (Blake), Сидней, Гатчинсон (Hutchinson), Флитвуд (Fleet- wood). Конечно, выборы не везде имели одинаковый результат. Многие графства присылали в Вестминстер таких людей, которые, хотя и стояли в оппозиции с двором, но чуждались всяких партий и были просто друзья законного порядка и мира. Но, при вступлении в парламент, у них не было опытности, ни единства, ни руко водителей, не было в то же время и расположения примкнуть к старым пресвитерианским вождям, утратившим большей частью репутацию людей честных, энергичных и способных. Они не наделали большого шума, приобрели мало влияния, и пополнение палаты такого рода людьми имело первым следствием увеличение смелости и силы индепендентов . С тех пор парла-’ ментские акты приняли более грубый характер. Замечено

было, что во время пребывания своего в Лондоне королевские комиссары старались устраивать заговоры и возмущать народ; решено было (11 августа 1645) не принимать более комиссаров, не вести переговоров. 11алаты будут представлять свои мирные предложения .в форме биллей, и король должен будет принимать или отвергать их просто, точно так, как если бы он жил в Уайтгалле и все дела шли обыкновенным порядком. Принц Валлийский предложил себя в посредники между королем и народом, и Ферфакс передал палатам его письмо: "Поставляя себе долгом, - как говорил он, - не душить благодатную надежду юного миротворца в ее зародыше". Ему даже и не отвечали. Срок начальствования Кромвеля приближался к концу; его продолжили еще на четыре месяца, не объясняя причину (12 августа) . Строгости против роялистов удвоились: постановление, в силу которого жены и дети государственных преступников получали пятую часть дохода с секвестрованных имений, было отменено (8 сентября) . Другой билль, которому долго противилась верхняя палата, предписал продажу значительной части имущества епископов и государственных преступников (13 сентября) . В лагерях и в войне совершился такой же переворот. Запрещена была (24 октября) всякая пощада ирландцам, захваченным в Англии с оружием в руках ; их расстреливали сотнями , кидали в море, связав спиной друг к другу . Даже между англичанами уже не видно

33 было кротости и вежливости, столь обыкновенных во времена прежних кампаний и обнаруживавших в обеих партиях равенство состояний, сходство воспитания, сходство нравов, и даже среди самых битв, одинаковую наклонность к миру. В рядах парламентских почти один Ферфакс сохранял эту изящную гуманность: солдаты и офицеры, окружавшие его, - выходцы храбрые и ловкие в деле, но люди с грубыми нравами и мрачные фанатики - думали только о победе и видели в кавалерах не что иное, как врагов. Последние, раздраженные обидным поражением, понесенным от подобных противников, пытались утешиться или отомстить за это насмешками, эпиграммами, песнями, с каждым днем более и более оскорбительными . Таким образом, война принимала характер грубой, даже иногда жестокой вражды, как между людьми, которые познакомились для того только, чтобы презирать или ненавидеть друг друга. В то же время неприязнь, до сих пор сдерживаемая, разразилась между шотландцами и палатами: первые жаловались на то, что их войску не платят жалованья; последние - что союзное войско, подобно неприятельской армии, грабит и опустошает занимаемые им графства . Наконец, повсюду это брожение усиливалось, вражда возрастала, меры делались суровее, решительнее; все это не подавало надежды на мир, который мог бы остановить, или хоть на перемирие, которое могло бы придержать уже столь быстрый ход событий.

Предложения короля были отвергнуты; в охранной грамоте его поверенным было отказано. Он повторял свое

требование в двух новых посланиях - и все напрасно: ему отвечали, что интриги его придворных в Сити не позволяют впустить их туда . Он предложил явиться в Вестминстер, чтобы лично переговорить с парламентом ; несмотря на представления шотландцев, и это предложение не было при-нято . Он возобновил свои требования не столько в надежде на успех, сколько для того, чтобы сделать палаты ненавистными в глазах народа, который желал мира; но враги его нашли более верное средство сделать его самого ненавистным народу: они торжественно объявили, что у них есть, наконец, в руках доказательство лживости его слов; что он недавно заключил с ирландцами не договор о прекращении неприязненных действий, а союз; что десять тысяч этих мятежников, под предводительством графа Глеморгана, должны скоро высадиться в Честере; что эта гнусная помощь куплена ценою совершенного уничтожения всяких наказующих законов для католиков, восстановлением свободы их богослужения, признанием их права на церкви и на земли, которыми они завладели, - словом, ценою торжества папизма в Ирландии и гибели протестантов. Копия с договора и многие письма, к нему относящиеся, были найдены в карете архиепископа Тьюамского, одного из начальников инсургентов, убитого (17 октября 1645) случайно в схватке под стенами Слейго (Sligo). Комитет обоих королевств, уже более трех месяцев хранивший их в запасе на какой-нибудь важный случай, представил их палатам; они тотчас приказали их публиковать .

Сильно смутился король: факты были верны; парламент даже еще не все знал. Почти уже два года5 Карл

лично вел эти переговоры без ведома своей партии и своего совета, скрывая многое даже от маркиза Ормонда, своего наместника в Ирландии, хотя он и не сомневался в его верности и не мог обойтись без его содействия. Только один католик, лорд Герберт, старший сын маркиза Уорстера, незадолго до того сделанный графом Глемор- ганским, пользовался полным доверием короля в этом деле. Человек храбрый, великодушный, легкомысленный, горячо преданный своему королю и своей угнетенной религии, Глеморган беспрестанно разъезжал из Англии в Ирландию, из Дублина в Килькенни, принимая на себя дела, от исполнения которых отказывался Ормонд: он один знал, далеко ли могли простираться уступки короля. Через него шла переписка Карла с папским нунцием Ри- нуччини, недавно прибывшим в Ирландию (22 октября), и с самим папою. Наконец король формальною доверенностью, собственноручно им подписанною (12 марта 1645) и хранимую в тайне, уполномочил его дать ирландцам все, что найдет нужным для получения от них деятельной помощи, обязываясь все одобрить, все утвердить, как бы ни были незаконны уступки, и желал только, чтобы тайна не открылась прежде того дня, когда ему можно будет все это объявить гласно. Договор заключен был 20 августа и Глеморган, постоянно находившийся в Ирландии, изо всех сил настаивал на скорейшем его исполнении - вот тайна частых поездок и продолжительного пребывания короля в замке Раглэнд, резиденции маркиза Уорстера; вот объяснение тех загадочных надежд, которые проглядывали в нем иногда среди самих неудач .

В Оксфорде и Дублине почти в одно время узнали, что договор известен в Лондоне. Ормонд легко понял, какой удар наносится этим делу короля в глазах его 0 собственной партии. 1 очно ли он не знал, что Карл уполномочил на такие уступки, или, вероятнее, желал доставить ему возможность отречься от них, он тотчас же велел арестовать Глеморгана (4 января 1646), как виновного в том, что преступил границы своего полномочия и жестоко компрометировал короля, предоставив мятежникам то, в чем им отказывали все законы, Непоколебимый в своей преданности, Глеморган умолчал

тайных актах, подписанных Карлом, и даже сказал, что король не обязан ратификовать того, что он считал возможным обещать .от его имени. Карл, со своей стороны, поспешил отречься от Глеморгана в прокламации к палатам (от 29 января) и в официальных письмах к дублинскому совету (от 31 января) , По его словам, Глеморгану не было ничего другого поручено, кроме набора солдат и содействия лорду-наместнику. Но как в той, так и в другой партии ложь сделалась уже не более как устарелой и бесполезной привычкой. Этим средством уже никого нельзя было обмануть, даже народ. Спустя несколько дней Глеморган был выпущен {1 февраля) из темницы и снова начал действовать по-прежнему, чтобы привести ирландскую армию в Англию на прежних условиях. Парламент объявил, что оправдание со стороны короля недостаточно ; Кромвель еще раз был оставлен при своей должности , и Карл нашел себя вынужденным снова искать спасения в войне, как будто он мог ее выдержать. У него осталось только два корпуса: один в графстве Корнваллийском, под начальством лорда Гоптона, другой - на границах Валлиса, под начальством лорда Астлея (Astley). Около половины января принц Валлийский, бывший еще правителем на западе, но уже покинутый своими генералами Горингом и Гринвилем, призвал к себе лорда Гоптона, долго ко-мандовавшего в этих графствах, и заклинал его опять принять на себя командование остатками армии, уцелевшими около него. Принц, - сказал ему Гоптон, - у людей, которые не хотят повиноваться приказаниям, есть обыкновение говорить, что это противно их чести, что их честь не позволяет им делать того или другого. Я же теперь действительно не могу исполнить вашей воли иначе, как решившись пожертвовать своей честью, потому что с таким войском, какое вы мне даете, каким образом я сохраню ее? Его боятся только одни друзья; враги смеются над ним; оно страшно только в день грабежа и решительно только на побег. Но если ваше высочество сочли необходимым призвать меня, я готов следовать за вами, даже с опасностью погубить в этом деле свою честь". И он принял начальство над семью или восемью тысячами человек. Но скоро сделался он им столь же ненавистен, сколько и ему была ненавистна их беспорядочность. Даже хорошие люди из числа их не могли вынести его дисциплины, его бдительности, привыкшие под начальством Горинга к войне более вольной и более прибыльной. Ферфакс, постоянно занятый мыслью покорить западные графства, не замедлил двинуться против этого войска, и 16 февраля Гоптон понес при Торрингтоне, на границе граф-ства Корнваллийского, поражение, не столько кровопролитное, сколько несчастное. Напрасно пытался он, отступая из города в город, сформировать где-нибудь свою армию: ни офицеры, ни солдаты не слушались. "Во все это время, - говорил он, - где бы я ни назначал какому-нибудь полку сборное место, я ни разу не видал, чтобы он явился в полном комплекте или не опоздал часа на два". Ферфакс с каждым днем теснил его более и более. Со слабым отрядом, который еще оставался ему верен, Гоптон скоро увидел себя оттес-

ненным на самый конец Корнваллиса. В Труро (Truro) он узнал, что туземные жители, утомленные войною и желая поскорее кончить ее, намереваются схватить принца и выдать парламенту. Роковой час пробил: принц сел на корабль, в сопровождении своего совета, но отъехал только до острова Силли (Scilly), еще со-ставляющего часть английских владений и лежащего почти в виду берегов. Освободясь от этой заботы, Гоптон хотел еще попытать счастья в битве; но войско его с громким криком требовало капитуляции. Ферфакс предлагал ему выгодные условия; Гоптон отыгрывался от них. Его офицеры объявили, что если он не хочет мира, они договорятся и без него. "Договаривайтесь, - сказал он, - только не за меня". Ни он, ни лорд Кэпль не хотели, чтобы их имя значилось в капитуляции. Как только статьи были подписаны и армия распущена, они сели на корабль, чтобы последовать за принцем в Силли, и у короля осталось на юго-западе только несколько незначительных гарнизонов .

Аорд Астлей подвергся такой же участи. Он стоял в Уорстере с тремя тысячами человек. Король приказал ему двинуться для соединения с ним в Оксфорд и во главе полутора тысячи всадников выступил сам к нему навстречу. Он хотел иметь вблизи достаточную массу сил, чтобы выждать подкрепления из Ирландии, на которые он не переставал рассчитывать. Но им не суждено было соединиться: сэр Уильям Брертон и полковник Морган, целый месяц наблюдавшие за движениями Астлея, настигли его с отрядом парламентских войск при Стоу (Stow), в Графстве Глостер (22 марта). Кавалеры потерпели совершенное поражение; до тысячи восьмисот человек насчитано было убитыми и пленными, остальные рассеялись. Сам Астлей, после упорного со - противления, попался в руки неприятеля. Он был дряхл, утомлен битвой и едва передвигал ноги. Солдаты, тронутые его сединами и храбростью, принесли барабан; он сел на него и, обращаясь к офицерам Брертона, сказал: Господа, вы кончили свое дело, теперь вы можете идти играть, если не предпочитаете начать ссору между собой" .

В самом деле, это была единственная надежда, которая оставалась у Карла; он горячо ухватился за нее. Осыпая некоторых вождей-пресвитериан вредившими им знаками благосклонности, он уже давно поддерживал с индепендентами, и особливо с Веном, тайные сношения. Этот Вен был деятельный интриган и страстный энтузиаст. Еще недавно (2 марта) государственный секретарь Никольс (Nicholas) писал к нему, убеждая его устроить дела таким образом, чтобы король мог приехать в Лондон для личных переговоров с палатами, и обещая ему, что если парламент пожелает сделать пресвитерианскую церковь господствующей, то роялисты пристанут к его друзьям, чтобы искоренить в королевстве эту тираническую власть и взаимно гарантировать свою свободу" . Неизвестно, что отвечал Вен на это письмо, но после поражения Астлея сам король писал ему: "Будьте уверены, что все пойдет так, как я обещал. Заклинаю вас всем, что есть драгоценного для человека, ускорить вашими добрыми ус лугами; в противном случае будет поздно и я погибну, не пожав от них плода. Я не в состоянии описать вам всю крайность моего положения, но уверен, что если бы я сделал это, вы оставили бы всякие другие соображения и поспешили бы исполнить мое желание. Больше я ничего не скажу. Положитесь на меня, ваши услуги будут награждены щедро. Я все сказал. Если я через четыре дня не получу ответа, то буду поставлен в необходимость искать другое средство.

Господь да вразумит вас! Я исполнил свой долг" . В то же время он отправил послание к палатам, предлагая распустить свои войска, сдать все крепости и перенести свою резиденцию в Уайтгалль .

Это предложение, равно как и слухи, что ! король, не дожидаясь более, легко может сам появиться в Лондоне, произвели большую тревогу в Вестминстере. Политики и фанатики, индепенденты и пресвитериане - все партии были уверены в неминуемом восстании города, как только король поселится в Уайтгалле, и это восстание будет уже не против короля. Во всех была одинаковая решимость - не поддаваться Карлу. В отвращение такой опасности, они приняли самые сильные меры: запрещено было принимать короля, или представляться ему, если он прибудет в Лондон, или доставлять кому бы то ни было случай приближаться к нему. Комитет, которому вверена была милиция, получил полномочие препятствовать всякой сходке, задерживать всякого, кто придет с королем, предупреждать всякое сближение с ним и, в случае нужды, даже поставить его собственную особу вне всякой опасности. Паписты, осужденные, уволенные офицеры, выслужившиеся солдаты - словом, все, кто становился в ряды противников парламента, получили приказание оставить Лондон в течение трех суток . Наконец учрежден был военный суд ; присуждена была смертная казнь всякому, кто, прямо или косвенно, будет находиться в сношениях с королем, кто придет без паспорта из какого-нибудь лагеря или крепости, находящихся во власти короля, кто будет принимать или укрывать людей, сражавшихся против парламента, или кто добровольно упустит военнопленного, и проч., и проч. Доселе еще ни один акт парламента не носил на себе отпечатка такого ужаса.

Вен, со своей стороны, оставил письмо короля без ответа или, по крайней мере, без действия.

А между тем войска Ферфакса быстро подходили к Оксфорду с целью обложить этот город. Уже корпус полковника Ренсборо и два другие полка разбили свои палатки в виду укреплений. Король послал сказать Ренсборо, что готов сдаться, если тот обяжется честным словом тотчас же проводить его к парламенту. Ренсборо отказал. Через несколько дней блокада стала повсеместной, и как бы долго она ни продолжалась, результат ее был несомненный: король должен был попасть военнопленным в руки своих неприятелей .

Ему оставалось одно убежище - шотландский лагерь. Французский посланник Монтрель (Mountreuil), более подвигнутый жалостью к несчастному положению короля, нежели инструкциями Мазарини, в продолжение двух месяцев старался устроить ему это убежище своим посредничеством. Получив отказ от шотландских комиссаров, проживавших в Лондоне, убежденный самой поездкой в Эдинбург, что от шотландского парламента ждать нечего, он обратился наконец к некоторым начальникам армии, осаждавшей Ньюарк. Настроение их показалось ему столь благоприятным, что он вздумал обещать королю (1 апреля 1646), именем и ручательством короля французского, что шотландцы примут его как своего законного государя, защитят его и его приближенных от всякой опасности и даже будут с ним заодно всеми силами стараться о восстановлении мира. Нерешительность и колебание шотландских офицеров, которым очень хотелось спасти короля, но не хотелось ссориться с парламентом, вскоре доказали Монтрелю, что он зашел слишком далеко, и он поспешил послать об этом уведомление в Оксфорд. Между тем опасность, возраставшая с каждым днем, делала короля и самого Монтрёля все менее и менее взыскательными. Королева, пребывавшая в Париже, имела также сношения и агентов в армии шотландцев; она убеждала своего мужа довериться им. На следующих конференциях офицеры сделали Монтрёлю несколько обещаний. Он уведомил об этом короля, Напоминая ему, однако же, что это дело рискованное, что всякое другое убежище было бы лучше, но что если ему уже не предвидится никакого другого, то он найдет у шотландцев, по крайней мере, полную личную безопасность .

Как бы то ни было, Карл не мог более ждать. Уже Ферфакс подступил к Ньюбери, и через три дня блокада была полная. 27 апреля, в полдень, в сопровож-дении одного Ашборнэма и одного духовного лица, доктора Гудсона (Hudson), превосходно знавшего все дороги, король выехал из Оксфорда верхом, переодетый будто служителем Ашборнэма, с чемоданом позади. Для отвращения подозрений устроили так, что в то же самое время в каждые из ворот города выехало по три человека. Король пустился по дороге к Лондону. Прибыв на высоты Гарро, в виду своей столицы, он остановился в тяжелом раздумье; теперь он мог сойти с лошади, вступить в Уайтгалль и внезапно явиться среди Сити, которая примет его сторону. Но всякое необыкновенное или отважное действие было не в его натуре. Ему недоставало присутствия духа; особенно же боялся он случаев, которые могли бы уронить его достоинство, несколько часов прошло в нерешительности. Потом он повернул в сторону от Лондона и поехал к северу, но тихо, почти не управляя конем, как человек, все еще не решившийся, что ему делать. Монтрёлъ обещался встретить его, не доезжая до .Гарборо (HarborougK), в графстве Лейстер, и не сдержал слова. Король, встревоженный этим, послал Гудсона отыскивать его, а сам пустился странствовать по восточным графствам, переезжая от города к городу, от замка к замку, преимущественно держась берегов и беспрестанно меняя свой костюм; всюду осведомлялся о Монтрозе, нетерпеливо желая соединиться с ним. Но это предприятие требовало много времени и было слишком трудно. Гудсон возвратился; все было по-прежнему. Монтрёль все еще обнадеживал короля, обещая ему убежище в шотландском лагере, хотя и не радостное, но по крайней мере безопасное. Побуждаемый не столько желанием, сколько усталостью, Карл решился наконец, и 5 мая, через девять дней со времени его выезда из Оксфорда, рано утром Монтрёль ввел его в Кельгэм, главную квартиру шотландцев .

При виде короля, граф Аивн (Leven) и его офицеры притворились крайне удивленными. Тотчас дано было знать о его прибытии комиссарам парламента. Курьеры поскакали с такой же вестью в Эдинбург и Лондон. Хотя офицеры и солдаты оказывали королю глубокое почтение, однако же вечером, под предлогом подобающего ему почетного караула, сильная стража была приставлена к дверям королевских покоев. Желая испытать свое положение, Карл попробовал назначить пароль. "Извините, государь, - сказал Ливн, - я здесь старший солдат, и потому ваше величество позволите мне взять эту заботу на себя ' .

Опасении и интриги индепендентов. - Король в Ньюкестле. - Карл отвергает предложения парламента. - Переговоры парла-мента с Шотландией о выдаче короля и выступления шотланд-ской армии из Англии. - Шотландцы соглашаются на это требо-вание, - Короля отвозят в Гольм би. - Несогласие между парла-ментом и армией. - Кромвель. - Похищение короля, по совету Кромвеля. - Движение армии на Лондон и обвинение одиннад-цати вождей пресвитерианской партии. - Они выбывают из пар-ламента, - Карл в Гэмитонкорте. - Переговоры армии с королем. - Волнение в Лондоне в пользу мира. - Многие члены обеих палат удаляются в армию. - Армия приводит их назад в Лондон. - Поражение пресвитериан. - Республиканцы и уравнители. - Солдаты начинают подозревать Кромвеля. - Возмущение солдат против офицеров. - Ловкость Кромвеля. - Ужас короля. - Бегство Карла на остров Уайт.

1647 гг.

В Лондоне скоро узнали (2 мая 1646 г.), что король уехал из Оксфорда, но оставалось совершенно неизвестным, где он или куда намерен отправиться. Распространился слух, что он скрывается в Сити, и снова запрещено было, под страхом нещадной смертной казни, принимать его. Ферфакс извещал, что король отправился в восточные графства, и два офицера испытанной преданности, полковники Рёссель (Russel) и Уар- тон (Wharton), немедленно были отправлены туда с приказанием отыскать его во что бы то ни стало .

Партия парламента и партия короля, обе равно мучились неизвестностью: первой не давали покоя ее опасения, второй - ее надежды.

Наконец, 6 мая, вечером, пришло известие, что король находится в шотландском лагере. На другое утро нижняя палата подала мнение, что только парламент имеет право располагать особою короля и что он без отлагательства будет отвезен в заМок Уорвик. Лорды не соглашались с этим мнением; но они одобрили предложение приказать Пойнтзу, который стоял близ Ньюарка, наблюдать за малейшими движениями шотландской армии, и сам Ферфакс получил приказание быть, в случае надобности, наготове к походу .

Шотландцы, со своей стороны, спешившие уйти, уговорили короля в самый день его прибытия приказать лорду Белласису, губернатору Ньюарка, отворить им ворота, сдали город войскам Пойнтза и спустя несколько часов двинулись к Ньюкестлю, границе их отечества. Король находился у них в авангарде .

Партией индепендентов овладел страх и гнев. Целый год все благоприятствовало ей; армия была в ее руках; везде она одерживала верх, и победы ее сильно действовали на умы народа; под знамена ее стекались все люди предприимчивые, увлекаемые энергичным честолюбием или восторженными надеждами; все искатели счастья, все те, которые питали какие-нибудь великие замыслы. Самый гений находил убежище и мог развернуться с полной свободой только в их рядах: Мильтон (родился в Лондоне 9 декабря 1608 года), еще молодой, но уже замеченный по своим обширным и утонченным познаниям, требовал в выражениях, дотоле неслыханных по своему благородству, свободы совести, свободы книгопечатания, права 3. развода . Пресвитерианское духовенство, возмущенное его смелостью, без успеха доносило на него палатам, ставя им в грех терпимость к подобным сочинениям . Другой человек, Джон Лильборн (Lilburne), уже известный восторженным сопротивлением деспотизму, начинал неутомимую войну против лордов, судей, юрисконсультов и уже поль-зовался громкой известностью . Число и доверенность общин диссидентов, примкнувших к индепендентам, возрастало с каждым днем. Наконец, пресвитериане добились от палат, чтобы их церковь исключительно и официально была признана господствующей ; но мало было им от того пользы: при помощи юрисконсультов и вольнодумцев, равнодушных к вере, индепенденты успели сохранить за парламентом верховную власть в делах религиозных , и таким образом эта мера была ослаблена и лишь медленно приводилась в исполнение . В то же самое время видимо росло личное значение вождей партии, особенно же Кромвеля. Приезжали ли они из армии в Вестминстер - палаты принимали , их с торжественными почестя-ми ; отправлялись ли они в армию - парламент выражал им свою признательность денежными подарками или поместьями, а также раздачей наград и мест их клевретам, и тем самым свидетельствовал и увеличивал их влияние . Словом, в Лондоне, равно как и в графствах, в делах политических и религиозных - шла ли речь о материальных выгодах или о торжестве идей - везде общественное движение более и более высказывалось в пользу индепенден- тов. И среди таких-то успехов, в то время, как эта партия уже готовилась забрать в свои руки всю власть, ей начала грозить опасность потерять все, ибо, действительно, она теряла все, как скоро король и пресвитериане соединялись против нее.

Она употребила в дело все средства, чтобы отклонить этот удар. Если бы она могла действовать с полной свободой, то, может быть, .немедленно послала бы войско против шотландцев и насильственно овладела бы королем; но, несмотря на успехи при новых выборах, она была вынуждена поступать осторожно: в верхней палате ей принадлежало меньшинство голосов, да и в нижней ее боль-шинство было незначительно, и то лишь благодаря скорее неопытности нововыбранных членов, нежели их действительной преданности. Партия индепендентов прибегла к кривым путям: всеми возможными средствами, смелыми и хитрыми, тайными и явными, пыталась она оскорбить шотландцев или раздражить против них народ, в надежде произвести разрыв, то останавливали шотландских курьеров и перехватывали их депеши у самых ворот Лондона посредством нижних чиновников - и жалобы на них оставались без всякого действия;1 то из северных графств поступали бесчисленные жалобы на насильственные поборы шотландцев, на производимые ими беспорядки, на ущерб, наносимый государству их постоем2. Альдерман Фут (Foot) представил прошение3 от имени Сити, написанное в благоприятном для шотландцев духе, и требовал, напротив, преследования новых сект, как виновниц всех смут в церкви и государстве - лорды изъявили за это благодарность муниципальному совету, но от нижней палаты он насилу добился ответа, короткого и сухого. Лишь в немногих полках, последних обломках армии Эссекса, имела перевес пресвитерианская партия - между прочим, в бригаде, которая стояла в Уилътшейре (Wiltshire), под начальством генерал-майора Масси, храброго защитника Глостера: индепенденты распорядились так, чтобы на нее поступило несколько жалоб4 и добились-таки, что она была распущена. В палатах, в журналах, во всех публичных местах, особенно в армии, индепенденты отзывались о шотландцах не иначе, как с презрением: то возмущались они их алчностью, то насмехались над их бережливостью и прибегали к грубой, но тем не менее действительной хитрости, обращаясь к национальным предрассудкам, к народной подозрительности, и ловко пользуясь каждым случаем возбудить против своих неприятелей ненависть и гнев народа5. Наконец, нижняя палата решила, что шот-ландская армия более не нужна: что, заплатив ей 100 ООО

9 мая 1646. - Pari. Hist. Т.111. - col. 469. - С.209.

Там же. С,212, 213, 221, 222. 233.

26 мая 1646. Pari. Hist. T.III. - col. 474-480 - Memoires de Ludlow. T.I. - C.202,

Whitelocke. C.214, 215, 229.

Memoires de Hollis. C.67-71.

фунт, стерл. и взяв от нее счеты в остальном, следует попросить ее возвратиться домой .

Эти проделки не произвели ожидаемого действия: шотландцы не обнаружили ни неудовольствия, ни гнева, но они стали действовать неловко и нерешительно; а это было еще выгоднее для их неприятелей. Вожди, которые были не прочь послужить королю, находились в крайнем затруднении. Карл, закоснелый в своей двуличности, убежденный, что относительно мятежных подданных он ни к чему не обязан, замышлял их погибель в то самое время, когда просил у них помощи. "Я не теряю надежды, -писал он к Дигби за несколько дней до отъезда своего из Оксфорда, - склонить на свою сторону пресвитериан или индепендентов, уничтожить одних посредством других, и тогда стану опять истинным королем" . Масса пресвитериан, шотландских и английских, руководимая по-прежнему своими священниками, восторженно преданная Ковенанту и торжеству своей церкви, со своей стороны и слышать не хотела ни о каком соглашении с королем, ни о каком всепомоществовании ему, если он не согласится на их условия; таким образом самые умеренные люди и те, которые более прочих тревожились насчет будущего, не могли ни положиться на короля, ни уменьшить своих требований. При такой запутанности дела, люди эти, осаждаемые в одно и то же время обвинениями противной партии и требованиями собственной, противоречили себе самим и на словах и на деле. Они желали мира, обещали его королю, беспрестанно говорили его друзьям об ужасе, который внушают им индепенденты, и в то же время выражали свое усердие к Ковенанту, непоколебимую преданность палатам, неразрывное единение со своими братьями-англичанами. Никогда не повторяли они так часто и так громко подобных выражений , не были так подозрительны и суровы в отношении к королю и кавалерам. Шестерых, самых знаменитых товарищей Монтроза, взятых в плен в битве при Филипп-Гафе, осудили и казнили - строгость, не имевшая никакого основания, исключая разве мщение, и решительно беспримерная в летописях междоусобных войн в Англии . До отъезда из Оксфорда Карл писал маркизу Ор- монду, что он отправляется в лагерь шотландцев лишь по обещанию их в случае надобности, поддерживать его и справедливые права его ; и хотя их слова, вероятно, были не так положительно ясны, как выражения короля, однако нельзя сомневаться, что они действительно подали ему повод надеяться на их помощь. Ормонд опубликовал письмо короля (21 мая); шотландцы тотчас же отреклись, называя это письмо "греховной ложью" . С каждым днем увеличивалась строгость относительно особы короля; запрещено было приближаться к нему тем, кто поднимал оружие на его защиту; почти все его письма были перехватываемы . Наконец, чтобы представить решительное доказательство своей преданности ковенанту, шотландские вожди потребовали от короля согласия на посвящение его в истинное учение Христа; и самый знаменитый проповедник их партии, Гендерсон, прибыл в Ньюкестль, чтобы официально приступить к обращению пленного короля. (Споры их продолжались от 29 мая до 16 июля) .

Карл держался ловко и с достоинством в этом прении, выказал непоколебимую преданность англиканской церкви, но без желчи возражал своему противнику, который, со своей стороны, кротко и почтительно спорил с королем. Между тем, в течение этих прений, Карл написал к губернаторам-роялистам, которые еще держались, чтобы они сдали свои крепости ; письменно потребовал от палат, чтобы они поспешили сообщить ему свои условия; тайно приказал Ормонду продолжать переговоры с ирландцами, хотя официально в то же самое время приказывал ему прекратить их; наконец Глеморгану, единственному поверенному его тайных намерений, он написал следующее: "Я был бы чрезвычайно доволен, если бы вы могли достать мне большую сумму денег, под залог моих королевств; я с процентами заплачу этот долг, как только опять вступлю во владение ими. Скажите папскому нунцию, что я не премину, конечно, воспользоваться первым случаем отдаться в его и ваши руки; я вижу ясно, что все другие презирают меня" .

Наконец палаты представили королю свои условия (23 июля 1646) через графов Пемброкского и Соффолькского и четырех членов нижней палаты. Когда один из последних, Гудвин (Goodwin) готовился начать чтение, король перебил его словами: "Извините, господа, есть у вас полномочие на заключение трактата?" - "Нет, государь". - "Я не трогаю чести посольства, но в таком случае вас мог бы заменить порядочный трубач". Когда Гудвин кончил чтение, король сказал: "Надеюсь, господа, вы не рассчитываете немедленно получить ответ". - "Дело слишком важно, государь, - отвечал лорд Пемброк, - нам запрещено оставаться здесь более десяти дней". - "Хорошо, - возразил Карл, - я отпущу вас в надлежащее время; теперь можете идти" . Прошло несколько дней, а комиссары не по луч шли никакого ответа. Король печально читал и перечитывал предложения, еще более унизительные и же-сткие в сравнении со всеми предыдущими, которые он постоянно отвергал. От него требовалось, чтобы он признал ковенант, совершенно уничтожил епископальную церковь, уступил парламенту на двадцать лет начальство над сухопутной и морской армией и над милицией; наконец, исключил из амнистии семьдесят одного из самых верных приверженцев своих и отрешил от общественных должностей всех, кто только поднимал за него оружие, на такой срок, какой заблагорассудится назначить парламенту . Со всех сторон старались убедить его принять эти условия: де Белльевр, французский посланник, приехавший в Нью- кестль в один день с поверенными парламента, советовал ему от имени своего двора, согласиться на них; Мон- трёль привез ему письма, в которых королева неотступно требовала того же самого; по совету Белльевра, она даже отправила немедленно из Парижа одного из своих придворных, сэра Уильяма Давенанта, с приказанием передать королю, что его друзья вовсе не одобряют его упорства, Какие друзья?" - спросил Карл с неудовольствием. "Лорд Джермин, государь". - "Джермин ничего не смыслит в делах церкви". - "Лорд Кольпеппер разделяет его мнение'. - "Кольпеппер человек неверующий. Что думает Гайд?" -"Не знаем, государь. Канцлера казначейства нет в Париже, он не последовал за принцем и остался в Джерзи, вместо того, чтобы ехать с ним к королеве, чем она очень оскорблена". - "Напрасно; канцлер честный человек; он никогда не изменит ни мне, ни принцу, ни церкви. Я сожалею о том, что его нет при моем сыне". Давенант стоял на своем с увлечением поэта и легкомыслием человека, не признающего никаких правил; король вышел из себя и прогнал его очень невежливо . Не менее настойчивые требования делали пресвитериане. Многие шотландские города, между прочим Эдинбург, подали королю прошения в примирительном духе ; городовая община Лондона хотела последовать их примеру; но нижняя палата формально воспротивилась этому намерению . Наконец, к просьбам стали присоединяться угрозы: собор шотландской церкви требовал, чтобы королю ни под каким видом не позволялось въезжать в Шотландию ; если он не согласится признать ковенант; а канцлер Шотландии, лорд Лоуден, объявил ему в торжественной аудиенции, в присутствии шотландских комиссаров, что если он будет упорствовать в отказе, то действительно ему будет воспрещен въезд в Шотландию, а что Англии немудрено его свергнуть с престола и учредить другое правление .

Но всему помешала гордость короля, его религиозная щекотливость и некоторые тайные надежды, которые продолжали питать в нем его слишком доверчивые или пронырливые друзья . Отлагая ответ свой со дня на день, Карл, наконец, 1 августа, велел потребовать к себе комиссаров парламента и вручил им письменное послание, в котором, хотя и не отвергал решительно сделанных ему предложений, однако снова требовал, чтобы его приняли в Лондоне и дали ему лично переговорить с парламентом .

Индепенденты не могли скрыть своей радости. Когда комиссары воротились в Лондон, то, по обыкновению, было предложено изъявить им благодарность. "Короля должно благодарить", - вскричал один член. "Как нам быть теперь, после того, как он отверг наши предложения?" - спросил со страхом один пресвитерианин, "А что бы сталось с нами, если бы он их принял?" - возразил один индепендент . Пришло послание от шотландских комиссаров с предложением сдать все занятые ими крепости и вывести шотландские войска из Англии . Лорды подали мнение, что их братья-шотландцы оказали важные услуги Англии. Нижняя палата не присоединилась к этому мнению, но приняла решение, которым запрещалось худо отзываться о шотландцах и печатать что бы то ни было против них . Отказ короля навел уныние на одну партию и успокоил другую, и некоторое время обе они, казалось, думали только о том, как бы согласить свои интересы и разногласия.

Но, при столкновении враждебных страстей, непродолжительно бывает согласие, отчего бы оно ни происходило. Предложение шотландцев оставить Англию влекло за собою два вопроса: во-первых, как удовлетворить их жалованьем, которое им не было заплачено и которого они давно уже требовали; во-вторых, кому предоставить права располагать особой короля? Как только были подняты эти вопросы, опять началась борьба партии.

По первому пункту, пресвитериане легко одержали верх. Правда, требования шотландцев были непомерны: за вычетом полученных денег, они просили еще около 700 ООО фунт, стерл., "не говоря уже, по их словам, об огромных убытках, понесенных Шотландией вследствие союза с Англией; оценку этих убытков они предоставляли добросовестности палат" . Индепенденты с горькой иронией вооружились против такого тягостного братства и, в свою очередь, представили шотландцам подробный счет сумм, ими полученных, и насильственных их поборов в северной части королевства; по этому счету оказывалось, что Шотландия должна Англии более 400 ООО фунт, стерл Л Но люди рассудительные не только не могли допустить таких требований, даже и рассуждать о них серьезно не хотели; ясно было, что шотландцы непременно должны выйти из Англии; северные графства громко требовали этого; а чтобы они вышли, необходимо, следовательно, заплатить шотландцам деньги, ибо война обошлась бы гораздо дороже и еще более повредила бы парламенту. В упрямстве и сварливости индепендентов увидели не более как ослепление или фальшивый маневр партии; пресвитериане же, напротив, брались убедить шотландцев согласиться на более умеренные условия. Люди,, о которых неизвестно было, к какой партии они принадлежат, а также все мнительные или осторожные, которые не приставали ни к какой партии и часто доставляли большинство голосов ин- депендентам лишь из отвращения к деспотизму пресвитериан, приняли в этом случае сторону своих противников: было решено выдать шотландцам 400 000 фунт, стерл,, как максимум уступок, на которые они могли рассчитывать, с уплатой половины при самом их выступлении, а другой половины в двухгодичный срок. Шотландцы согласились .на эту сделку и тотчас же, для выполнения этих условий, открыт был в Сити заем под залог церковных имений .

Но когда вопрос коснулся особы короля, то пресвитериане были поставлены в затруднительное положение; хо-тя бы они и желали оставить его в руках шотландцев, но не могли даже высказать подобную мысль, ибо народная гордость безусловно отверга\а ее. Все говорили; "rif >ава и честь английского народа требуют, чтобы он один располагал особой своего государя. Какое право суда могут иметь шотландцы в английской земле, где они составляют не что иное, как вспомогательное войско, да еще наемное, которое доказало на деле, что хлопочет только о своем жалованре? 1 ак пусть они возьмут свои деньги и отправляются восвояси: никому нет в них надобности, никто их не боится'. Шотландцы, со своей стороны, несмотря на свое желание отклонить разрыв, не могли без отпора слышать такие презрительные отзывы. Карл, говорили они, их король точно так же, как и английский; шотландцы, подобно англичанам, имеют право пектись о его особе и судьбе; это даже обязанность их, предписываемая им ковенантом. Спор между двумя народами чрезвычайно разгорелся; с каждым днем увеличивалось число совещаний, памфлетов, деклараций; разгорались взаимные обвинения; с каждым днем народ, без различия партий, сильнее и сильнее выражал свое негодование на притязания шотландцев, которые совершенно упали в народном мнении; опять появились на свет народные предубеждения, народные антипатии. Жадность, узкая расчетливость, богословский педантизм шотландцев с каждым днем становились противнее их союзникам, отличавшимся умом более обширным и свободным, фанатизмом более глубоким и смелым. Политические вожди пресвитерианской партии, Го ллиз, Степльтон, Глинн, утомленные борьбой, которую им приходилось вести со связанными руками и в качестве подчиненных, нетерпеливо искали средств положить ей конец. Они убедились, что если шотландцы отдадут короля палатам, то легко будет распустить наконец эту ’проклятую" армию, которая составляет единственную си-лу индепендентов, в которой заключается настоящий враг короля и парламента. И потому они присоветовали шотландцам уступить, в видах даже их собственной пользы; в то же самое время лорды, вероятно, под влиянием этих

же лиц, согласились наконец (24 сентября) с мнением

і

нижней палаты, которого в, продолжение пяти месяцев они не принимали; "Что право располагать особой короля принадлежит лишь палатам4.

Этот совет был по сердцу шотландским пресвитерианам, по крайней мере, большинству их, которое готово было верить и следовать ему: их собственное сопротивление поставило их в затруднительное положение; они не знали, ни как отказаться от него, ни как его поддержать. Но, незадолго перед тем, приверженцы короля стали несколько смелее, приобрели больше влияния в кругу этой партии. Во главе их был герцог Гамильтон. Три года содержался он в замке Горы Св. Михаила в Корнваллисе, вследствие подозрений, которые он навлек на себя в Оксфорде со стороны придворных и самого короля своим двусмысленным поведением. Когда парламент овладел крепостью, где он был заключен, он получил свободу, провел несколько дней в Лондоне, делал усердные визиты всем членам обеих палат, потом приехал в Ньюкестль, вскоре после прибытия туда Карла с шотландской армией; успел в непродолжительное время опять войти в милость короля и, по возвращении в Эдинбург, стал изо всех сил хлопотать в его пользу . Почти все высшее дворянство Шотландии тотчас же присоединилось к нему; из граждан последовали их примеру умеренные пресвитериане, люди рассудительные, которым надоел слепой фанатизм толпы и нахальное самоуправство их духовенства, люди благонамеренные и боязливые, готовые жертвовать всем, чтобы хоть несколько отдохнуть от треволнений. Они добились наконец того, что отправлена была новая торжественная депутация в Ньюкестль, которая униженно умоляла короля согласиться наконец на предложения парламен-

та. Депутаты же - все соотечественники Карла, почти все товарищи его юности - так настойчиво, с таким чувством упрашивали короля, что решимость его поколебалась, и он сказал: "Клянусь честью, меня не столько смущают мои личные опасности, которые вы мне изобразили, сколько грустная невозможность скоро и вполне удовлетворить желаниям моей родины, вами выраженными. Так как я не хочу, чтобы обманывались насчет моих видов, то скажу вам: я не отвергаю ваших предложений - нет; уверяю вас, я не отвергаю их. Но, рассудите, я требую одного, я требую только того, чтобы меня выслушали, выслушали бы меня жители Лондона. Ведь если бы в подобном требовании какой-нибудь король отказал последнему из своих подданных, то справедливо заслужил бы имя тирана ". На другое же утро, конечно, после новых просьб, король предложил ограничить сохранение епископальной церкви пятью епархиями , предоставляя пресвитерианам господ-ство в остальной части королевства, и требовал для себя и своих приверженцев единственно свободы совести и богослужения до тех пор, пока вместе с палатами он положит конец всем несогласиям. Но такая неполная уступка не могла удовлетворить массу пресвитериан; и чем больше уступал король, тем более сомневались в его искренности. Предложение его едва было выслушано. Гамильтон, упав духом, говорил, что удалится на материк; в то же самое время разнесся слух, что шотландская армия скоро уйдет в свою землю. Король тотчас же написал к герцогу (26 сентября): Гамильтон! Мне так много на

добно вам сказать, а между тем свободного времени у меня так мало, что в письме этом, подобно как в нынешних временах, не будет ни порядка, ни смысла... Жители Лондона надеются овладеть мною, уверяя наших соотечественников, что и не думают сделать из меня пленника.

С^5

їй Иорка и квитанцией в получении денег? Индепен- :ты, которым сильно хотелось бы унизить за один раз ороля, и своих соперников, с жаром настаивали на по- днем способе; но пресвитерианам удалось заставить ламент отвергнуть его , и, вследствие того 12 января ять комиссаров, в числе трех лордов и шести членов иней палаты , отправились из Лондона в сопровожде- [ многочисленной свиты, чтобы почтительно принять бу своего государя .

Карл играл в шахматы, когда ему объявили в первый о решении палат перевезти его в скором времени в юк Гольмби; он спокойно окончил партию и сказал ько, что по прибытии комиссаров, объявит им свою ю4. Между тем усиливалось беспокойство окружавших : приверженцы и слуги -короля изыскивали средства ти ему помощь или убежище; обдумывали новые пла- побега; старались возбудить где-нибудь новое восста- в пользу короля5. Даже в народе стали замечать уча- е к его судьбе. Один шотландский священник, совер- I в его присутствии богослужение в Ньюкестле, назна- . для пения псалом 51, начинающийся словами: "Что лишися, во злобе сильне; беззаконие весь день". Вдруг юль, вместо этого стиха, запел громогласно псалом 56: омилуй мя Боже, попраша мя врази мои весь день, яко >зи борющии мя с высоты", и все, бывшие в церкви, еченные одним чувством, единодушно последовали его [меру6. Но поздно обнаруживается в народе сострадание, и много пройдет времени, пока оно не произведет своего действия.

Когда комиссары прибыли в Ньюкестль (23 января), шотландский парламент успел уже выразить официально свое согласие на выдачу короля (16 января) . "Я продан и куплен", - сказал Карл, узнав об этом решении . Не-смотря на то, он хорошо принял комиссаров, весело раз-говаривал с ними, выразил лорду Пемброку свое удовольствие, что он, несмотря на свои лета и суровую погоду, без утомления совершил такой долгий путь; осведомлялся о состоянии дорог; наконец, казалось, хотел убедить комиссаров, что он очень рад сблизиться с парламентом . Накануне отъезда, шотландские комиссары, преимущественно же дальновидный лорд Лодердэль (Lauderdale), в последний раз пытались склонить его на сторону ковенан- та. "Если король признает ковенант, - говорили они, - мы не выдадим его англичанам; напротив, повезем его в Бер- вик и выхлопочем ему выгодные условия". Монтрёлю, который всегда служил посредником между ними и королем, они предлагали даже значительную сумму денег, если он успеет добиться от короля хоть обещания . Карл не пере-ставал отказывать в своем согласии на это предложение, но не жаловался на поведение шотландцев, обходился равно хорошо как с комиссарами Англии, так и Шотландии, и явно старался в обращении с ними удерживаться от всего, что бы могло показать с его стороны недоверчивость или неудовольствие . Шотландцы, видя, что их старания ни к чему не ведут, наконец уехали; Ньюкестль был сдан английским войскам (30 января 1647), и ко-

Боже мой! Ничуть не бывало; они хотят только дать мне почетную стражу, которая, для безопасности моей особы, ни на шаг не будет оставлять меня. И потому, я должен вам сказать - вовсе не за тайну, напротив, желаю, чтобы все об этом знали - я останусь в Англин, по выходе из нее этой армии, только с таким условием, и притом выраженным ясно и с соблюдением старинных законных форм, что мне предоставится в ней полная свобода и ни под каким предлогом не станут навязывать мне слуг, которых я не желаю иметь. Прошу вас, не уезжайте". Письмо оканчивалось следующими словами: "Ваш верный, истинный, неизменный, непоколебимый друг" . Га-мильтон остался. Шотландский парламент собрался (в ноябре 1646); первые заседания его, казалось, были благоприятны королю, в пользу которого шотландцы решились действовать энергично. Парламент объявил (16 декабря), что он будет поддерживать монархическое правление в пользу короля и его потомков, равно как и его законное право на английскую корону; что отправит в Аондон инструкции шотландским комиссарам с целью выхлопотать королю позволение возвратиться в столицу с почестями, в полной свободе и безопасности. Но на другой же день постоянная комиссия генерального собрания пресвитерианской церкви представила парламенту публичную ремонстрацию, обвиняя его в том, что он слушает коварных советников, и жалуясь на опасность, которой он подвергает союз обоих королевств - единственную надежду верных, и все лишь в угоду королю, упорно отвергаю-щему Христов ковенант . Против такого обвинения бессильны были Гамильтон и его приверженцы. Парламент уступил, взял назад решение, принятое накануне, и умеренные получили только позволение на новую попытку к убеждению короля принять предложения. Карл, в свою очередь, отвечал лишь новым посланием, в котором требовал личных переговоров с парламентом (20 декабря) .

В то же самое время, когда король уже в пятый раз изъявлял свое бесполезное- желание, палаты подписали договор о выступлении шотландской армии и об условиях уплаты ей денег2. Заем, открытый на этот предмет в Сити, был тотчас же покрыт. 16 декабря 200 ООО фунт, стерл., которые должны были быть выданы шотландцам перед самым выступлением их в поход, были отправлены по назначению из Лондона, под прикрытием отряда пехоты, в двухстах ящиках, за печатями обеих наций, на 36 телегах3. Скиппон, начальник прикрытия, отдал приказ, в котором объявил, что каждый офицер или солдат, который делом, словом или каким бы то ни было образом оскорбит шотландского офицера или солдата, тотчас же бу- jgeT подвержен строгому наказанию4. Конвой прибыл в Иорк 1 января 1647 года и был торжественно встречен пушечною пальбою со стен города5; спустя три недели, шотландцы в Норт-Аллертоне получили первую уплату. В документах этого договора не упоминалось о короле, но, спустя неделю после того, как он был подписан6, обе палаты положили отправить короля в замок Гольмби, в графстве Нортэмптон, и личность короля была до такой степени непременным условием договора, что в нижней палате поднят был вопрос: что лучше - отправить ли комиссаров в Ньюкестль для торжественного принятия его с рук на руки от шотландцев, или требовать, чтобы Скиппон у без всякой торжественности сдали его вместе с клю-

Runliworth. 4.4. - T.I. - С.393.

23 декабря Pari. Hist. T.III. - Col. 532-336.

Rud,worth. 4.4. - T.I. - C.389. - Pad. HUt. T.III. - Col. 333.

WluhTx'kc. C.240.

Old Pad. Hist. T.XY. - C.217. - Drake, History of York. C.V71, Лої i/o 'і і, 1756.

5 W r.|t„ 1646. - Par!. Hist. T.III. - Col. 538.

65

Ип'ї'чч ЩГЛИЙСЖОЙ революции, 2 том. роль, под прикрытием кавалерийского полка, выехал из него 9 февраля. Медленно подвигались путешественники; около них постоянно толпился на дороге народ, сбегавшийся со всех сторон; к королю приводили больных, одержимых золотухой, ставили их вокруг его кареты или близ дверей занимаемого им дома, с тем, чтобы он, проходя мимо, мог коснуться их. Комиссары в испуге запретили было это стечение народа’, но не имели успеха, потому что в это время народ не привык еще к притеснениям, не знал еще страха, и сами солдаты не осмеливались отгонять граждан, употребляя в дело слишком грубые меры . Недалеко от Ноттингэма, Ферфакс, главная квартира которого была расположены в этом месте, вышел навстречу королю, и как только завидел его, сошел с лошади, поцеловал руку Карлу, и сев снова верхом, проехал весь город, почтительно разговаривая с королем. Расставшись с Ферфаксом, король отозвался о нем так: "Генерал благородный человек; он сдержал свое слово" . Спустя два дня (16 февраля), он прибыл в Гольмби; сюда стеклось из окрестностей множество дворян и граждан, которые встретили Карла с таким торжеством, что он громко выразил полное удовольствие, которое доставил ему этот прием со стороны подданных .

Все это произвело некоторое беспокойство даже в пресвитерианах Вестминстера; но страх этот вскоре уступил место радости, возбужденной в них мыслью, что король теперь в их руках и что, наконец, они получили полную возможность открыто и смело нападать на своих врагов.

Карл прибыл в Гбльмби 16 февраля, а уже 19-го нижняя палата положила распустить армию, исключая только те полки, которые были необходимы для войны с Ирландией, для гарнизонов и для охранения общественного спокойствия в королевстве . Ферфакс чуть было не ЛИШИЛСЯ звания главнокомандующего над той частью армии, которую положено было оставить ; звание это сохранили за ним, но в то же время определили, что ни один член палаты не имеет права служить с ним; что под его начальством могут быть лишь офицеры чином не выше полковника, и что все они обязаны принадлежать к пресвитерианской церкви и признавать ковенант . Лорды, со своей стороны, потребовали, под предлогом доставить облегчение ближайшим к Лондону графствам, более прочих преданным общественному делу, чтобы армия, в ожидании своего роспуска, заняла квартиры как можно далее от столицы , В Сити был открыт заем в 200 ООО фунт, стерл., чтобы уплатить распускаемым войскам часть неуп-лаченного им жалованья . Наконец, особому комитету, в котором заседали почти все вожди пресвитерианской партии, именно Голлиз, Степльтон, Глинн, Мейнард, Уоллер, приказано было наблюдать за исполнением этих мер, особенно же озаботиться наискорейшим отправлением вспомогательного войска в Ирландию, которого так долго ожидали тамошние несчастные протестанты .

Это нападение не застало врасплох индепендентов: они

предвидели его; уже два месяца кряду убеждались они в том, что их значение в палате падает: против них было большинство вновь избранных членов , хотя на первых порах они и выказывали нерасположение к пресвитерианскому дворянству. Раз Кромвель сказал Лудло: "Просто беда служить парламенту! Будь верен, сколько хочешь, но стоит только подвернуться какому-нибудь законнику и оклеветать тебя - ты пропал; во всю жизнь не оправдаешься; между тем, как в армии, служа под начальством какого-нибудь генерала, можешь не менее приносить пользы да сверх того, не боишься ни выговоров, ни зависти. Покойный отец твой, если бы был жив, много мог бы порассказать о проделках этих господ” . Лудло, истый республиканец, разделявший страсти своей партии, но непосвященный еще в ее интриги, решительно не понял смысла слов Кромвеля и ничего не отвечал ему; но других легче было ввести в обман или соблазнить. В армии уже было у Кромвеля несколько соучастников, которые искусно работали для его тайных целей и которыми он управлял как слепым орудием. Таковы были: Эйртон, который вскоре сделался его зятем; прежде он был юрисконсульт, теперь же служил генерал-комиссаром кавалерии; это был человек твердого характера, упрямый и тонкий, способный стремиться к самым отважным целям без шума, необыкновенно хитро, и в то же время прикрывать самые смелые замыслы открытым и грубым обращением; далее, Ламберт, один из самых блестящих офицеров армии, честолюбивый и суетный, готовившийся, подобно Эйртону, к юрисконсульству; он вынес из своей школы искусство говорить вкрадчиво и красноречиво, и ловко пользоваться им, когда нужно бывало склонить на его сторону солдат; затем Гаррисон, Гаммонд, Прайд, Рич, Ренсборо, полковники испытанной храбрости, пользовавшиеся популярностью. Все они были преданы Кромвелю: Гаррисон, в благочестивых собраниях, вместе с ним "искал Господа", Гаммонд, благодаря

Кромвелю, женился на дочери Гэмдена ; остальные или чувствовали на себе обаяние его гения, или связывали свою карьеру с его успехами, или просто подчинялись ему как солдаты. Через этих-то людей Кромвель, хотя и занявший, по окончании войны, свое прежнее место в Вест-минстере,. сохранял вполне влияние над армией, на которую издали не переставал действовать неутомимо. Как только заговорили о роспуске войск, эти приверженцы Кромвеля подняли страшный ропот; они получали из Лондона вести, внушения, советы, и тотчас же распускали их между солдатами, под рукою подговаривая их требовать уплаты жалованья сполна и отказываться от похода в Ирландию, более же всего убеждая их избегать всякого разъединения. Между тем Кромвель, чтобы отклонить от себя малейшее подозрение, оставался спокойно в Лондоне, выражал в палате сожаление о недовольстве армии и рассыпался в уверениях в своей преданности .

Сначала из армии поступило в палаты прошение за подписью лишь четырнадцати офицеров (25 марта) ; написано оно было в духе покорности, выражавшей совершенную преданность палатам. Подписавшиеся давали обещание отправиться в Ирландию по первому приказу, и лишь мимоходом, смиренно, давали советы насчет уплаты следуемого армии жалованья и насчет обеспечений, на которые она имела право. Палаты выразили им благодарность, но высказали и свое неудовольствие оговоркою, что никто не имеет права давать наставления парламенту . Только что этот ответ был доставлен в армию, как там было изготовлено новое прошение: оно было уже гораздо решительнее первого; войско требовало полной уплаты всего недоданного жалованья; требовало, чтобы иикто не был обязан идти в ирландский поход без собственного желания; чтобы раненым солдатам, а также вдовам и детям убитых назначена была пенсия; чтобы немедленно выданы были деньги в счет жалованья армии, которая не хочет быть в тягость жителям тех мест, где она располагает свои квартиры. Это прошение было составлено уже не несколькими офицерами, а именем всех офицеров и солдат; было адресовано не к палатам, а к Ферфаксу, законному представителю армии и охранителю ее прав. Проект прошения был читан в полках; офицерам, которые отказывались подписать его, угрожали .

Как только дошел до палат слух об этих приготовлениях, они приказали Ферфаксу запретить их строжайшим образом, и объявили, что всякий, кто будет продолжать подобные беспорядки, будет сочтен врагом государства и нарушителем общественного спокойствия; сверх того, они вызвали несколько офицеров в Лондон для объяснений .

Ферфакс отвечал, что он исполнит приказание. Гам- монд, Прайд, Лильборн и Греймз отправились в Вестминстер (1 апреля 1647). Они дерзко отрицали факты, в которых их обвиняли. Прайд сказал: "Неправда, проект

прошения не был читан перед полком". Читан он был, точно, не перед полком, а перед каждой ротой отдельно. Но палата не настаивала более на этом деле, довольствуясь тем, что проект оставлен и участники отреклись от него .

Затем обратились снова к приготовительным мерам для роспуска армии. Заем, открытый на этот конец в Сити, тянулся медленно и не мог покрыть всех потребностей; чтобы восполнить недостававшие суммы, был назначен всеобщий налог в 60 ООО фунтов стерлингов ежемесячно . Но более всего палаты хлопотали о сформировании корпусов, которые должны были идти в Ирландию; обещаны были большие выгоды тем, кто обяжется участвовать в этом походе. Начальниками экспедиции назначены Скиппон й Масси . Пять комиссаров, все до одного пресвитериане, явились в главную квартиру, чтобы объявить об этих распоряжениях.

В день прибытия комиссаров (15 апреля 1647), двести офицеров, собравшихся у Ферфакса, вступили с ними в совещание. "Кто будет командовать нами в Ирландии?" - спросил Ламберт, "Палаты назначили генералов Скиппона и Масси". - "Армия, - возразил Гаммонд, - готова признать своим начальником генерала Скиппона; она умеет ценить его великие воинские заслуги; но, вместе с ним, мы требуем, чтобы нами командовали те Генералы, в способностях которых мы не раз имели случай убедиться на деле". - "Да, давай нам всех их, всех!" - закричали офицеры. "Давайте нам Ферфакса и Кромвеля, й мы все пойдем охотно". Комиссары смешались и, выходя из залы, пригласили желающих из офицеров прийти к ним на дом. Только двенадцать, много пятнадцать человек отвечали на это приглашение .

Спустя несколько дней , офицеры, в числе ста сорока одного, адресовали к палатам торжественное оправдание своего поведения. "Вступив на военную службу, - писали они, - мы не перестали быть гражданами; защищая права, ограждающие свободу нашего отечества, мы не можем идти сами под иго рабства; а между тем нам запрещают сочинять прошения, в которых мы выражаем наши требования; наших прошений не принимают, а жалобы, на нас, поступающие от разных графств, не только принимают,

но даже ободряют; с нами обошлись, как с врагами отечества. Надеемся, что снимут с нас это обвинение и что до роспуска армии дадут ей нужные гарантии для нашей личной безопасности и для уплаты следуемого жалова-

м

нья .

Еще в палате не было кончено чтение этого прошения (30 апреля), как встал Скиппон и представил другое письмо, поданное ему накануне тремя рядовыми солдатами; восемь кавалерийских полков решительно отказывались от похода в Ирландию; они говорили: "Нам коварно расставляют сети; ищут только предлога, чтобы удалить от солдат любимых ими офицеров; хотят только потворствовать нескольким честолюбивым людям, которые долго были рабами, а теперь вкусили власти и готовы сделаться тиранами, чтобы остаться повелителями '. Вожди пресвитерианской партии, возмущенные этой явной нападкой на них лично, потребовали, чтобы палата, отложив в сторону все другие дела, велела призвать и сама допросила бы трех солдат, подавших прощение. Они явились; твердость, самоуверенность выражалась в их взгляде и осанке1. "Где сочиняли это письмо?" - спросил их президент. "В собрании полков". - "Кто его писал?" - "Выборные от каждого полка". - "Офицеры ваши одобрили его?" - "Немногие и знают о нем". - "Знаете ли вы, что только роялисты могли сделать подобную выходку? Не принадлежали ли вы сами когда-либо к кавалерам?" - "Мы поступили на службу в парламентское войско до битвы при Эджгилле и с тех пор не оставляли его". Один из солдат выступил вперед и сказал: "Раз в битве я получил пять ран; я упал; генерал Скиппон, увидя меня, подошел ко мне и дал мне пять шиллингов, чтобы я мог найти себе скорую помощь. Пусть генерал скажет, лгу ли я". - "Он говорит правду", - сказал Скиппон, с участием взглянув на солдата. "Но что же значит то место, в котором вы говорите о каких-. то тиранах?" - "Мы не что иное, как депутаты наших полков; если палате угодно будет дать письменные запросы, то мы доставим их в наши полки и принесем от них "1

ответ .

Страшный шум поднялся в палате при этих словах; пресвитериане разразились угрозами. Кромвель, наклонившись к уху Лудло, сидевшему подле него, сказал: "Этот народ не уймется до тех пор, пока армия не схватит их за уши и не выбросит вон из палаты" .

Но вскоре открылись весьма неприятные вещи, и гнев палат уступил место беспокойству. Дело шло уже не об усмирении недовольных войск: вся армия действовала тесным союзом, имела уже собственное свое правительство и составляла независимую силу, которая могла быть соперницей парламента. Два совета - один, составленный из офицеров, другой - из агентов или агитаторов, выбранных солдатами, управляли всеми действиями армии и готовились от ее имени вступить в переговоры. Приняты были все меры, необходимые для поддержания этого нового учреждения: каждый эскадрон, каждая рота, выбирали из среды своей по два агитатора; каждый раз, когда им необходимо было собираться вместе, все солдаты платили на издержки собрания по четыре пенса; оба совета должны были всегда действовать не иначе, как сообща . В то же время распространился слух, и не без основания, что из армии сделаны королю предложения; говорили, что она вызывалась возвратить ему его права, если он согласится стать во главе армии и отдаться под ее защиту . Видя появление этой новой власти и страшась не столько торжества, сколько могущества ее, многие члены парламента, особенно люди расчетливые, оробели; некоторые удалились из Лондона, другие, как например, Уайтлок сблизились с генералами, особенно же с Кромвелем, который принял их с распростертыми объятиями . Парламент пытался подействовать на армию уступчивостью и выбрал в посредники ее же собственных начальников. Вместо жалованья за шесть недель, какое первоначально определено было выдать тем войскам, которые будут распущены^ теперь обещано выдать за два месяца ; изготовили приказ о всепрощении за беспорядки и противозаконные поступки, учиненные во время войны ; назначен был фонд на вспомоществование вдовам и детям солдат . Наконец, Кромвелю, Эйртону, Скиппону, Флитвуду и всем генералам, заседавшим в нижней палате и пользовавшимся расположением армии, поручено было восстановить согласие между нею и парламентом .

Прошло уже две недели с тех пор, как эти генералы находились на главной квартире, а между тем их присутствие ни на шаг не подвигало дела вперед. Они часто писали в палату, но в письмах их не содержалось ничего важного: то совет офицеров отказывался дать им ответ без содействия агитаторов; то эти последние требовали отсрочки, чтобы посоветоваться с солдатами . С каждым днем на глазах комиссаров самого парламента крепла и росла сила этого враждебного ему правительства. Между тем Кромвель писал письмо за письмом в палату, уверяя, что истощил все средства для усмирения армии и не получил успеха; что от того сильно страдает его авторитет и что скоро он сам сделается в глазах солдат лицом подозрительным и ненавистным . Некоторые из комиссаров возвратились наконец в Лондон с теми же предложениями и с теми же отказами, какие армия делала прежде .

Вожди пресвитерианской партии ожидали именно такого ответа и, пользуясь впечатлением, которое он произвел на палату, надеявшуюся гораздо больше, в несколько часов убедили ее принять довольно решительные меры. По предложению Голлиза, решено тотчас же распустить те войска, которые не поступят в состав ирландской армии; с точностью определены все подробности этой меры: назначены день, место, средства. Положено распускать корпуса неожиданно, каждый отдельно в его собственных квартирах и почти в одно и то же время или как можно с меньшими промежутками/чтобы они не могли сговориться или соединиться. На различные пункты королевства отправлены деньги, необходимые для приведения в исполнение первых мер этого распоряжения; а для наблюдения отправились комиссары, выбранные из партии пресвите-риан .

В армии они нашли ужаснейшую неурядицу в большей части полков, до которых дошло известие о грозившей им опасности. Вспыхнул мятеж; одни, прогнав офицеров, возбудивших к себе недоверие, самовольно, с распущенными знаменами, отправлялись на соединение со своими товарищами; другие делали себе крепости из церквей и объявляли, что они неразлучно останутся вместе; иные овладели деньгами, предназначенными на роспуск войска;

все громко требовали общего собрания, в котором все войско могло бы высказаться. Тотчас же было отправлено (29 мая) к Ферфаксу от имени солдат письмо, в котором они объявляли, что если офицеры откажутся вести их, то они и без офицеров сумеют соединиться и защищать свои права. Ферфакс смутился, растерялся; уговаривал офицеров, выслушивал солдат, писал в парламент, откровенно обращался ко всем партиям и высказывал только свое бессилие, будучи равно неспособен пожертвовать своей популярностью, как и заставить уважать свою власть. Наконец он созвал военный совет , на котором все офицеры, исключая шестерых, подали мнение, что решения палат неудовлетворительны, что армия не может разойтись, пока не получит более надежных обеспечений; что она стянет свои лагеря; что будет назначено общее собрание всего войска, чтобы рассеять опасения солдат, и что обо всем этом совет почтительнейше доведет до сведения парламента .

Палаты не могли более обманываться: авторитет их был подорван, и собственною силою они не могли уже держаться против врага, подобного армии; их имя было бессильно; нужна была другая сила; недостаточными оказывались законы: потребна была другая защита. Только король, с одной стороны, с другой Сити, все еще преданная пресвитерианам и уже готовая пристать к роялизму, в силах были поддержать парламент. Уже с этой целью им приняты были некоторые меры: с согласия муниципального совета, лишили партию индепендентов начальства над милицией, которое вручено комитету, составленному исключительно из пресвитериан (4 мая 1647) ; двери палат охранялись более многочисленною против прежнего стражей; на содержание ее прибавлено 12 ООО фунт, стерл. (4 мая 1647) ; уволенные офицеры - верный остаток эссексовой армии, без всякого стеснения жили в городе и притом в большом числе. К великому прискорбию партии, самого Эссекса не было уже в живых: он почти скоропостижно умер в конце предшествовавшего года (14 сентября), возвратившись с охоты, и притом в такое время, когда он, как говорили, готовился решительно заступиться за мир. Смерть его была таким ударом для пресвитериан, что ходили слухи, будто он отравлен их противниками . Зато Уоллер, Пойнтз, Масси были одушевлены горячим рвением и не скрывали своей готовности стать на сторону пресвитериан. Что касается короля, то палаты имели основание сомневаться в его расположении к ним: два раза (19 февраля и 8 марта 1647) они сухо, с фанатичной жесткостью отказали ему в просьбе позволить его капелланам служить для него обедню; взамен того два пресвитерианских священника, Мар- шаль и Керилль, служили в Гольмби по своим обрядам, хотя Карл постоянно отказывался присутствовать при этом богослужении; самые преданные из слуг были удалены от его особы; у него отнята была всякая возможность переписки с женой, с детьми, с друзьями, находившимися за границей; свидания с ним добился с большим трудом даже лорд Дёмферлейн (Dumerfline), один из комиссаров шотландского парламента (13 мая); наконец, недавно (12 мая) доставил он палатам очень обстоятельный ответ на предложения, полученные им в Ньюкестле, а прошло с лишком две недели, и палаты все еще не удосужились рассмотреть его. После стольких неприятностей

В ту же самую минуту Джойс послал нарочного в Лондон с письмом, в котором извещал Кромвеля об успешном окончании дела. Если он не застанет Кромвеля в Лондоне, то должен был отдать письмо сэру Артуру Гэзльрингу, а в случае и его отсутствия, полковнику Флитвуду. Письмо принял Флитвуд . Кромвель находился на главной квартире Ферфакса, который страшно смутился, узнав о случившемся. "Это мне не нравится, - сказал он Эйртону, - кто давал такие приказания?" "Я приказывал, - отвечал Эйртон, - овладеть королем в Гольмби, но не приказывал увозить его оттуда". "Иначе нельзя было поступить, - сказал Кромвель, только что приехавший из Лондона, - парламент овладел бы королем, если бы мы его не предупредили" . Ферфакс послал на-встречу королю два кавалерийских полка под начальством полковника Уаллея (Whalley), которому приказал отвезти Карла обратно в Гольмби. Карл не согласился на это; хотя он постоянно протестовал против насилия, которому его подвергали, но в сущности с удовольствием менял место своего заключения и очень был рад раздору, происшедшему между его неприятелями. На другой день сам Ферфакс, со всем своим штабом, Кромвель, Эйртон, Скиппон, Гаммонд, Ламберт, Рич, представились ему в Чайльдерслее, недалеко от Кембриджа (7 июня). Большая часть из них, прежде всех Ферфакс, почтительно целовали у него руку; только Кромвель и Эйртон держались в стороне . Ферфакс рассыпался перед королем в уверениях, что он неповинен в его похищении. "До тех пор не поверю вам, - сказал Карл, - пока вы не прикажете повесить Джойса". Позвали Джойса. Он сказал: "Я говорил королю, что у меня нет никакой инструкции от генерала; я действовал по приказанию армии. Велите ее собрать; и если три четверти голосов не будут в мою пользу, то пусть повесят меня перед полком". Ферфакс предлагал предать Джойса военному суду, но не имел успеха. "Милостивый го-сударь, - сказал король Ферфаксу, расставаясь с ним, - вы имеете в армии столько же власти, сколько и я". После этого он опять потребовал, чтобы его везли в Ньюмэркет. Полковнику Уаллею поручено было охранение короля в этом городе. Ферфакс возвратился в главную квартиру, а Кромвель - в Вестминстер, где четырехдневное отсутствие его производило всеобщее недоумение .

В странном положении нашел он палаты: то предавались они гневу, то чувствовали страх, то выказывали твердость, то слабость. При первом известии о похищении Короля ими овладел всеобщий ужас. Скиппон, которого пресвитериане все еще причисляли к своей партии, плачевным голосом требовал, чтобы назначен был всеобщий пост, дабы вымолить у Господа восстановление согласия между парламентом и армией, а в ожидании этого, предложено было, с одной стороны, выплатить значительную сумму в зачет недоданного жалованья, с другой стороны, взять назад и вычеркнуть из протоколов решение, в силу которого первый проект прошения офицеров объявлен возмутительным . Новые известия возбудили всеобщее негодование и отчасти ободрили палаты: комиссары прислали подробный отчет о сценах, происходивших в Гольмби. Палаты узнали о письме Джойса к Кромвелю; некоторые даже называли день, в который, по наущению Кромвеля, несколько офицеров и главнейших агитаторов задумали и положили привести в исполнение этот дерзкий замысел . Когда Кромвель занял опять свое место в нижней палате, то многие члены стали громко высказывать мудрено было надеяться на сближение. Но нужда неумолима. Если король и имел причины быть недовольным пресвитерианами, то он знал, однако, что они не желают его гибели. Даже в Гольмби, несмотря на этот строгий надзор, доходивший до мелочности, Карлу воздавали обычные почести; блистательно содержался его дом, строго соблюдался придворный церемониал; комиссары - пресвитериане, которые состояли при нем, никогда не нарушали приличий, всегда оказывали королю подобающее уважение. Они жили с ним в полном согласии: король то приглашал их сопровождать его в прогулках, то играл с кем-нибудь из них в шахматы или в. мяч - словом, всегда оказывал им внимание, искал их беседы . Быть не может, -думали пресвитериане, - чтобы король ясно не видел, что враги палат в то же время и его враги, и не может же он отказаться от единственного средства к спасению, которое у него остается'. Лорды предложили (20 мая) пригласить короля поселиться в своем замке Отлен- дсе (Oatlands), ближе к Лондону; нижняя палата не выразила явно своего согласия на это предложение, но намеками дала понять, что и она разделяет желание лордов, и завязала деятельную тайную переписку с комиссарами, охранявшими особу короля, особенно же с комендантом гарнизона, полковником Гривзом (Greaves). В Вестминстере и Сити уже поговаривали, что есть надежда, что в скором времени король соединится со своим парламентом, как вдруг, 4 июня, пришло совершенно неожиданное известие, что накануне отряд из 700 человек похитил из Гольмби Карла и что теперь он находится во власти армии, Так действительно и было.

После обеда, 2 июня, король играл в мяч на Альторп- ском лугу, в двух милях от Гольмби; вдруг комиссары, бывшие с ним, заметили в числе зрителей неизвестного

человека, в мундире гвардейского полка Ферфакса. Полковник Гривз спросил его, кто он такой, откуда и что гоч ворят в армии. Неизвестный отвечал несколько грубо; гордо, как бы с сознанием собственного достоинство; впрочем, без хвастливой заносчивости. Вслед затем, окружавшие короля начали говорить, что значительный отряд кавалерии приближается к Гольмби. Вы об этом слышали?" - спросил Гривз неизвестного. Мало того, что слышал, я сам их видел вчера недалеко отсюда". Вен встревожились; тотчас же воротились н 1 ольмби, сделали распоряжение на случай атаки; гарнизон дал обет не и:.о менять парламенту. И точно, около полуночи под стенами замка показался отряд кавалерии и требовал, чтобы его впустили. "Кто тут главный?" - велели спросить комисса-ры прибывших. "Все главные", - отвечали им. Между тем кто-то отделился от отряда и вышел вперед: это был тот самый человек, которого за несколько часов перед т«м! видели на Альторпском лугу. "Меня зовут Джойсом, ¦ *t сказал он, - я корнет гвардии генерала; мне нужно пери** говорить с королем". - От кого? - От себя . Ко ми сел ры захохотали. "Нечето смеяться: не за тем я npHuWj чтобы с вами разговаривать; мне сейчас же нужно внл деться с королем". Гривз и генерал Браун, один ив кри миссаров, скомандовали гарнизону стрелять; но солдл'*1 ты уже успели переговорить с прибывшими; мосты бы- І ли опущены, ворота отворены, кавалеристы Джойс# въехали во двор замка, соскочили с коней и начали* здороваться со своими товарищами, солдатами гарнизон на. говоря им, что армия прислала их затем, чтобвР спасти короля, потому что есть заговор, имеющий пиьК лью похитить его, увезти в Лондон, набрать новое аой^*. ско и опять затеять междуусобную войну; а полковник* Гривз, комендант этой крепости (прибавляли они) ужігг приготовился приводить в исполнение этот предатель^ ский замысел. Гарнизон, услышав эти слова, громов гласно объявил, что он не отстанет от армии. Гривз no-i

спешил скрыться. Несколько часов сряду продолжались переговоры, и комиссары убедились, что нет более надежды на успех сопротивления. В полдень Джойс вступил во владение замком, везде расставил часовых и удалился, чтобы дать своему отряду отдохнуть до вечера.

Вечером в десять часов он потребовал, чтобы наконец допустили его к королю. "Король спит", - отвечали ему. "Мне что за дело? - сказал он. - Я ждал довольно долго; мне непременно нужно видеть его" и, с пистолетом в руке, он заставил вести себя во внутренние покои короля, "Очень жаль, - сказал он дежурным, - что я нарушаю сон его величества. Но что же делать! Я должен говорить с ним, и притом сейчас же". Его спросили, есть ли у него разрешение комиссаров. "Нет, я приставил часовых к дверям их квартир; инструкции свои я получил от людей, которые их не боятся". Его попросили снять оружие; он решительно отказался это сделать. Так как медлили отворить ему дверь, он начал горячиться. Сделался шум. Карл проснулся, позвонил и велел впустить его. Джойс вошел, с открытой головой, с пистолетом в руке, с видом решительным, но довольно прилично. Король долго разговаривал с ним в присутствии комиссаров, которых велел призвать, и отпустил его, сказав: До завтра, мистер Джойс; я охотно поеду с вами, если ваши солдаты подтвердят все то, что вы мне обещали".

На следующее утро, в шесть часов, отряд Джойса был во дворе замка на лошадях, в боевом порядке. Король, в сопровождении комиссаров и своих служителей, показался на лестнице; Джойс подъехал к крыльцу. "Мистер Джойс, - сказал король, - скажите, кто вам дал полномочие овладеть мною и увезти меня отсюда?" -"Государь! Меня уполномочила армия, которая хочет предупредить своих врагов и помешать им произвести новое кровопролитие в нашем отечестве". - "Но армия не есть законная власть; я признаю законною лишь свою власть, а после моей, власть парламента. По крайней мере, -есть ли у вас письменный приказ сэра Томаса Ферфакса?" - "Я имею приказания от армии, а генерал входит в состав армии". - "Это не ответ; генерал - начальник армии. Есть ли у вас письменное приказание?" - "Государь, прошу вас, избавьте меня от вопросов; я уже

1 достаточно отвечал вам". - "Послушайте, мистер Джойс,

, будьте со мной откровенны, скажите, какое у вас есть пол-

' ЧИ "Ті IIP J мнр м м ТГ

; номочие^ - оот оно, государь! - 1 дег - - 1 ам . - Да где же?" - "Там, позади меня", - и он указал на своих солдат. "Ну, признаться, - сказал король улыбаясь, - никогда еще не случалось видеть такого полномочия. Правда, я должен согласиться, оно написано четкими буквами и очень красиво: господа эти вооружены на диво и все с виду молодцы. Но знайте, что лишь силою удастся вам увезти меня, если вы не дадите обещания обходиться со мной почтительно и не требовать от меня ничего такого, что может быть противно моей совести или чести". - "Никогда, никогда!" -громко закричали солдаты. "Не в нашем духе, - сказал Джойс, -стеснять чью бы то ни было совесть, тем менее совесть нашего короля". - "Куда же, господа, повезете вы меня теперь?" - "В Оксфорд, если позволите, ваше величество". - "Нет, там воздух нехорош . - Так в Кембридж". - "Нет, по-моему, лучше Ньюмэркет: мне всегда нравился тамошний воздух". - "Как вам годно, государь". Король воротился в свои покои; комиссары приблизились на несколько шагов к солдатам. "Господа, - сказал им лорд Монтэг, - мы здесь доверенные палат; нам желательно было бы знать, одобряете ли вы то, что сказал мистер Джойс?" -"Все одобряем, все!" - "Пусть те, - сказал генерал Броун, -кто желает, чтобы король остался здесь с нами, комиссарами парламента, громко выразит свое мнение". - "Никто! никто!" Убедившись после этого в своем бессилии, комиссары покорились своей участи: трое из них взошли в карету вместе с королем; остальные сели на лошадей; Джойс скомандовал, и все отправились в путь .

В ту же самую минуту Джойс послал нарочного в Лондон с письмом, в котором извещал Кромвеля об ус-пешном окончании дела. Если он не застанет Кромвеля в Лондоне, то должен был отдать письмо сэру Артуру Гэзльрингу, а в случае и его отсутствия, полковнику

Флитвуду. Письмо принял Флитвуд . Кромвель находился на главной квартире Ферфакса, который страшно смутился, узнав о случившемся. "Это мне не нравится, - сказал он Эйртону, - кто давал такие приказания?" "Я приказывал, - отвечал Эйр тон, - овладеть королем в

Гольмби, но не приказывал увозить его оттуда', "Иначе

нельзя было поступить, - сказал Кромвель, только что приехавший из Лондона, - парламент овладел бы королем, если бы мы его не предупредили' . Ферфакс послал навстречу королю два кавалерийских полка под начальством полковника Уаллея (Whalley), которолгу приказал отвезти Карла обратно в Гольмби. Карл не согласился на это; хотя он постоянно протестовал против насилия, которому его подвергали, но в сущности с удовольствием менял ме-сто своего заключения и очень был рад раздору, происшедшему между его неприятелями. На другой день сам Ферфакс, со всем своим штабом, Кромвель, Эйртон,

Скиппон, Гаммонд, Ламберт, Рич, представились ему в Чайльдерслее, недалеко от Кембриджа (7 июня). Большая часть из них, прежде всех Ферфакс, почтительно це-

ловали у него руку; только Кр

омвель и Эйртон держались в стороне . Ферфакс рассыпался перед королем в уверениях, что он неповинен в его похищении. "До тех пор не поверю вам, - сказал Карл, - пока вы не прикажете повесить Джойса". Позвали Джойса. Он сказал: "Я говорил королю, что у меня нет никакой инструкции от генерала; я действовал по приказанию армии. Велите ее собрать; и если три четверти голосов не будут в мою пользу, то пусть повесят меня перед полком". Ферфакс предлагал предать Джойса военному суду, но не имел успеха. "Милостивый го-сударь, - сказал король Ферфаксу, расставаясь с ним, - вы имеете в армии столько же власти, сколько и я". После этого он опять потребовал, чтобы его везли в Ньюмэркет. Полковнику Уаллею поручено было охранение короля в этом городе. Ферфакс возвратился в главную квартиру, а Кромвель - в Вестминстер, где четырехдневное отсутствие его производило всеобщее недоумение .

В странном положении нашел он палаты: то предавались они гневу, то чувствовали страх, то выказывали твердость, то слабость. При первом известии о похищении короля ими овладел всеобщий ужас. Скиппон, которого пресвитериане все еще причисляли к своей партии, плачевным голосом требовал, чтобы назначен был всеобщий пост, дабы вымолить у Господа восстановление согласия между парламентом и армией, а в ожидании этого, предложено было, с одной стороны, выплатить значительную сумму в зачет недоданного жалованья, с другой стороны, взять назад и вычеркнуть из протоколов решение, в силу которого первый проект прошения офицеров объявлен возмутительным . Новые известия возбудили всеобщее негодование и отчасти ободрили палаты: комиссары прислали подробный отчет о сценах, происходивших в Гольмби. Палаты узнали о письме Джойса к Кромвелю; некоторые даже называли день, в который, по наущению Кромвеля, несколько офицеров и главнейших агитаторов задумали и положили привести в исполнение этот дерзкий замысел . Когда Кромвель занял опять свое место в нижней палате, то многие члены стали громко высказывать свои подозрения относительно его. Он с жаром защищался, призывал в свидетели Бога, ангелов и людей, утверждая, что до того дня он также мало знал о существовании Джойса, как младенец в утробе матери о солнечном свете . Между тем Голлиз, Глинн, Гриме тон, будучи твердо убеждены в виновности Кромвеля, неутомимо отыскивали против него улики и решились воспользоваться первым удобным случаем, чтобы потребовать его ареста. Однажды утром, незадолго до открытия заседаний, два офицера пришли к Гримстону и сказали: "Недавно было собрание офицеров, в котором рассуждали о том, не полезно ли было бы очистить армию и оставить в ней только людей благонадежных. Генерал-лейтенант Кромвель сказал: "За армию я отвечаю; а вот есть другое общество, так то действительно необходимо очистить: это - нижняя палата; и может произвести такое очищение только ар- *мия". - "Согласны ли вы повторить эти слова перед палатой?" - спросил их Гримстон. "Мы готовы", - отвечали они и отправились вслед за ним в Вестминстер. Заседание было открыто и прения начались. "Господин президент, - сказал Гримстон, вошедши, - я прошу палату приказать остановить прения; я имею предложить ей вопрос чрезвычайно важный, не терпящий отлагательства, от ко-торого зависит ее свобода, ее существование", и, вслед за тем, он обвинил Кромвеля, который тут был налицо, в замысле употребить против палаты военную силу. "Свидетели мои здесь, - сказал он, - я требую, чтобы их впустили". Ввели двух офицеров; они повторили свои прежние показания. Как только они вышли, Кромвель встал с места, упал на колени, залился слезами и в страстной речи, прерываемой рыданиями и отчаянными жестами, которая поразила всех присутствующих, тронула одних, озадачила других, призывал Бога в свидетели и пламенными молитвами обрекал себя проклятию, если во всем королевстве найдется человек, более его преданный палате. Потом он встал и с лишком два часа говорил о парламенте, о короле, об армии, о своих врагах, о своих друзьях, о себе самом; касался всевозможных предметов, впутывал в свою речь все, что только можно было, выказывал смирение и дерзость; то пускался в многословие, то являлся страстно-увлеченным; а главное: повторял, что палату беспокоят без всякой нужды и вредят ей в глазах общества без малейшей побудительной причины; что, исключая немногих людей, обративших свои взоры к египетским мясам, все, и офицеры и солдаты, душою преданны палате и охотно подчинятся законам. Речь Кромвеля имела такой успех, что, по окончании ее, друзья его могли поздравить себя с победой. "Если бы захотели, -говорил Гримстон спустя тридцать лет после этого, - палата отправила бы в Тауэр и меня, и моих офицеров, как клеветников" .

Но Кромвель был слишком умен и не погнался за местью; он был слишком дальновиден и одержанный им успех не ослеплял его. Он тотчас же понял, что подобным сценам не дано повторяться, и вечером того же дня, который ознаменовался для него таким блистательным торжеством, тайком оставил Лондон, отправился в армию, которая была собрана на Трипло-Гите (Triploe-Heath) , недалеко от Кембриджа, и, отложив всякую осторожность в отношении к пресвитерианам и палатам, с которыми теперь уже невозможно было ему ладить при всем его лицемерии, открыто стал во главе индепендентов и солдат.

Через несколько дней после его прибытия, армия пошла на Лондон. Все полки подписали торжественное обязательство: до конца отстаивать свои права. Под именем нижайшего представления, предложили они палатам (14 июня) уже не только перечень своих собственных неудо- льствий, но надменное выражение своих требований насчет з,ения общественных дел, состава парламента, выборов, ава подавать прошения, всеобщей реформы государства1, довершению всего, к этим неслыханным дотоле требова- ям присоединено было обвинение в государственной изме- одиннадцати членов нижней палаты. То были: Дензиль ллиз, Филипп Стэпльтон, Джон Мейнард, Уильям Льюиз .ewes), Джон Клотуэрти (Clotworthy), Уилльям Уоллер, инн, Антони Никольс, генерал-майор Масси и полковники ільтер Лонг и Гарлей2. "Это главные врага армии, - юрили они, ~ единственные виновники всех гибельных не- разумений, в какие введен был парламент на ее счет". Пресвитериане предвидели этот удар и заранее стара- сь отразить его. Целые две недели они употребляли евозможные средства, чтобы расположить в свою поль- народонаселение Сити. Народ роптал по поводу нало- в на соль и говядину - нижняя палата отменила этот лог (11 И 25 июня) ; мастеровые выражали свое недо- льство на отмену праздников, в особенности же Рожде- ва, которое было дотоле в Англии днем всеобщего ве- лья - и в замену праздников палата назначила дни от- хновения для всего народа (8 июня) . Не умолкал все- щий вопль против алчности многих членов парламента, торые в одно и то же время занимали по нескольку лжностей, пользовались разными льготами, доходами с нфискованных имений - нижняя палата приняла реше- [Є, что впредь ни один из ее членов не будет принимать [ доходной должности, ни наград, ни доли с имущества ужденных за преступление; что они даже возвратят зне полученные ими деньги и на поместья их будет рас- пространен, наравне с другими владельцами, закон отно-сительно взыскания долгов (10 июня) . Наконец, восста-новлен в прежней силе комитет для принятия жалоб граждан на членов палат, который потерял было свое значение (3 июня) .

Но все было напрасно: настало время, когда уступки доказывают лишь бессилие, когда партиям приходится не только сознаваться в своих ошибках, но и платиться за них. Правда, Сити ненавидела индепендентов, но зато боялась их, тогда как вождям пресвитерианской партии она хотя и была предана, однако не питала к ним ни уважения, ни доверенности, видя в них покровителей опозоренных и побежденных. На некоторое время меры, ими принятые, казалось, произвели в народе благоприятное впечатление: общинный совет выразил твердое намерение поддерживать парламент ; сформировано несколько эскадронов милицейской кавалерии; вербовали в милицию; уволенные офицеры толпами записывались у Масси, Уоллера, Голлиза; вокруг Лондона делались приготовления к обороне . После всего этого палаты решили (11 июня) требовать от армии, чтобы она отступила от столицы, передала короля комиссарам парламента, а его величество пригласить в Ричмонд, чтобы он там имел свою резиденцию, под охраной одного парламента . Но между тем, армия все подвигалась вперед. От ее имени Ферфакс письменно жаловался общинному совету на то, что он допустил набирать войска против армии. Совет дал ему по-шлый ответ: просил извинения за свои опасения; уверял,

если армия отступит и согласится стоять лагерем в сорока милях от Лондона, то все уладится и прекратятся уре несогласия . Ферфакс отвечал, что письмо это запоздало, что главная квартира его уже недалеко от Сент- Дльбанса, и что ему непременно нужно месячное жалование солдатам . Жалованье палаты утвердили, но настаивали в то же время на отступлении армии . Армия со своей стороны требовала, чтобы прежде всего были исключены ИЗ парламента одиннадцать неприязненных ей членов , фїижняя палата не могла решиться нанести самой себе та- ^ой роковой удар собственными руками. Не раз обсуждаюсь это дело, и всегда большинство находило, что такое неясное, бездоказательное обвинение, неподкрепленное низкими фактами, слишком недостаточно для того, чтобы 0тнять права у членов парламента . На это армия отвечала: "Первое обвинение лорда Страффорда было так же неясно, выражалось так же в общих чертах; доказательства свои, как это было сделано и тогда, мы представим после . И между тем, она все подвигалась вперед. 26 июня ее ;главная квартира была в Уксбридже. Комиссары, посланные в армию от Сити, возвратились ни с чем. Ужас жителей Лондона возрастал с каждым днем; купцы начали закрывать свои лавки; все с ожесточением порицали одиннадцать членов, которые своим упрямством вредили парламенту и Сити. Они поняли смысл этих речей и добровольно вызвались выбыть из парламента. С живой благодарностью было принято их самопожертвование (26 июня) , и в самый день их увольнения нижняя палата ре шила, что она во всем соглашается с армией; что она будет пектись о ее содержании; что она назначит комиссаров для приведения в порядок государственных дел при содействии комиссаров от армии; наконец, она отменила свое прежнее решение, в силу которого положено было пригласить короля на житье в Ричмонд, и постановила, что он ни в каком случае не будет жить в ближайшем расстоянии от Лондона, нежели главная квартира армии . На этих условиях Ферфакс отступил от Лондона на не-сколько миль и назначил десять комиссаров для переговоров с комиссарами парламента .

Король узнал об этих решениях в то самое время, когда он готовился, согласно желанию палат, отправиться в Ричмонд, или, вернее сказать, пытался привести в исполнение это намерение, потому что с тех пор, как это желание парламента сделалось известным, армия усилила свой надзор за особою короля, брала его с собою при переходах из города в город и, по прибытии на место, окружала сильной стражей его квартиру. Король громко выражал свое неудовольствие. "Палаты мои, - говорил он, - приглашают меня в Ричмонд; удержать от этой поездки можно меня лишь насильственно, взяв под уздцы мою лошадь; и если найдется такой смельчак, то я уверяю, что это будет последним подвигом в его жизни" . Когда король узнал, что даже палаты противятся его отъезду, что они сделали все возможные уступки армии, с которой переговаривались, как побежденный со своим победителем, он презрительно улыбнулся унижению своих прежних противников и поторопился изменить тактику своих интриг. На армию имел он причины жаловаться только за меры, принятые ею для предупреждения побега; офицеры оказывали ему такое же почтение, как и комиссары пар-ламента, и даже превосходили их в любезности. Армия позволяла двум из его капелланов, докторам Шельдону и Гаммо иду, находиться при особе короля и свободно служить обедню по обрядам епископальной церкви; оставляла при нем его старинных слуг, даже кавалеров, которые еще так недавно сражались с армией, и не удаляла их от него без разбора; герцогу Ричмонду, графу Саутэмтону, маркизу Гертфорду позволено было видеться с королем; вожди армии охотно показывали великодушие в отношении к вельможам-роялистам, в доказательство своего могущества, и даже в низших чинах армии военный дух не допус-кал тех мелочных предосторожностей, той придирчивой строгости, от которых королю не раз приходилось терпеть в Ньюкестле и Гольмби . ^Со времени сдачи Оксфорда, младшие дети его: герцог Йоркский, принцесса Елизавета и герцог Глостерский жили то в Сент-Джемсе, то в Си- он-Гоуз, близ Лондона, под надзором графа Нортумберленда, которому вверил их парламент. Карл изъявил желание видеться с ними, и Ферфакс не преминул официально ходатайствовать у палат о соглашении на эту просьбу. "Кто не пожалел бы, - сказал он, - если из-за такого маловажного обстоятельства отказали бы его величеству в удовлетворении столь естественного чувства - любви к детям?" Свидание состоялось (15 июля) в Мэ- дэнгиде (Maidenhead), при стечении огромной толпы народа; вся дорога, по которой должна была проезжать королевская фамилия, была усыпана зеленью и цветами; офицеры и солдаты смотрели на это изъявление сочувст-вия без подозрения, без досады; напротив, они, подобно народу, были тронуты при виде отцовской радости Карла, и охотно позволили ему взять с собой детей в Кэвершэм (Caversham), тогдашнюю его резиденцию, и оставить их при себе в продолжение двух дней . Впрочем, некоторые из индепендентов, в особенности же Кромвель и Эйртон, которые были слишком дальновидны и потому далеко не обольщали себя надеждою, что борьба их с пресвитерианами кончена и победа над ними упрочена, беспокоились насчет будущего, соображали все случайности и, изыскивая всевозможные средства к окончательному решению борьбы, приходили к следующему вопросу: так как их стараниям король обязан своим восстановлением, то не будет ли его благоволение самым лучшим обеспечением для их партии и самым надежным средством для них самих к составлению карьеры и достижению власти?

В скором времени разнесся по всему королевству слух об угодливости, которую армия оказывает королю, о попытках сблизиться с ним, которые делаются некоторыми вождями ее. Иные доходили до того, что называли даже условия, которые будто бы были предложены королю ин- депендентами, и по этому поводу явились памфлеты, из которых одни были наполнены похвалами этой партии, другие же порицали ее. Индепенденты были вынуждены официально опровергнуть эти слухи и гневно требовали наказания их виновников (1 июля 1647) . Но тем не менее переговоры с королем не прекращались; множество офицеров окружало его, заискивая его благосклонности; между ними и кавалерами установились близкие, почти дружеские отношения, как между людьми, которые благородно бились на поле битвы, а теперь желают жить в мире и согласии. Даже король изъявил надежду на сбыточ- ность этого желания в письме к королеве. Прошло нем но- го времени, как об этой новой надежде уже заговорили и те эмигранты, которые не в большом числе последовали за королевой в Париж или бежали в Нормандию, в Руан, Кан (Caen), Дьэпп. В особенности два человека старались распространять эту новость, давая понять слушателям, что известно им более, нежели сколько они сообщают, и что никто не в состоянии в этом случае оказать королю таких важных услуг, как они. То были сэр Джон Берклей (Berkley), храбрый защитник Экзетера, сдавший этот город лишь через три недели после бегства короля в шотландский лагерь, и Ашборнэм, который оставил Карла лишь в Ньюкестле, вследствие крайней необходимости, спасаясь от ненависти парламента; оба они были интриганы, люди тщеславные и хвастливые, с тою только разницей, что Берклей отличался храбростью, тогда как Ашборнэм был хитрее и пользовался большей доверенностью короля. Оба они находились в сношениях с некоторыми из главнейших офицеров армии: Берклей случайно, Ашборнэм по приказанию самого Карла, и на этом основании они считали себя вправе поважничать и извлечь пользу из своих сношений. Королева беспрекословно поверила всему, что они рассказывали, и около начала июля, по ее приказанию оба отправились один за другим, в Англию, чтобы в качестве посредников предложить свои услуги королю и армии1.

Едва Берклей высадился на берег, как его встретил один из кавалеров, приятель его, сэр Аллен Апслей (Apsley)2. Он был послан Кромвелем, Ламбертом и некоторыми другими с поручением уверить Берклея, что они не забыли ни разговора с ним после взятия Экзетера, ни его превосходных советов, которыми они непременно воспользуются; в заключение, они просили его не отлагать

У Mem. de Berkley. С,161-163, B'Collection г. Гизо. - Clarendon. Hist, of the rebell. T.VIII. - C.310-314.

Брат г-жи Гатчинсои.

своего прибытия в главную квартиру армии. Берклей с гордостью убедился из этого предложения, что его особе придают даже большую важность, нежели он сам осмели-вался мечтать; остановился лишь на минуту в Лондоне и поспешил в Ридинг, где тогда расположена была главная квартира. Не прошло трех часов после его приезда, как Кромвель уже извинялся перед ним, что не может тотчас же сделать ему визита, и в тот же день, в десять часов вечера, явился к нему с Ренсборо и сэром Гардрес Уоллером. Все трое уверяли его в готовности служить королю, Ренсборо - сухо, Кромвель - с умилением. "Недавно, - сказал он, - был я свидетелем трогательного зрелища - свидания короля со своими детьми. Нет, я больше всех ошибался насчет короля; теперь я убежден, что нет человека лучше его во всех трех королевствах. Мы бесконечно обязаны ему. Прими он в Ньюкестле предложения шотландцев - мы погибли бы, погибли бы безвозвратно. Да не оставит Господь меня своими милостями в той мере, в какой сердце мое искренно предано его величеству!" Мало этого, если верить Кромвелю, так все офицеры разделяли убеждение, что если королю не будут возвращены его законные права, то не найдется ни одного человека во всей Англии, который мог бы быть уверен в безопасности своей жизни и имущества; что в скором времени они поступят так решительно, что его величеству нельзя будет более сомневаться в их преданности. Берклей, в восторге от этих объяснений, на другое же утро представился королю, которому и дал отчет в этом свидании. Карл принял его холодно, как человек, для которого подобные предложения не новость и который мало давал им веры; а может быть, он нарочно притворился равнодушным, чтобы до-роже продать изъявление своего удовольствия. Берклей ушел от короля в недоумении и досадовал при мысли, что король, не зная его коротко, может быть, предубежден против него, и что Ашборнэму, который скоро должен приехать, удастся лучше убедить Карла. Между тем, он не оставлял своих интриг в армии: толпами стекались к нему офицеры, даже простые агитаторы, частью друзья и орудия Кромвеля, частью люди, недоверявшие ему и советовавшие Берклею быть осторожными. "Кромвель, - го-ворили они, - человек, на которого никому нельзя полагаться: каждый день он, смотря по тому, с кем имеет дело, изменяет свой образ действия, свой язык, и думает единственно о том, чтобы, во всяком случае, стать во главе победителей". Впрочем, Эйртона, самого близкого друга Кромвеля, Берклей нашел искренним в их взаимных переговорах! Эйртон сообщил ему, какие предложения приготовлялись в общем собрании офицеров, и согласился даже на некоторые изменения в них, предложенные Берк- леем. Таких умеренных предложений еще ни разу не представляли королю: от него требовали, чтобы он на десять лет отказался от права начальства над милицией и назначения в высшие государственные должности; чтобы семеро из его главных советников были изгнаны из королевства; чтобы духовенство - будут ли то епископы или пресвитерианские проповедники - было лишено всякой гражданской и запретительной власти; чтобы ни один человек, возведенный в звание пэра со времени начала войны, не имел права заседать в парламенте; чтобы при бу-дущих выборах не было допущено в парламент ни одного кавалера. "Что же делать? - сказал Эйртон Берклею. - Нужно же показать, что есть разница между победителями и побежденными". Эти условия уже сами по себе были легче условий, предложенных палатами, да сверх того, не было в них речи ни об обязательстве уничтожить епископальную церковь и разорить большую часть роялистов огромными денежными пенями, ни о законном запрещении - если можно так выразиться -партии короля и самого короля на все время, на какое парламенту заблагорассудится признать это нужным. Правда, армия, в возмездие, требовала новых реформ и, в сущности, требования ее были важнее парламентских: она требовала более равенства в распределении избирательных прав и государственных податей, изменения в гражданском судопроизводстве, уничтожения множества политических, судебных, торговых привилегий, наконец, введения в общественный порядок и в законы некоторых начал равенства, дотоле неизвестных . Но даже тем, которые делали эти предложения, и в голову не приходило, чтобы эти требования были направлены против короля, или против его сана, или против его власти, и никто не думал, чтобы для короны было выгодно поддерживать гнилые местечки, незаконные доходы- юрисконсультов или обманы некоторых должников. Поэтому и Берклей находил, что эти условия превосходят своей умеренностью всякие ожидания; по его мнению, никогда еще ни один король не покупал так дешево короны, которая уже ускользала у него из рук. Ему удалось выхлопотать позволение секретно сообщить их королю (около 25 июля) прежде, нежели армия предложит их ему официально. Но изумление его было еще сильнее, нежели при первом свидании с королем: Карл нашел условия слишком тяжелыми и отозвался о них с великим неудо-вольствием. "Если бы армия не шутя хотела заключить со мной договор, то она предложила бы мне такие условия, на которые была бы возможность согласиться". Берклей решился сделать несколько возражений и указах даже на опасность, которую вызовет отказ короля. "Нет, - сказал король, резко прерывая разговор, - без меня эти люди не могут обойтись. Вы увидите; скоро они сами рады будут принять условия, более выгодные для меня" .

Напрасно Берклей старался объяснить себе, на чем основывалась такая уверенность короля, как вдруг недоумения его разрешились. В главную квартиру пришло известие, что в столице обнаружилось сильнейшее восстание, что толпы граждан и ремесленников беспрестанно осаждают Вестминстер, что с часу на час парламент мо?- жет быть вынужден подать голос в пользу возвращения короля, принятия одиннадцати исключенных членов, словом - в пользу мер, в высшей степени гибельных для ар-мии и ее партии. В последние две недели,. особенно же с тех пор, как одиннадцати членам был дан шестимесячный отпуск (20 июля) , разрушавший все надежды их приверженцев на скорую перемену, грозные симптомы восстания умножились и народные сборища, прошения, подаваемые в палаты, мятежные крики - все предвещало бурю; наконец она разразилась вследствие принятия меры, которую обе враждовавшие партии считали решительною. Комитет, составленный из пресвитериан, уже два месяца управлял лондонской милицией; вдруг он был распущен, и этой важной властью овладели снова индепенденты (23 июля). Сити не могла оставаться равнодушною при мысли, что ее враги сделались ее представителями и повелителями. В несколько часов волнение сделалось всеобщим. В Скиннерсгалле (Skinners'hall) была прибита бумага, заключавшая в себе обязательно употребить всевозможные усилия в пользу почетного и свободного возвращения короля в Лондон. Тотчас же на этой бумаге явилось несчетное число подписей. В одно время с отправлением курьера в главную квартиру, копии с этой бумаги были разосланы по всему королевству; готовилось прошение в парламент с целью получить одобрение этой бумаги; повсюду уволенные офицеры присоединялись к народу: все предвещало бурный и широкий разлив народного движения .

Армия тотчас же пошла на Лондон (23 июля). Ферфакс от имени ее писал грозные письма; опираясь на него, индепенденты в палатах заставили объявить изменником всякого, кто подпишет обязательство, данное Сити (24 июля). Но угроза эта слишком опоздала и не в силах была по-давить всеобщего энтузиазма. На третий день после этого объявления, рано утром, многочисленные толпы ремесленников, уволенных офицеров, матросов, с шумными угрозами теснились вокруг Вестминстера: очевидно было, что они пришли с каким-нибудь дерзким умыслом. Испуганная палата велела перед открытием заседания (26 июля) запереть двери и запретила членам своим выходить без позволения. От общинного совета доставлено прошение: в умеренных и почтительных выражениях совет просил возвратить начальство над милицией недавно удаленным вождям и, не раздражая палат, извещал их о нетерпении, с каким народ ожидает этой меры. Во время прений по поводу этого прошения, президента известили, что толпа, собравшаяся вокруг Вест-минстера, желает подать, со своей стороны, также прошение. Палата отправила двух членов для принятия его и тотчас же приступила к чтению этого прошения. В нем выражены были те же желания, какие высказал и общинный совет, и притом с такой умеренностью, которая превзошла ожидания палаты. Но прения затянулись: ответа на прошение не получалось; начинало уже смеркаться; скука ожидания не утомила толпы, но раздражила ее. Толпа хлынула в коридоры, и гул шагов и голосов раздавался уже в зале присутствия. Послышались крики: "Войдем, войдем!" и от страшных ударов потряслись двери палаты. Несколько членов схватились за шпаги и на минуту отразили осаждавших. Верхняя палата подверглась таким же угрозам: несколько мастеровых взо-брались на окна и бросали оттуда камни в палату, готовясь употребить более действенные средства в случае, если их не захотят выслушать. Парламент продолжал сопротивляться; наконец толпа силою вломилась в нижнюю палату; самые отчаянные, в числе сорока или пятидесяти человек, вошли в залу в шляпах и, опираясь на толпу народа, который бушевал позади их, грозно кричали, обращаясь к членам: "Подавайте, подавайте голоса!" Палаты уступили:

взяли назад решение, принятое два дня назад, и снова отдали пресвитерианскому комитету начальство над милицией. Этим, казалось, должны бы кончиться беспорядки. Члены поднялись уже со своих мест; президент оставил свое кресло, как вдруг толпа исступленных бросилась на него и силою возвратила его назад. Чего же вы хотите?" - спросил он. "Возвращения короля. Подавайте мнение о возвращении короля! Предложение это тотчас же было объявлено и принято всеми членами, исключая одного Лудло, который громко произнес: 'Не

согласен!" .

У знав о происшедшем, армия почти так же сильно взволновалась, особенно низшие чины, солдаты и агитаторы; все обвиняли короля в соумышленности и в вероломстве. Аорд Лодердэль, приехавший из Лондона, чтобы переговорить с Карлом, по поручению шотландских комиссаров, возбудил против себя такие подозрения, что однажды утром, кот да он еще был в постели, неожиданно вошли в его комнату солдаты и принудили его отправиться в обратный путь, не позволив ему даже увидеться еще раз с королем . Ашборнэм в три дня своего пребывания в армии своим презрительным и наглым обращением усилил' негодование и подозрения армии; он отказывался от всяких сношений с агитаторами. Я до этих пор жил только в хорошем обществе, - сказал он Берклею, - между мною и этими животными не может быть ничего общего; другое дело офицеры, их непременно нужно склонить на нашу сторону, тогда и вся армия будет в наших руках". И точно, он сходился почти только с генералами . Но и между офицерами, сблизившимися с королем, некоторые понем-

ногу стали удаляться от Карла, а Эйртон прямо сказал ему: "I осударь, вы берете на себя роль судьи между парламентом и нами; но вы ошибаетесь: напротив, мы намерены быть судьями между вами и парламентом" . Между тем, лондонские происшествия тревожили генералов., и они решились официально представить королю свои условия (1 августа). На этой конференции присутствовали Лшборнэм и Берклей. Карл сухо и надменно, с иронической улыбкой, слушал чтение предложений, отвергал почти все пункты отрывисто и в обидных выражениях, как бы уверенный в своей силе, и с торжеством высказывал свое неудовольствиеСЭйртон грубо защищал эти условия и говорил, что армия не намерена более делать ни малейших уступок. В нетерпении, Карл перебил его словами: "Вы не можете обойтись без меня: без моей помощи вы погибли’. В недоумении взглянули офицеры на Ашборнэ- ма и Берклея, как бы спрашивая у них причины такого приема; в свою очередь Берклей старался взглядами дать почувствовать королю его неосторожность, но напрасно. Наконец он подошел к нему и сказал на ухо: "Ваше величество говорите таким тоном, как будто у вас есть какие- нибудь средства, Я о них ничего не знаю; так как вы скрыли их от меня, то я желал бы, чтобы вы скрыли их также и от присутствующих здесь". Карл спохватился и переменил тон; но офицеры, по крайней мере большинство, уже твердо решились. Сам Рене боро, более всех прочих противившийся мирному соглашению, без шума вышел и распространил по армии, что нет возможности полагаться на короля. Совещание кончилось сухо и вяло, как это бывает между людьми, которые не могут уже ни соглашаться между собою, ни обоюдно обмануть друт друга .

Едва только офицеры успели вернуться в главную квартиру, как туда прибыло из Лондона несколько карет;

из них, к великому удивлению толпы, вышло с лишком шестьдесят членов обеих палат , под предводительством своих президентов, . лорда Манчестера и Лентгалля (Lenthall); они говорили, что им удалось спастись от ярости черни и что они прибыли в главную квартиру искать защиты у армии. Радость заступила место изумления, ко-торое овладело было армией при виде вновь прибывших: она боялась насильственного разрыва с парламентом, а теперь сам парламент, в лице своих законных вождей, своих верных членов, просит ее покровительства. Офицеры и солдаты окружили беглецов и, с негодованием слушая рассказ об опасностях и оскорблениях, каким они подверглись, осыпая их похвалами и изъявлениями признательности, славили Бога за их патриотический поступок. Что касается Кромвеля и его друзей, то они только притворялись изумленными: уже пять дней, как они работали в Лондоне при посредстве своих связей, особенно же

через Сент-Джона, Вена, Гэзльринга и Лудло, чтобы

2

произвести в палатах этот раскол .

Берклей поспешно отправился к королю с этим печальным известием, заклинал его немедленно написать к вождям армии послание, с обещанием сделать лучший прием их предложениям или, по крайней мере, рассеять их подозрения и изгладить неприятное впечатление, оставленное в офицерах последней аудиенцией. Это, говорил он, советуют Кромвель и Эйртон, которые на этом условии еще отвечают за расположение армии. Но Карл, со своей стороны, также получил вести из Лондона: мятеж произведен был с его согласия; ему дали знать, что в самый день отъезда членов оставшиеся члены, далеко превосходившие беглецов своим числом, выбрали себе новых президентов; нижняя палата Пельгэма, верхняя - лорда Уиллоби Паргэма; что одиннадцать изгнанных членов вновь заняли свои места; что палаты, восстановленные таким образом в законной силе, тотчас же отдали приказание армии остановиться, Лондону - приготовить все средства к защите, Броуну, Масси, Уоллеру и Нойнтзу - поспешно формировать полки. Говорили, что народный энтузиазм достиг крайней степени. На заседание общинного совета явилось несколько тысяч мастеровых, которые клялись защищать его дело до последней капли крови, несмотря ни на какие опасности, ни на каких врагов. Только жители предместья Саутуорк (Sauthwark) выразили противоположные мнения; но на пути в Гильдгалль, куда они шли со своим прошением, Пойнтз, в сопровождении нескольких офицеров, напал на них и разогнал их так жестоко, что, по всему вероятно, отбил у них охоту возобновлять свою попытку. Между тем деньги собираются и пушки расставляются на укреплениях. Наконец, положено формально пригласить короля в Лондон, и решение это, возвещенное при звуке труб по всем улицам Лондона, должно быть доставлено к Карлу через несколько часов, никак не позже следующего утра .

"Я подожду, - сказал король Берклею, - написать это письмо я всегда успею". Между тем прибыл вестник из главной квартиры; из Вестминстера новые беглецы присоединились к своим товарищам; другие писали, что они удаляются в свои графства, и не признавали законности мнимого парламента. В самом Лондоне партия индепен- дентов, малочисленная, но упрямая, не теряла ни времени, ни присутствия духа; она находила средства ослаблять, замедлять, парализовать все меры, которых не в силах была отвратить. Собранные деньги медленно употреблялись в дело; у новобранцев Масси не было оружия; некоторые пресвитерианские проповедники, подкупленные армией, между прочим, Маршалл (Marshall), своими речами разносили повсюду робость и готовность к мировой сделке; их уже слушали благосклонно честные члены палат и общинного совета, которым льстила честь восстановить мир. Наконец Кромвель велел сказать Ашборнэму, что через два дня Сити будет у них в руках .

Карл все еще медлил; он созвал на совет самых верных из своих служителей. Сочиняли письмо, спорили о нем, находили его неудовлетворительным, потом одобрили и наконец (4 августа) король подписал письмо. Ашбор- нэм и Берклей отправились с ним в главную квартиру; на дороге они встретились с новым гонцом, отправленным к ним двумя преданными им офицерами, торопившими их с доставкой письма. Они приезжают. Но сдача Лондона предупредила их. Бежавшие члены парламента сделали смотр войскам на Гонсло-Гите (Ноunslow - Нeath), среди самых шумных восклицаний радости (3 августа) и вместе с ними шли уже на Лондон, уверенные, что беспрепятственно войдут в город. Письмо короля и союз с ним не имели уже цены в глазах победителей .

Спустя два дня, 6-го августа, блистательная и грозная процессия тянулась из Кенсингтона в Вестминстер; три полка составляли авангард, четвертый арьергард; в середине ехал верхом Ферфакс со своим главным штабом и беглые члены парламента в каретах, а за ними шли толпы их приверженцев, которые поспешили присоединиться к торжеству своей партии. По обеим сторонам дороги были выстроены солдаты: у каждого на шляпе была лавровая ветвь. Они кричали: "Да здравствует парламент! Свободный парламент!" В Гайд-Парке шествие было встречено лордом- мэром и ольдерменами; они поздравляли генерала с миром, восстановленным, наконец, между армией и городом. Ферфакс отвечал им нехотя и не останавливаясь. Далее, при Че- ринг-Кроссе (Charing Cross), представился муниципальный совет в Полном составе и удостоился не более внимательного приема. Процессия достигла Вестминстера; вожди пресвитерианской партии частью разбежались, частью спрятались. Ферфакс возвратил места покровителям армии, со скромным видом выслушал высокопарное выражение их благодарности, и после того, как парламент назначил месячное жалованье его войскам, он вышел и вступил во владение Тауэром, губернатором которого он тотчас же был назначен .

Через два дня вся армия - Скиппон составлял центр, Кромвель - арьергард, проходила по Лондону с важным видом, тихо, в самом строгом порядке, который ни разу не был нарушен; ни малейшего оскорбления не было нанесено ни одному гражданину ; вожди хотели успокоить Сити и в то же время внушить ей уважение к. армии. Цель их была достигнута: при виде этих стройных и гордых в то же время рядов, послушных и грозных, пресвитериане заперлись в домах, индепенденты овладели повсюду властью, трусы доверчиво толпились около победителей. Общинный совет предложил Ферсраксу и его офицерам публичный обед, Ферфакс отказался. Велено было как можно скорее вырезать, для поднесения ему, золотую кружку . Нашлось даже несколько подмастерьев, которые явились с поздравлениями к Ферфаксу и он принял их в торжественной аудиенции, радуясь случаю убедить своих врагов в мысли, что и эта страшная молодежь принадлежит к партии армии . Палаты, со своей стороны, особенно же лорды, рассыпались в раболепных выражениях признательности; они подали мнение, что все сделанное в отсутствие членов, бежавших в главную квартиру, должно считаться незаконным, не требующим даже отмены . Это мнение беспокоило нижнюю палату; она согласилась взять назад все последние предложения преследовать всех зачинщиков мятежа, который окончился расколом в парламенте; но большая часть из ее членов, оставшихся в Вестминстере, подала голос в пользу трех распоряжений, от которых у них требовали теперь безусловного отречения; три раза сряду отказывались они от такого унижения . На другой день (20 августа), рано утром, часть кавалерии расположилась в Гайд-Парке; у всех выходов нижней палаты были расставлены часовые, а в самой палате Кромвель и Эйртон с угрозами поддерживали мнение лордов ; наконец оно было принято; торжество армии было полное, потому что законность его была признана самой побежденной партией.

После этого великого успеха, доставшегося так легко, революционное движение, дотоле обуздываемое, или, вследствие потребностей борьбы, сохранявшее известный порядок даже между индепендентами, приняло совершенно свободный код: все страсти, все надежды, все мечты смело начали обнаруживаться и развиваться. В высших слоях этой партии, на скамьях нижней палаты, в генеральном совете офицеров не но и положительно высказывались республиканские планы;

уже с давнего времени Вен, Лудло, Гэзльринг, Мартин, Скотт, Гатчинсон едва удостаивали ответом тех, кто обвинял их в намерении ниспровергнуть монархию, о которой они отзывались не иначе, как с презрением. По поступкам, по ре-чам их можно было заключать, что они признают принцип верховности народной власти и единой, народом избранной палаты, представляющей собою эту власть; в беседах между собою они называли изменою всякую мысль о соглашении с королем, на каких бы то ни было условиях. В нижних слоях, в народе и армии обнаруживалось кипучее волнение умов; по всем предметам стали требовать неслыханных дотоле реформ; со всех сторон поднялись реформаторы; в своем страстном увлечении они не останавливались ни перед каким законом, ни перед каким фактом; их самоуверенный и повелительный язык равнялся их невежеству и незначительности. Каждый день подавали они прошения, печатали памфлеты, наполненные угрозами против всех и всего. Потребованные к ответу перед судьей, они говорили, что не верят в законность самих судей, и требовали от них, чтобы они оставили несправедливо занимаемые ими места. Когда в церквях пресвитерианские проповедники нападали на их поведение, они бросались к кафедре, прогоняли с нее проповедника и вместо него сами говорили проповеди, искренние в своем исступлении и в то же время умевшие ловко употреблять его в пользу своих страстей. Эго народное движение не опиралось ни на какое твердое, систематическое учение, не имело никакой положительной и общей цели: все эти республиканцы, поборники народа, не ограничивались реформою образа правления; они стремились к преобразованию самого общества, к преобразованию отношений, нравов, взаимных чувств между гражданами. Но взгляды их были близоруки и сбивчивы; одни из них истощали свою отвагу, с шумом преследуя какое-нибудь нововведение, хотя важное, но одностороннее, как, например, уничтожение привилегий лордов или юрисконсультов; другие ограничивались какой-нибудь благочестивой мечтой, вроде ожидания близкого пришествия Господа и водворения его царства; иные же, называя себя рацио-налистами, требі) вал и абсолютного господства личного* ра-зума ; еще другие толковали о введении строгого равенства прав и имущества между людьми; этим воспользовались противники их, чтобы заклеймить всех их именем уравнителей (Nivellers). Но ни этого ненавистного имени, против которого они постоянно вооружались, ни какого- либо другого прозвища нельзя было нм дать, потому что они не составляли ни секты, которая признавала бы какое-нибудь систематическое учение, ни партии, которая бы стремилась к достижению определенной цели. Все реформаторы - граждане и солдаты, мечтатели и демагоги - отличались более страстною, нежели широкою, потребностью нового порядка вещей, смутным влечением к равенству и в особенности самым грубым духом независимости - вот в чем состоял их общий характер. Увлекаемые слепым, но чистым честолюбием, беспощадные ко всем, в ком они замечали слабость или своекорыстие, они попеременно сое гавляли силу и ужас различных партий, из которых всякая в свою очередь принуждена была употреблять их в свою пользу и обманывать их.

В гом и другом никто не успевал так хорошо, как Крелівель; с этими темными, но тем не менее могущественными энтузиастами он умел жить в самых близких и откровенных отношениях. Сначала все им нравилось в нем: необузданные порывы его воображения, его старания сблизиться и стать на одну доску с самыми грубыми людьми из их партии; мистицизм и фамильярность его речей, его обращение, то грубое, то восторженное, вследствие которого он являлся то вдохновенным, то добродушным, даже его свободный и гибкий гений, который, казалось, умел пустить в ход все пружины светской ловкости, чтобы доставить торжество святому делу. Поэтому не удивительно, что между ними он искал и находил самых

97 полезных агентов: Эйре з a (Ayres), И вене о на (Evanson), Берри (Berry), Сексби. (Sexby), Шеппарда (Sheppard), У айльдмэна (Wildma-n) - все это были главные члены совета агитаторов, во всякое время готовые по первому слову генерал-лейтенанта возмутить армию против короля или парламента, смотря по надобности, даже Лильборн, один из самых неукротимых людей этого разряда и в то же время менее своих товарищей легковерный, который вышел из своего полка, потому что неспособен был повиноваться, даже этот питал глубочайшую доверенность к Кромвелю. "Вы в моих глазах, - писал он к Кромвелю, - из числа самых сильных людей Англии. Вы отличались больше всех чистотою сердца, больше всех пренебрегали личными выгодами" , и Кромвель не раз пользовался храбростью Лиль борна, когда ему доводилось иметь дело с пресвитерианами . Но когда пресвитериане были, по- видимому, поражены окончательно, когда в руках инде-пендентов были палаты, король и Сити, когда, наконец, выступили наружу все ненасытные, слепые, беспорядочные страсти и притязания революционеров, то едва не пошатнулись вожди этой партии, особенно же Кромвель, на которого уже начинали обращаться взоры всех. И они, в свою очередь, узнали, что значит недоверие, испытали страх. Многие из вышеназванных людей неблагоприятно смотрели на переговоры, веденные вождями армии с королем; одна необходимость, одно опасение попасть во власть пресвитериан пересилило их ненависть и подозрения, Всякая опас ность миновала. Господь предал в руки своих служителей всех сопротивных ему. Между -Тем, вместо того, чтобы упрочить за собою победу и уничтожить своих противников, их враги продолжали жить с ними в мирё и согласии. Первый тот, на главу которого уже два года несколько голосов верных призывали общественное мщение1, и который, в гордости, отверг недавно предложения, каких, может быть, не следовало бы ему делать, -словом, король, не только не терял ничего от по-следних событий, напротив, сила и блеск его еще выигрывали от них. С согласия генералов, Карл возвратился в свой замок Гэмптон-Корт (24 августа) и жил там с пышностью полубога, окруженный двором, более надменным, чем когда-либо. Старинные советники его, Ричмонд, Гертфорд, Кэпль, Саутэмтон, поторопились приехать к нему, точно как будто ему предстояло снова взять в свои руки верховную власть2. Даже Ормонд, опаснейший из вождей ирландских роялистов, тот самый Ормонд, который еще недавно боролся в Ирландии против парламента и лишь с трудом решился сдать Дублин, этот Ормонд, возвратившись в Англию, был принять генералом, гене-рал-лейтенантом, почти всеми высшими чинами армии, чрезвычайно вежливо3, и мог свободно видеться с королем, который, без сомнения, замышлял с ним новое восстание в Ирландии. В то же время самые деятельные друзья короля, Берклей и 'Ашборнэм, Форд, Апслей, беспрестанно ездили с поручениями от Карла в главную квартиру, из главной квартиры к Карлу; двери Кромвеля и Эйртона, в которые трудно было проникнуть многим благонамеренным людям4, постоянно были открыты для этих приверженцев короля. В свою очередь, Эйртон и Кромвель находились в постоянных сношениях с королем, частью лично, частью через посредников; они прогуливались с ним с глазу на глаз по парку или же запирались с

С мая 1646 некоторые индепенденты начинают требовать суда над королем, как над величайшим преступником (ВаШіе, Letters. Т.П. -

С.209, 213, 225).

Mem. de Herbert. С.ЗЗ. - Mem. de mistress Hutchingson. Т.П. - C.136.

Whitelocke. C.269.

Mem, de Berkley. C.190.

ним в его кабинете. Даже жены Кромвеля, Эйртона и Уаллея представлялись в Гэмптон-Корте, и король принял их с большим почетом . Эти дружественные связи наделали шуму, и во всех этих переговорах стали подозревать приготовления к какой-нибудь измене. Такие мнения повторялись каждый день в собраниях республиканцев и энтузиастов, особенно же в сходбищах солдат. Даже Лиль- борн, которого верхняя палата приказала заключить в Тауэр, надеясь помешать распространению его речей и памфлетов, отправил из своей темницы к Кромвелю письмо, исполненное самых сильных упреков. Оно оканчивалось словами: "Если вы и теперь оставите без внимания слова мои, как это делали доселе, то знайте: я пущу в ход против вас все мое влияние, все средства и произведу в вашем положении такую перемену, которая вряд ли вам будет по сердцу" (13 августа 1647).

Обыкновенно Кромвель оставлял без внимания советы и угрозы Лильборна; но теперь было не то: теперь этим угрозам придавали страшный вес столько людей раздраженных, которые некогда были так преданны Кромвелю. Кромвель, который так часто пускался, даже с отчаянной отвагой, в неверные интриги, всегда, однако, чутьем угадывал безошибочно, где скрываются истинная опасность или препятствия; и к какой бы цели он ни стремился, какою бы страстью ни увлекался, он всегда умел соображать все обстоятельства, прислушиваться ко всем слухам и поступать так, как этого требовало положение дел. Берклея и Ашборнэма он попросил навещать его пореже, короля - извинить его, если он сделается осторожнее в своих с ним с ношениях. "Если я точно благомыслящий человек, - говорил Кромвель, - то я достаточно доказал его величеству искренность мою; если же я лукавил, то все мои дальнейшие доказательства будут казаться недос-таточными" . В то же самое время он навестил Лильбор- на в Тауэре, долго пробыл у него, с жаром говорил ему о своем усердии к их общему делу, с увлечением распространялся о вреде, который нанесет их партии малейшее несогласие; спрашивал его, что он намерен делать, когда выйдет из темницы, и наконец, при расставании, обещался изо всех сил хлопотать о его освобождении в комитете, которому было поручено разобрать его. жалобу .

Лильборн не был освобожден, напротив, комитет, в котором председателем был Генри Мартин, отсрочил даже слушание его дела , а между тем Кромвель по - прежнему продолжал сношения с королем, соблюдая только большую осторожность. Он далеко не был ослеплен самонадеянностью своей партии; но, мучимый честолюбием и неизвестностью, самыми противоположными планами и расчетами, он ни от одного из них не хотел отказаться, ни одним из них безвозвратно себя связать. В успехе республиканцев он сомневался; желания энтузиастов находил несбыточными; своевольство солдат, этих необузданных резонеров, грозило подорвать его власть; беспорядки он ненавидел даже тогда, когда сам поддерживал их; еще имя короля имело силу: союз с ним мог доставить выгоды; восстановление его на престол было вероятно. Поэтому Кромвель не пренебрегал союзом с королем, равно как и другими связями, готовый во всяком случае променять их на более выгодные, приставал то к той, то к другой стороне, смотря по тому, на которой вернее был успех. Король, со своей, стороны, зная очень хорошо расположение умов в палатах и в армии, переменил тактику: он стал меньше обращаться к самой партии, нежели к ее вождям; не столько говорил об общественных уступках, сколько о милостях, предназначенных отдельным лицам. Эйртону предложено было место правителя Ирландии, Кромвелю - начальство над войском и над ко-ролевской гвардией, титул графа Эссекского, орден Подвязки, Подобные же выгоды обещаны для их главнейших друзей. Между тем два роялиста, судья Дженкинс и кавалер сэр Льюиз Дайвз (L ewis Dives), заключенные в Тауэре вместе с Лильборном, беспрестанно толковали ему о договоре, который, по их словам, уже окончательно заключен между генералами и двором, рассказывали ему об условиях, возбуждали в нем подозрения и подстрекали его распространять их. Если это одни слухи, то они должны были взволновать партию; если же этот договор действительно принять, то он обеспечивал королю поддержку вождей или же оставлял самих вождей без поддержки .

Кромвель и Эйртон разгадали эти интриги очень легко, тем более что они приставили к королю своих шпионов; полковник Уаллей, охранявший со своим полком особу короля, доводился племянником Кромвелю, который вы-вел его в люди. Малейшие случаи из жизни короля, его прогулки, лица, с которыми он разговаривал, все посетители, каждый шаг его советников, неосторожные речи его служителей - обо всем этом со всеми подробностями доносили обоим генералам , которые не раз жаловались на то, что из Гэмптон-Корта как бы намеренно распространяются слухи, лишающие их возможности отстаивать перед армией интересы короля и вредящие их собственному авторитету в ней, Эйртон, человек твердого характера, неспособный к притворству, как Кромвель, не оставался равнодушным к этим интригам и готов был прервать переговоры; а между тем, они ие прерывались, и открытые поступки генералов, по-видимому, должны были подтвердить подозрения солдат. Палаты, по настоятельному требованию Шотландии, а также с целью удовлетворить хоть несколько мирную партию, решили (27 августа) опять пред-ставить на благоусмотрение короля нькжэстльские предложе-ния. Графы Лодердэль и Ланерк (Lanerk), незадолго перед тем прибывшие в Гэмптон-Корт, снова заклинали его принять их и соединиться наконец с пресвитерианами, которые одни искренно желают спасти короля . Это навело страх на Кромвеля и Эйртона; они снова начали рассыпаться перед королем в уверениях и обещаниях, советовали ему отвергнуть предложения парламента, требовать, чтобы в основание нового договора были приняты предложения армии, отличающиеся гораздо большей умеренностью, и брались изо всех сил поддерживать его требования. Эйртон велел сказать королю: "Мы решились очищать и очищать, без устали очищать палату, пока она будет расположена в пользу вашего величества. Что касается меня, я не изменю обещаниям, которые я дал королю, и скорее предамся французам, испанцам, кавалерам, кому бы то ни было, кто захочет мне помочь сдержать их" : Карл послушался генералов и, вследствие его ответа (от 9 сентября) , сильные прения возникли в нижней палате; раздраженные пресвитериане не хотели отказаться от своих предложений; энтузиасты требовали, чтобы палаты не принимали от короля и сами не делали ему более никаких предложений. Кромвель и Эйртон сдержали свое обещание: они настаивали на том, чтобы желание короля было принято и чтобы парламент открыл с ним переговоры на условиях, предложенных армией. Эта попытка наделала много шума, но осталась без результата, потому что пресвитериане и энтузиасты разрушили ее общими силами .

С этих пор солдаты, выражавшие дотоле только свое подозрение и неудовольствие, стали прибегать к угрозам; во всех местах, где только стояла армия, начали образовываться сходки, отчасти открытые и шумные, отчасти тайные, и как только заходила речь о Кромвеле, всегда раздавались слова: честолюбец, изменник, обманщик. Неосторожные выражения Кромвеля, которые срывались у него с языка в минуты увлечения, теперь припоминались и с ожесточением толковались в дурную сторону. Он говорил о необходимости ограничить строгости против кавалеров; он сказал когда-то: "С тех пор, как король в моих руках, парламент у меня в кармане"\ а в другой раз: "Была же у Голлиза и Стэпльтона такая сильная власть; так почему бы и мне не править королевством, подобно им?" . Наконец, в комитете, которому было поручено рас-смотрение дела Лильборна, опять-таки не кто иной, как Кромвель, поднял множество мелочных затруднений, чтобы продержать его долее в тюрьме . Лильборн отправил на него формальный донос агитаторам и исчислял все должности, которыми овладел Кромвель со своими друзьями . Агитаторы, со своей стороны, потребовали у палат освобождения Лильборна , у Ферфакса - освобождения четырех солдат, арестованных единственно, как они выражались, за то, что позволили себе несколько оскорбительных фраз в отношении к особе короля®. Лильборн, Уайльдмэн и некоторые другие толковали даже об умерщвлении Кромвеля . Попытки никакой не последовало; и по этому ли поводу или по другой причине, только даже совет агитаторов сделался подозрительным в глазах солдат,

которые заговорили, что в совете у генерал-лейтенанта есть шпионы, которые обо всем доносят ему. Чтобы избегнуть этой опасности, несколько полков выбрало, под именем новых агентов, более надежных агитаторов и поручило им наблюдать за изменниками и защищать правое дело во что бы то ни стало. Во главе восстания стадо несколько генералов, несколько членов нижней палаты, именно: Ренсборо, Эверс (Ewers), Г аррисин, Роберт

Аильборн (брат Джона Лильборна и инфантерии полковник), Скотт. Таким образом, самая неукротимая партия, отделившись от генерального совета офицеров и палат, начала громко провозглашать свое учение, свои планы1.

Кромвелем овладело беспокойство: в армии царствовал раздор; роялисты и пресвитериане выжидали случая воспользоваться этим раздором; люди с сильной волей напали на самого Кромвеля, те самые люди, которые некогда были так непоколебимо преданны ему и служили полезнейшим орудием для его целей. К тому же день ото дня намерения короля становились подозрительнее. Эйртон настоятельно требовал от короля, чтобы он открыто пристал к их партии. Карл отвечал ему: У меня свои виды' 2. Аорд Аодердэль и лорд Ланерк не переставали предлагать Карлу свои услуги и обещать ему помощь шотландской армии, если он заключит, наконец, союз с ними. Обе стороны, как говорили, согласились уже насчет осно-ваний договора, и войска Шотландии, в которой Гамильтон восторжествовал над Арджайлем, направлялись к границе3; английские кавалеры Кэпль, Лангдэль, Мосгрэв (Musgrave), со своей стороны, также под рукой готовили восстание. "Поверьте мне, - сказал Карл Каплю, - прой-

В начале октября 1647. - Mem. tie Ludlow, T.I. - С.241. - Journal of the House of Lords, 16 н 17 ноября 1649.

Mem. de mistress Hutchinson. Т.П. - С.135.

Clarendon. Hist, of the re bell. T.VIII. - C.343. - Rushworth. 4.4. - Т.П. - С.786, 810. - * дет немного времени и обе нации объявят одна другой войну. Шотландцы надеются на содействие всех пресви-териан в Англии. Пусть же наши приверженцы будут готовы взяться за оружие; в противном случае, мы ничего не выиграем, какая бы партия ни восторжествовала" . В то же время сомнительным становилось положение армии, стоявшей в окрестностях Лондона: Сити решительно ничего не делала, чтобы удовлетворить ее требованиям насчет уплаты жалованья; офицеры, за неимением денег, не знали, как справиться с войсками . Всюду ходили по рукам памфлеты, содержание которых составляли умыслы солдат против короля или переговоры короля с генералами. Ферфакс требовал учреждения самой строгой цензуры и без труда получил согласие палат , но это ни к чему не привело; ни к чему не привело и то, что Кромвель вызвался быть ходатаем нуждавшейся армии перед Сити; ни к чему не привела его изворотливость и хитрость, с какой он пытался убедить ({шнатиков, что они должны умерить свои порывы для того, чтобы заставить умеренных платить деньги, умеренных, что они должны платить деньги фанатикам для того, чтобы обуздать их ; ни к чему не привело даже и то, что удалось ему заставить выбрать в число "новых агентов" таких людей, которые вполне были ему преданны . Все его усилия оказались бесполезными, даже расчетливость его обратилась ему же во вред: во всех партиях у него, на всякий случай, были заготовлены преданные люди и средства, которые он при случае мог бы пустить в ход, - и беспорядочное, неукротимое брожение грозило повсюду разрушить его расчеты,' повсюду подорвать его влияние. Результатом всей его изворотливости было то, что положение его запуталось еще более и сделалось крайне опасным.

В то время, как Кромвель находился в таком критическом положении, один из шпионов, которых он держал в Гэмптон-Корте, известил его, что Карл отправляет сегодня к королеве письмо, в котором излагает ей свои истинные намерения относительно армии и ее предводителей. Письмо это, извещал Кромвеля его шпион, зашито в седле, которое понесет на голове человек, не посвященный в тайну; он должен прибыть к десяти часам вечера в гостиницу «Синий вепрь» в Гольборне, где для него приготовлена лошадь; на ней человек этот поедет в Дувр, откуда отправят пакет в Лондон. Кромвель и Эйртон тотчас решились действовать: переоделись простыми всадниками и, в сопровождении лишь одного солдата, отправились из Виндзора в указанное место. При- быв туда, они велели солдату караулить у дверей; вошли в гостиницу и, в ожидании известия, стали пить пиво в особенной комнате. В самом деле, к десяти часам подошел к гостинице человек с седлом на голове. Солдат, стоявший на страже, тотчас же дал знать Кромвелю и Эйртону; они, со шпагами в руках, выходят, говорят, что им поручено осматривать все вещи, берут седло, уносят его в свою комнату, распарывают швы, вынимают письмо, тщательно зашивают седло, отдают его перепутавшемуся слуге и говорят ему с ве-селым видом, что он честный малый и может продолжать свой путь.

Шпион донес Кромвелю правду. Точно, Карл писал королеве, что обе партии домогаются его союза; что он пред-почтет ту, которая представит ему более выгодные условия, и что вероятнее вс тушит в договор с шотландскими пресвите-рианами, нежели с армией. "Впрочем, - прибавлял он, - один я понимаю свое положение. Не беспокойся об уступках, которые я сделаю: в свое время я сумею сделаться с этими чудаками и вместо шелковой повязки укрощу их пеньковой веревкой". Оба генерала посмотрели друг на друга и, убе дившись окончательно в справедливости всех своих подозрений, тотчас же отправились в Виндзор. С этих пор у них не оставалось ни малейшего сомнения насчет того, что им де-лать с королем и его приверженцами .

Настало время, когда генералам необходимо было действовать решительно и смело: энтузиасты не скрывали более своего гнева и страшно волновали армию. 9 октября, новые агитаторы, от имени пяти кавалерийских полков, в числе их и полка самого Кромвеля, составили под заглавием: Положение армии (Case of the army) длинное письменное объяснение, в котором изложили свои подозрения, свои убеждения, свои требования. 18 числа они официально представили эту бумагу генералу, а 1 ноября от имени шестнадцати полков был адресован ко всей нации другой памфлет, под заглавием: Договор народный . В обоих памфлетах солдаты обвиняли офицеров в измене, парламент - в нерешительности, приглашали своих товарищей пристать к ним и требовали скорого роспуска парламента; требовали, чтобы впредь нижняя палата не разделяла верховной власти ни с каким лицом, ни с какой корпорацией; чтобы выборы в нижнюю палату возобновлялись через каждые два года; чтобы право выбора было распространено на все королевство сообразно с народонаселением и податями; чтобы ни один из бывших членов не мог быть выбираем тотчас же снова; чтобы никого из граждан не смели заключать в темницу за долги, принуждать к военной службе, отрешать от должности только на основании его вероисповедания; чтобы в графствах сам народ выбирал всех своих начальников; чтобы гражданские законы были равны для всех и с этой целью пересмотрены и слиты в один кодекс; нако-нец, чтобы некоторые права, особенно же свобода совести, были объявлены неприкосновенными и превышающими всякую человеческую власть .

Выражение этих идей и надежд Народа в высшей степени смутило вождей. Многие из них, и притом самые рассудительные, несмотря на свою вражду с двором н пресвитерианами, знали, однако, всю силу королевской власти и верхней палаты, Понимали, что они пустили глубокие корни во всю народную жизнь, в законы, в нравы, и республика, которую теперь они увидали вблизи, казалась им не более Как опасной химерой. Даже большая часть республиканцев, несмотря на смелость, далеко не разделяла всех желаний солдат. Одни из них, имея вес на выборах своего города или графства, боялись, что новая система лишит их прежнего значения; другие, купившие церковные поместья, с ужасом видели, как народ ропщет на то, что эти покупки сделаны были по такой дешевой цене, и требует, чтобы они были признаны недействительными; юрисконсультам не хотелось пожертвовать своим влиянием, своими доходами; наконец все с негодованием отвергали требование немедленного роспуска парламента, который, таким образом, должен был предоставить свое дело случайностям новых выборов. Кроме того, здравый смысл всех этих недовольных возмущался незначительностью общественного положения солдат-реформаторов, их мистическими бреднями и заносчивостью, которая не хотела знать дисциплины. Как на глазах у роялистов и пресвитериан основать правление с этой необузданной партией, до того безрассудной, что она каждый день грозила подорвать согласие армии, единственную свою опору? Как, во имя мечтаний неизвестных сектаторов, вооружиться против всего существующего, против стольких старинных, уважаемых прав? А между тем, от этих мечтаний неслыханное дотоле брожение овладело умами простого народа во всем королевстве; со всех сторон со слепою верой повторяли эти звучные и смутные мысли о безусловной справедливости, о равенстве благосостояния, мысли, часто подавляемые в сердцах людей, но которых совершенно заглушить нет возможности. Даже вожди партий, которые не хотели слушать этих требований, не знали, что отвечать на них, ибо сами разделяли те начала, на которых основывались эти желания.

Не удивительно после этого, что вожди партий действовали сначала нерешительно и вяло. Палаты подали мнение, что оба памфлета, нападая на правительство, преступны по содержанию, и потому авторы их будут преследуемы судом; но в то же самое время, чтобы угодить республиканцам, они объявили, что король обязуется принять все предложения парламента (6 ноября) . Генеральный совет офицеров, собравшийся (22 октября) в Потни , пригласил главнейших агитаторов на совещания; многие из них были выбраны для заседания в комитете, которому поручено было представить немедленно рапорт об их требованиях. Вскоре действительно комитет этот представал парламенту проект предложений; в проект вошла большая часть требований агитаторов, но и имя и существенные права короля равно нашили в нем место (2 ноября)''. Апггаторы восстали против последнего обстоятельства; им было обещано, что в следующее заседание вопрос о том, быть ли впредь королевской власти или нет, будет сделан предметом свободных прений. Но когда настал этот день, Эйртон неожиданно вышел из совета с угрозой, что ноги его не будет там, где может быть поднят даже вопрос о подобном предмете. Прения были отложены до следующего понедельника, который приходился на 6 ноября; и потому ли, что хотели еще раз уклониться от этого прения, или же потому, что надеялись на большую сговорчивость солдат, если они будут тут все вместе, как бы то ни было, принято решение созвать общее собрание армии и дать ей возможность вполне высказаться .

Но Кромвель, сделавший это предложение, сам же угадал, сколько опасности связано с этим средством. С каждым новым прением возрастало разъединение в армии; чем более вожди совещались с ней, тем более она отделялась от них, тем более в ней распространялась анархия . Для того, чтобы Кромвелю можно было пользоваться армией для своих целей, и даже для ее собственного спасения, он непременно должен был, и притом не медля, восстановить в ней дисциплину и взять снова власть в свои руки. Но успех этого зависел от некоторых условий, которых никак нельзя было обойти, именно: не оставалось никакого сомнения, что солдаты, по крайней мере, самые решительные из них, агитаторы и фанатики, и слышать не хотели о короле; что они покинут, даже будут преследовать, всякого, в ком заметят расположение к королю; что лишь тому готовы они повиноваться и служить, кто в этом деле безусловно будет разделять их мнение и решится привести его в исполнение. Кромвель решился. Когда настал день, назначенный для совета, всякие прения о спорном вопросе были воспрещены; высшие офицеры объявили, что для восстановления согласия в армии, все офицеры и агитаторы должны возвратиться к своим полкам; что, вместо общей сходки, назначаются три частные в местах, где стоят главные корпуса; что до тех пор совет прекратит свои заседания и предоставит полную волю действовать генералу и парламенту . Между тем в Гэмптон-Корте произошла быстрая перемена в положении короля. Советникам его, Ричмонду, Саутэмттгону, Ормонду, приказано удалиться; преданнейшие слуги его, Берклей и Ашборнэм, были удалены; удвоен караул, приставленный к нему, и на прогулках он перестал пользоваться прежней свободой. Со всех сторон доходили до него тревожные слухи: говорили, что солдаты решились овладеть его особой, похитить его у офицеров, точно так, как офицеры похитили его у парламента. Сам Кромвель выразил на этот счет беспокойство в письме к полковнику У аллею; может быть, он в самом деле боялся какой-нибудь попытки в этом роде, может быть, хотел только испугать короля, а может быть, желал обмануть его насчет своих истинных намерений и прикинуться его верным слугою , так как он всегда старался удержать за собой всевозможные шансы.

Эти перемены, эти вести, эти новые неприятности, слухи об измене, о неслыханных умыслах, даже об убийстве - все это с каждым днем увеличивало беспокойство и страх несчастного Карла и сильно действовало на его впечатлительное воображение. Несмотря на свой серьезный характер, Карл начал видеть дурные приметы в самых обыкновенных вещах: охота ли не удастся, увидит ли он тяжелый сон, погаснет ли его ночная лампа - все его тревожило; врагов своих он считал способными на все, хотя гордость его не позволяла ему верить, чтобы действительно они осмелились решиться на крайние меры в отношении него. Ему советовали бежать: он и не прочь был это сделать; но вопрос: куда? Как? Кто будет ему помощником в этом деле? Шотландские комиссары вызвались помочь ему, даже раз, на охоте, Лодердэль велел ему сказать, что эти комиссары готовы и при них находится пятьдесят лошадей, что если он намерен последовать за ними, то они быстро уедут на север . Но внезапные меры пугали короля; притом же, что за убежище ожидало его в Шотландии, которая раз уже выдала его и где у него уже не будет более средства избавиться от ига пресвитериан и кове- нанта! Карл отказался. С другой стороны, ему советовали сесть на корабль и удалиться на остров Джерсей, откуда ему легко будет, когда угодно, уехать на материк и тогда все партии сделаются сговорчивее. Но Карл, помня тайные обе-щания офицеров, все еще рассчитывал на их расположение. Он льстил себя мыслью, что холодное обращение их с ним было притворно и только вынуждено необходимостью; что на первой же сходке армии генералы укротят агитаторов, восстановят дисциплину' в прежней силе и возобновят С НИМ переговоры. Он не намерен был выезжать из Англии, - не сделав этого последнего опыта . Несмотря на то, король все более и более свыкался с мыслью о необходимости бегства, особенно с тех пор, как емут рассказали, что какой-то пророк, прибывший из Германии, явился в совет агитаторов, выдавая себя за провозвестника воли небес; что как только этот пророк запнулся о примирении с королем, то агитаторы решительно отказались слушать его далее. Кромвель всеми путями внушал королю, что ему непременно нужно бежать. Кто-то (неизвестно, кто именно) сказал королю, что самое приличное и безопасное убежище найдет он на острове Уайте: остров этот лежит поблизости от материка; все жители его роялисты, а губернатором его недавно был назначен полковник Гаммонд, племянник преданного королю капеллана. Это предложение понравилось королю: он собрал сведения, сделал даже кое-какие приготовления к бегству . А между тем он все не переставал медлить, все изыскивал поводы, которые заставили бы его действоЕіать решительно. Был в то время астролог, который пользовался громкой славой в Лондоне, по имени Уильям Лилли; принадлежал он к народной партии, но не отказывался гадать и давал советы всем и каждому. Король поручил мистрис Уорвуд (Whorewood) посоветоваться от его имени с астрологом насчет того, куда ему лучше бежать; из тысячи фунтов стерлингов, которые прислал королю преданный роялист, ольдермен Адамс, Карл велел выдать мистрис Уорвуд пятьсот в награду. Лилли, посоветовавшись торжественно со звездами, сказал, что король должен удалиться на восток, в rpatfrcTRo Эссекс, на двадцать миль от Лондона. Мистрис Уорвуд поспешила с этим ответом в Гэмптон-Корт . Но Карл не дождался ее: 9 ноября он получил безымянное письмо, вероятно, от какого-нибудь поданного человека, который извещал короля о грозившей ему опасности: накануне, в ночном заседании агитаторов, решено избавиться от короля, и потом)'’ писавший советовал Карлу как можно скорее скрыться . Получил он и другое предостережение, а именно: не доверять караулу, который послезавтра будет приставлен к нему в замке . Сильно встревоженный этими вестями, Карл немедленно решился: 11-го ноября, в девять часов вечера, он, оставив на своем столе множество писем, в сопровождении одного своего камердинера Уильяма Лег га, вышел потаенной лестницей к калитке, которая вела из парка в лес; здесь Ашборнэм и Берклей, предуведомленные о намерении короля, ждали его с лошадьми. Беглецы пустились на юго-запад. Ночь была темная и бурная; король один знал дороги в этом лесу и служил проводником для своих спутников; долго блуждали они и лишь на рассвете прибыли в городок Саттон (Sutton), в графстве Гэмпшейр, где, попечениями Ашборнэма, были для них приготовлены свежие лошади. В гостинице, где он их дожидался, заседал уже комитет от парламента, совещавшийся о делах графства. Беглецы немедленно отправились далее, по дороге в Соутэмптон, к берегу, напротив которого лежит остров Уайт, хотя, впрочем, Карл не объявлял прямо и положительно, куда именно он хочет ехать. Когда они достигли склона одного холма, недалеко от города, Карл сказал: "Остановимся здесь, сойдем с лошадей и посоветуемся о том, на что нам решиться". Говорят, у них речь шла сначала о корабле, который должен был заготовить Ашборнэм и о котором не было никаких известий; потом Берклей советовал отправиться в западные графства, обещая там содействие многочисленных друзей; наконец, совещавшиеся остановили свое внимание на острове Уайте, представлявшем более удобств, нежели всякое другое место: здесь они могли, наконец, не быть в затруднительном положении; притом же, судя по дороге, которую избрал король, когда беглецы оставили Саттон, ясно было, что он с самого начала имел в виду именно этот остров. Но вот вопрос: так как губернатор еще не был предупрежден, то можно ли положиться на него безусловно? Решили: Ашборнэму и Берклею отправиться на остров, выведать образ мыслей Гаммонда, сказать ему, какой знак доверенности ожидает его со стороны короля; а Карлу, между тем, ждать их возвращения в нескольких милях оттуда, в замке близ Тичфильда, у матери лорда Соутэмптона. Они расстались. На следующее утро Ашборнэм и Берклей пристали к берегу Уайта и явились в замок Кэрисбрук (Carisbrooke) к губернатору острова. Они не застали Гаммонда; в настоящую минуту он находился в Ньюпорте, главном городе Уайта, но его ждали назад в тот же день. Ашборнэм и Берклей тотчас же отправились навстречу Гаммон- ду; и в самом деле, проехав немного, они встретились с ним, и без дальних околичностей, объявили ему, с чем они к нему приехали. Гаммонд побледнел, выронил поводья и, дрожа всем телом, сказал: "Господа! Господа! Вы погубили меня, привезши короля на этот остров. Если его еще нет здесь, то умоляю вас, не везите его сюда. Как мне помирить мои обязанности к королю, который оказывает мне столько доверия, и обязанности к армии, от которой я назначен на это место?" Они старались успокоить Гаммонда, то выставляя ему на вид важность услуги, которую он окажет королю, а равно и обязательства, принятые самой армией в отношении к его величеству; то уверяя его, что если он смотрит на это дело иначе, то король вовсе не намерен принуждать его. Гаммонд не переставал беспокоиться. Но когда оба кавалера, со своей стороны, высказывали недоверие и готовность отказаться от своего предложения, Гаммонд делался решительнее, спрашивал: где король? Не грозит ли ему какая опасность? Отчасти даже сожалел о том, что король не вверился ему прямо, без всяких предуведомлений. Долго разговаривали обе стороны в таком духе, пуская в ход хитрость и беспокоясь насчет исхода переговоров, равно боясь и согласия и отказа. Наконец Гаммонд уступил. Он сказал: "Я не подам королю повода жаловаться на меня; никто не скажет обо мне, что я обманул его ожидания; я поступлю как благородный человек. Едемте вместе к королю, чтобы объявить ему об этом". Берклей испугался и хотел было отклонить это предложение Гаммонда, но Ашборнэм принял его, и все они отправились к королю. Гаммонд взял с собою только одного из своих капитанов, по имени Баскет. Через несколько часов они приехали на барке в Тичфильд; Ашборнэм тотчас же пошел один к королю, оставив Берклея, Гаммонда и Баскета дожидаться во дворе замка. Выслушав его, Карл вскричал: "Ах! Джон! Джон! Ты погубил меня, привезши сюда этого губернатора, разве ты не видишь, что я теперь связан по рукам и по ногам?" Напрасно Ашборнэм ссылался на обещания Гаммонда, на его привязанность к королю, даже на его нерешительность, доказательство его искренности. Карл скорыми шагами ходил по комнате, то скрещивая руки на груди, то подымая их к небесам с выражением отчаянного страха. Ашборнэм, смутившись, в свою очередь, сказам "Государь! Полковник Гаммонд один; при нем всего один человек; нет ничего легче, как заставить ет молчать". "Как! - возразил король. - Вы хотите убить erod Вы хотите, чтобы про меня сказали, что полковник рисковал для меня жизнью, а я подлым образом лишал его жизни? Нет, нет! Теперь слишком поздно придумывать что-нибудь новое. Покоримся воле Божией". Тем временем Гаммонд и Баскет соскучились ждать; Берклей доложил о них королю; их впустили. Карл принял их с видом радушным и доверчивым. Гаммонд повторил свои обещания, обещал даже более прежнего, хотя выражался неопределенно и неловко. Начинало смеркаться; король со своими спутниками поехал та остров, где уже распространился слух, что он туда скоро будет. Жители толпами вышли навстре-чу Карлу. В Ньюпорте, на улице, какая-то молодая женщина подошла к нему, поднесла еда красную розу, рас пустившуюся несмотря на суровое время года, и громко молила небо за коро-ля. Карла уверяли в совершенной преданности всех жителей острова; говорили, что в самом замке Кэрисбрук весь гарнизон состоит из двенадцати старых солдат, которые расположены в его пользу; что возможность уйти открыта для короля во всякое время. Опасения Карла мало-помалу рассеялись; а на другое утро, после того, как. он, вставши, полюбовался из окон замка восхитительным видом на окрестности и море, после того, как он подышал утренним воздухом, и Г аммонд стал рассыпаться в уверениях своего уважения к его особе и обещал ему полную свободу прогуливаться верхом по острову, держать при себе своих служителей, принимать, кого заблагорассудится, - после всего этого Карл успокоился окончательно и сказал Ашборнэму: "Как бы то ни было, а этот губернатор хороший человек; здесь мне нечего бояться агитаторов, и я, кажется, не буду иметь причин раскаиваться в том, что приехал сюда" .

Собрание войск при Уэре. - Кромвель укрощает агитаторов и котом примиряется с ними. - Парламент предлагает королю четыре билля о предварительных условиях мира. - Король отвергает их и вступает в тайные переговоры с шотландцами. - Парламент решает не иметь более сношений с королем. - Общее неудовольствие в королевстве и реакция в пользу короля. - Затруднительное положение индекендентов и Кромвеля. - Начало второй междоусобной войны. - Действия Ферфакса в восточных областях и в окрестностях Лондона, Кромвеля - в западных, Ламберта - в северных областях. - Осада Кольчестера. - Шотландцы вступают в Англию. - Кромвель идет против них. - Сражения при Престоне, Уигане и Уаррннгтоне. - Кромвель в Шотландии. - Пресвитериане снова усиливаются в Лондоне. - Парламент вступает в новые переговоры с королем. - Переговоры в Ньюпорте. - Положение партий колеблется. - Армия повелевает взять короля с острова Уайта. - Его переводят сначала в замок Горст, потом в Уайнд- зо р. - Последние усилия пресвитериан в его пользу. - Поход армии на Лондон. - Очищение нижней палаты. - Процесс и смерть короля. - Уничтожение королевской власти.

1647-1649 ГГ.

Комиссары парламента н офицеры гэмптонкортского гар-низона в обыкновенное время ожидали появления короля за ужином; после долгого ожидания, возбудившего их удивление, они вошли наконец в его комнату и увидели в ней три письма, писанные его рукой, из которых одно было адресовано к лорду Монтегу, президенту комитета, другое к полковнику У аллею, третье к президенту верхней палаты. В последнем король писал, что побужден к бегству загово-

129

История английской революции, 2 той.

рами агитаторов и правом жить на свободе м в безопасности, предоставленным всякому гражданину. В последних двух он выражал Монтегу и Уаллею свое удовольствие за оказанное ему внимание и делал некоторые распоряжения насчет своих лошадей, собак и картин, оставшихся в его покоях. Однако же они не нашли ни малейшего указания ни на дорогу, избранную королем, ни на убежище, которое он имел в виду .

Известие, полученное из Гэмптон-Корта, тем более смутило всех в Вестминстере, что в одно время с ним было получено из главной квартиры в Уайндзоре письмо, написанное в полночь Кромвелем, который спешил сообщить то же известие ; следовательно, он знал об этом событии прежде палат; может быть, оно было ему известно даже до отъезда короля. Распространился слух, что действительно 11-го ноября бдительность гэмптонкортского гарнизона была ослаблена против обыкновенного; что даже многие караулы были сняты с мест, на которых обыкновенно были располагаемы . Скоро были получены письма от Гаммонда (от 13 ноября , который, извещая палаты о прибытии короля, уверял их в своей преданности к ним и просил от них предписаний, как ему действовать. Однако же не все опасения были рассеяны. Кромвель тоже получил письмо от Гаммонда; все слуги парламентские считали как бы за обязанность извещать его обо всяком событии или испрашивать его мнения. Кромвель сообщил об этом парламенту с такой веселостью, что даже люди, менее всех склонные к подозрительности, должны были удавиться ; можно было в такой радости видеть опасный признак какого-то успеха или какой-то надежды, которых никто не мог разгадать. По прошествии двух дней, он дал своим врагам повод к новым и гораздо сильнейшим опасениям. 13-го ноября должно было произойти в Уэре, в Гертфордском графстве, первое из трех собраний армии, назначенных с целью положить конец раздорам. Кромвель отправился туда с Ферфаксом и самыми верными офицерами. В этот день получили приказание собраться только семь полков, которые обнаружили менее других фанатизма и в которых, поэтому, легче можно было восстановить дисциплину. Рассчитывали на их послушание или на их пример, чтобы запугать или смирить беспокойных. Но, приехав на уэр- скую равнину, генералы нашли девять полков вместо семи: два полка, конный Гаррисона и пехотный Роберта Лильборна, пришли без приказания; в рядах их было заметно сильнейшее волнение. Последний прогнал даже всех офицеров, имевших чины выше поручика, за исключением капитана Брея (Вгау), который им начальствовал. Все солдаты прикрепили к шапкам по экземпляру народного договора с надписью: "Свобода Англии, права солдат". От времени до времени раздавались по равнине крики их, вызванные как бы единодушным энтузиазмом. Ренсборо, Эверс, Скотт, сам Джон Лильборн, получивший от палаты позволение выходить, для здоровья, каждое утро из Тауэра, ездили верхом от отряда к отряду, поощряли наиболее воодушевленных, называли умеренных трусами, повторяли везде, что, имея шпагу в руках, они по совести обязаны употребить ее на то, чтобы вполне и навсегда обеспечить свободу своего отечества. Среди этого шумного беспорядка, Кромвель, Ферфакс и главный штаб их подъехали к полкам, которые были мирны, и тут, от имени генерального совета офицеров, было прочитано спокойное, но твердое увещание, в котором порицали новых агитаторов за их возмутительные поступки, упрекали их в опасностях, которым они подвергали этим армию, напоминали им верность и преданность войску, оказанные их начальниками, победы, одержанные ими под их предводи-тельством; обещали поддерживать в парламенте справедливые требования солдат как для них самих, так и для их отечества, если они подпишут обязательство подчиняться впредь правилам дисциплины и повиноваться приказаниям своих начальников. Семь полков приняли это увещание с радостными криками. Ферфакс приблизился к полку Гаррисона. Едва всадники услышали его голос и его обещания, они сорвали с шапок "народный договор", закричали, что их обманули, что они хотят жить и умереть со своим генералом. Оставался один полк Лильборна, все еще упорствовавший и сильно волновавшийся; он уже начинал отвечать Ферфаксу возмутительными криками. Кромвель приблизился: "Сорвать с шапок эту бумагу!" - закричал он солдатам. Они не слушались; вдруг он бросился в ряды их, указав на четырнадцать самых упрямых солдат и велел арестовать нх; тут же был составлен военный совет: трое из солдат были приговорены к смертной казни. Совет приказал бросить жребий и тотчас же расстрелять того, на кого он падет. Жребий пал на Ричарда Арнелля, одного из самых пылких бунтовщиков. Казнь совершилась тут же, перед фронтом; остальные двое осужденных и одиннадцать товарищей их были отведены в тюрьму. Майор Скотт и капитан Брей были также арестованы. Глубокое молчание распространилось по всему полю, и полки разошлись по квартирам. Оба следующие собрания прошли без малейшего ропота и, по-видимому, все войско снова покорилось своим вождям .

Но Кромвель не мог не понимать, что такое торжество не только ненадежно, но даже опасно. Когда он объявил о нем нижней палате , то, несмотря на благодарность, ко- торую ему выразило большинство, обрадованное поражением бунтовщиков, пресвитериане не скрыли своей холодности, республиканцы - своего неудовольствия. Первые считали всякий успех Кромвеля подозрительны At, каковы бы ни были видимые последствия его; последние находили новое доказательство его измены в поведении его при узрских переговорах. Лудло воспротивился в палате , чтобы Кромвелю объявлена была признательность. Проповедник Сальтмарш поспешно приехал из своего графства: по особому повелению Божиему, как он говорил, чтобы возвестить генералам, что Господь оставляет их за то, что они заключили его святых в темницу . Наконец, после не-скольких минут всеобщего изумления, толпа офицеров, унтер-офицеров и солдат и почти все главные революционеры в полках объявили Кромвелю и Эйртону, что ни строгость, ни неудача не отклонят их от их намерения; что они решились отделиться от короля и учредить республику; что, несмотря на возможность потерять все, они разъединят армию, увлекут за собою по крайней мере две трети ее и будут продолжать начатое, но не покорятся. Кромвель вовсе не хотел доводить их до этой крайности; он желал только одного: уничтожить разом возраставшее неповиновение в войске; кроме того, он слишком хорошо знал силу фанатиков и думал уже единственно о том, как бы помириться с ними. Не становясь явно на сторону республики, он всем, посещавшим его, говорил о короле очень дурно; соглашался, что от него нечего ожидать; сознава\ся, что сам увлекся на минуту славою мира сего и не мог понять, что все это есть дело Господа, и довериться одним святым его. Он раскаивался перед ними и просій их молиться вместе с ним, чтобы получить прощение от Бога. Проповедники, более других любимые народом, в том числе Гуг Петерс (Hugh), жаркий ревнитель, но интриган и болтун, везде распространяли эти признания Кромвеля и его отречение от прежнего образа действий, Кромвель успокаивал даже солдат, заключенных в темницу, своими обещаниями. С величайшей твердостью настаивал он только на том,' что необходимо поддержать в войске согласие и дисциплину, единственные средства для успеха и даже для спасения . Многие поверили его страстным и всегда сильно действовавшим словам; другие, не столь ослепленные, чувствовали, что его гений им необходим, и хотя не верили его раскаянию, однако же не хотели явно обнаруживать и недоверия. Большинство соглашалось в одном: что агитаторы увлеклись слишком быстро и зашли слишком далеко; что солдаты обязаны больше повиноваться своим вождям и больше уважать их. Ренсборо, Скотт, Эверс сами сознались в своих ошибках и обещались быть впредь благоразумны. Наконец, было назначено общее собрание в главной квартире (22 декабря). Начальники, агитаторы и проповедники провели девять часов в разговорах и молитвах. Хотя старая вражда и взаимная недоверчивость не могли быть уничтожены, однако же общие выгоды заглушили их, решили дать заключенным свободу, капитана Брея возвратить в полк, просить палаты, чтобы Ренсборо снова получил отнятую у него должность вице-адмирала , и торжественный обед (9 января 1648) ознаменовал это примирение, купленное ценою гибели короля.

Пока все это происходило, прибыл (в конце ноября

в главную квартиру сэр Джон Берклей. Узнав об исходе уэрских переговоров, Карл поспешил отправить его, чтобы поздравить генералов с победой и напомнить их обещание. Везя не только от короля, но и от Каммон- да, письма к Ферфаксу, Эйртону и Кромвелю, Берклей не был спокоен: он встретил на дороге корнета Джойса, который удивлен был его уверенностью и сообщил ему, что агитаторы не только ничего не боятся, но даже успели увлечь генералов и готовятся судить короля. Когда он прибыл в Уайндзор, генералы уже были в совете; он явился туда и передал Ферфаксу письмо. Ему было тотчас велено оставить зал; через полчаса его позвали, и Ферфакс сказал ему сурово: "Мы войско парламента; нам нечего отвечать на предложения его величества; один парламент может обсуждать их". Берклей поглядел на Кромвеля, потом на Эйртона; они едва поклонились ему с презрительной улыбкой. Берклей удалился в величайшем не-доумении; целый день он не мог получить ни объяснений, ни известий; наконец, к вечеру, комендант Уатсон, с которым он имел прежде самые близкие сношения, дал ему знать, чтобы он пришел в полночь в такое-то место, находящееся за гостиницей под вывеской Подвязки", и что он сам будет там же. Тут Берклей узнал о последних событиях и о духе, распространившемся в армии. "Ее раздражение так велико, - сказал Уатсон, - что я рискую жизнью, пришедши сюда, потому что еще сегодня после обеда Эйртон сделал два предложения: одно - отправить вас под арестом в Лондон, другое - запретить кому бы то ни было сношения с вами под опасением смертной казни. Если королю не надоело жить, пусть он немедля спасается бегством, когда имеет на то средства". "Присоветуете ли вы мне, - спросил Берклей, - передать Эйртону и Кромвелю письма, данные мне королем для них?" -

"Непременно; а то подумают, что я открыл вам их пла-

"1

ны .

Уатсон предвидел, что Берклей не добьется ни свидания, ни ответа от генералов. "Я постараюсь послужить еще королю по возможности, - велел сказать ему Кром-вель, - но он не должен ожидать, чтобы я стал себя губить из любви к нему". Сэр Джон поспешно сообщил королю эти печальные вести и молил его, ни минуты не медля, искать спасения в бегстве. Это и удалось бы, может быть, Карлу: корабль, посланный королевой, плавал, как говорили, уже несколько дней около острова . Но на-дежды короля оживились новой интригой: после жаркого прения в нижней палате большинством голосов принято было2, что ему будет объявлено, в виде биллей, четыре предложения и что если он их примет, то можно будет ему приступить к прямым переговорам с парламентом, как он уже несколько раз того желал. Содержание их было следующее:

главное начальство над морскими и сухопутными войсками будет передано палатам на двадцать лет, с условием, что они могут и после этого присвоить его, коль скоро безопасность государства того потребует;

,2) король уничтожит все объявления, прокламации прочие акты, обнародованные против палат и обвиняющие их в противозаконных действиях и возмущении;

он уничтожит все грамоты на царство, пожалованные после его отъезда из Лондона;

наконец, король предоставит палатам право собираться когда и где им заблагорассудится.

Несмотря на бедственное положение свое, Карл не мог решиться принять эти билли и таким образом признать законность войны, доведшей его до этого; но он знал, что шотландские комиссары сильно оспаривали эти предложения и что они обнаружили даже сильное негодование за презрение, с которым палаты встретили их замечания3. В одно время с письмами Берклея он получил от них тайное

Mem. de Berkley. С.217-218.

14 сентября *647. Предложение было сделано в верхней палате 26 ноября, а нижняя приняла его 27 ноября, большинством 115 голосов против 106 (Pari. Hist. T.III. - Col. 803, 804, 823, 824).

Там же. T.III. - Col. 825, 826.

приглашение отвергнуть столь обидные предложения; они обещались прибыть лично на остров Уайт, чтобы Чшенем Шотландии предложить ему более выгодные условия. "Нужно подождать их, - сказал он возвратившемуся Берклею, - я хочу кончить с шотландцами прежде, нежели оставлю королевство. Если бы они видели меня не во власти армии, они были бы гораздо требовательнее .

Действительно, лорды Лодердэль, Лоуден и Ланерк прибыли в Керисбрукский замок почти одновременно с лордом Денби и его пятью товарищами, комиссарами вестминстерскими (23 декабря 1647) . Переговоры, начавшиеся еще в Гэмптон-Корте, возобновились тотчас между ними и королем, но с великой тайной. Они говорили, что прибыли единственно для того, чтобы протестовать перед королем против предложений парламента. В два дня договор был заключен, сочинен, подписан (26 декабря) и зарыт в одном саду, на острове, до тех пор, пока можно будет вынуть его без опасности. Договором этим обещалось королю, что шотландская армия вступит в Англию, чтобы возвратить ему его законные права, с условием, что он на три года утвердит пресвитерианское церковное правление в Англии, причем будет волен не подчиняться ему сам со своим семейством; что, по прошествии этого срока, он вместе с обеими палатами окончательно устроит церковь, посоветовавшись с собранием богословов. За этой главной статьей следовали многочисленные уступки в пользу Шотландии, которые могли ос-корбить национальную гордость англичан. Сверх того было условлено, что для подкрепления шотландской армии поднимут оружие все кавалеры во всем королевстве; что Ормонд примет начальство над королевской партией в Ирландии; что король, отвергнув четыре предложения парламента, убежит с острова, отправится на границу

Шотландии, в Бервик или какое-либо другое место, и будет на свободе выжидать, когда можно будет действовать .

Как скоро эти условия были заключены, король велел сказать комиссарам парламента, что он готов отвечать им (27 декабря). Он решился на то же, что сделал три года назад, во время оксфордских переговоров: хотел передать им запечатанный ответ, чтобы они, узнав о его отказе или даже о его планах, не приняли против него каких-нибудь мер, которые могли бы разрушить все его надежды. Но лорд Денби решительно отказался принять в таком виде ответ короля. "Парламент поручил нам принести ему не то, что вздумается его величеству вручить нам, а положительный ответ: принимает он четыре предложения или нет", - сказал он. Надо было уступить и прочитать вслух ответ. Король решительно отвергал билли и требовал, чтобы ему предоставлено было вести лично переговоры с парламентом, не обязываясь предварительно соглашаться на какие бы то ни было условия. Комиссары удалились и, после короткого совещания с Гаммондом, отправились назад в Вестминстер. Через несколько часов после их отъезда, в то самое время, когда король говорил с Берклеем и Ашборнэмом о средствах к побегу, назначенному на следующую ночь, ворота замка были заперты, всем чужим запрещен вход в него, везде удвоены караулы и почти все служители короля, а прежде всех Ашборнэм и Берклей, получили приказание немедленно оставить остров .

Карл был сильно огорчен и разгневан; он велел позвать Гаммонда. "Зачем обращаетесь вы так со мною? Где ваши приказания? Или это внушено вам святым духом?" - Гаммонд, не имевший формальных приказаний, молчал, запинался; наконец он упомянул о последнем ответе его величества на предложения парламента. "Разве вы не дали честного слова, - продолжал король, - что ни в каком случае не воспользуетесь выгодами своего положения против меня?"

Гаммонд сказал:

Я не давал никакого слова.

Король возразил:

Вы постоянно или молчите, или даете двусмысленные ответы. Оставите ли вы мне кого-нибудь из моих капелланов? Вы стоите, говорите вы, за свободу совести: уже ли один я буду лишен ее?

Гаммонд. - Я не могу оставить вам капеллана.

Король. - Вы обращаетесь со мною не как дворянин и не как христианин.

Гаммонд. - Я поговорю с вами, когда вы будете в лучшем расположении духа.

Король. - Я хорошо спал прошлую ночь.

Гаммонд. - Я обращался очень вежливо с вами.

Король. - Зачем же вы теперь перестали обращаться так же?

Гаммонд. - Государь, вы слишком высоки.

Король. - В этом мог бы быть виноват мой башмачник, но я не вижу, чтобы он сделал каблуки башмаков моих выше.

Он повторил последние слова два раза, прохаживаясь по комнате; потом подошел к Гаммонду и спросил:

Можно ли мне гулять?

Гаммонд. - Нет, я не могу дозволить этого.

Король. - Вы не Можете дозволить? Стало быть, я в тюрьме? Где же верность, которую вы мне обещали? Где же ваши клятвы? Отвечайте!

Гаммонд был сильно тронут; слезы выступили у него на глазах и он вышел; но ничего не изменил в своих распоряжениях .

Между тем комиссары парламента возвратились в Вестминстер. Едва успели они отдать отчет в своем путешествии и о его результатах, как вдруг один член парламента, дотоле неизвестный, сэр Томас Рот (Wroth), встал в нижней палате (3 января 1648) и сказал: Господин оратор, для сумасшедших уготован Бедлам, а для королей Тофет . Наш король в последнее время вел себя так, как бы Бедлам был единственным местом, приличным для него. Я прошу покорнейше палаты не обращаться более к нему и распоряжаться общественными делами без его содействия. Мне все равно, какой образ правления они введут, только бы не было ни чертей, ни королей". Эйртон тотчас же поддержал это предложение. "Король, - сказал он, - отказал народу своему в защите и покровительстве, отвергнув эти четыре билля: мы обязаны повиноваться ему за оказываемое нам покровительство. Он отказывает нам в покровительстве, следовательно, и мы не обязаны повиноваться ему и должны управлять государством без него". Пресвитериане, удивленные такими резкими нападками, - хотя они и сами досадовали на отказ короля - смутились и испугались; некоторые члены восстали против этой меры. "Принять ее, - говорил Мейнард, - значит уничтожить парламент, насколько это от нас зависит. Когда короли отказывались принимать его прошения, выслушивать его адресы, то такие действия всегда считались за самое сильное нарушение его прав, потому что одним этим он распускал парламент де-факто, хотя бы роспуск его и не был объявлен; а мы, решаясь теперь не принимать никаких послании от короля, не сноситься более с ним, не объявляем ли этим сами, что мы более не парламент?" Спор затягивался и становился жарче. Пресвитериане успокоились; палата, худо расположенная к ним сначала, колебалась. Кромвель встал: "Господин президент, - сказал он, - король обладает большим умом, большими способностями, но он так лицемерен, так неправдив, что нет средств доверять ему. Уверяя нас в своей любви к миру, он тайно ведет переговоры с шотландскими комиссарами, чтобы подвергнуть народ опасностям новой войны. Настал час, когда парламенту приходится одному управлять государством и спасать его. Те же люди, которые защищали вас ценою своей крови от стольких опасностей, снова защитят вас с тем же мужеством, с тою же верностью. Не пренебрегайте же вашей безопасностью и безопасностью государства, которая составляет единственную цель их желаний; не давайте им повода думать, что вы изменили им и предали их злобе врага, которого они для вас победили; иначе отчаяние может побудить их оставить вас, так как вы сами хотите оставить себя. Я содрогаюсь при одной мысли об этом и предоставляю вас самим судить, сколь гибельно будет для вас такое решение . И он сел, ухватясь за шпагу. Никто не говорил после него. Предложение было принято без дальнейших споров и иа следующий же день (4 января

передано верхней палате, Лорды колебались; прения продолжались; были получены два адреса от армии : один к нижней палате, содержавший выражение благодарности и угрозы против ее врагов; другой к лордам, скромный, ласковый, опровергающий слухи, будто пэры в опасности, и обещающий поддерживать все их права. Робкие могли сколько им угодно пугаться или успокаиваться; прения шли быстро, и при окончательной подаче голосов (І9 января 1648) только лорды Уорвик и Манчестер протестовали против принятия билля .

Зато во всем королевстве обнаружились сильные и опасные протесты. "Оправдались, - кричали кавалеры, - те обвинения и предсказания, которые так часто называли мечтами и клеветой!" Множество голосов, еще недавно нерешительных, присоединилось к ним, проклиная эту гнусную измену. Король не успел еще ответить на билль палате, как явилось множество ответов, вызванных добровольным усердием простых граждан . Никогда еще не распространялось столько слухов о заговорах в пользу короля, никогда Вестминстер не был осаждаем таким множеством самых сильных памфлетов . На самом острове Уайте отставной морской капитан Бурлей ударил тревогу на улицах Ньюпорта, собрал толпу работников, женщин и детей, принял начальство над ними и хотел идти освобождать короля из темницы. Попытка эта была тотчас же подавлена, и Бурлей повешен. Его обвиняли в том, что он хотел вести войну против короля в лице его парламента . Такие же чувства и желания обнаружились и в тех графствах, которые до сих пор оказывали больше всех вражды к королю. У самых дверей нижней палаты толпились в беспорядке уволенные солдаты эссексовой армии с криком: Да здравствует король!" и останавливали проезжих, заставляя их пить с ними за его здоровье . Республиканцы негодовали, видя, что подобные явления нарушают торжество их победы. Напрасно получали они поздравительные адресы от некоторых графств ; напрасно нижняя палата объявляла о своем намерении преобразовать законы гражданские и уменьшить издержки судопроизводства; напрасно отказывалась она на время даже от собственных своих привилегий в отношении к долгам и судебным преследованиям ; только сама партия да немногие просвещенные люди желали этих важных улучшений и ценили их; иные из них затрагивали предрассудки народа, другие были непонятны из-за его невежества; а корыстное намерение, по-видимому, вызвавшее их, уничтожало все хорошее впечатление, которое бы могло быть ими произведено. Не успев в своем желании приобрести любовь народа, палата прибегла к жестокости. Преследования, уже начатые против тех членов парламента и чиновников лондонской Сити, которых подозревали как зачинщиков или виновников пресвитерианских или роялистских возмущений, были усилены ; все, поднимавшие когда-либо оружие против парламента, получили приказание оставить Лондон и не смели жить от него менее как в двадцати милях . Велено было исследовать поведение всех мировых судей в королевстве, чтобы удалить подозрительных; постановлено было, что никто из обвиненных, принимавших участие в каком-либо заговоре против парламента, или подозреваемых в этом, не мог быть избран ни в звание лорда- мэра, ни альдермена, не мог быть членом общинного совета, ни даже участвовать при выборах этих лиц; скоро было им запрещено быть присяжными и даже членами нижнего парламента . Комитет, обязанный следить за книгопечатанием и останавливать в выражении мыслей излишнюю вольность, был обязан собираться ежедневно и получил в распоряжение свое денежную сумму, чтобы награждать доносчиков, открывавших печатные станки злоумышленников (6 января 1648) . Наконец, армия прошла еще раз через Лондон в полном вооружении, и три тысячи человек заняли квартиры в самом городе, близ Уайтгалля и "Тауэра .

Все фанатики, все недальновидные и жестокие - словом, чернь партии, радовались этим мерам, свидетельствовавшим об их силе и увеличивавшим их ревность. Содействуя им, Кромвель тем не менее беспокоился - не потому, чтобы совесть укоряла его или чтобы он когда-нибудь задумался сделать все возможное для достижения своей цели; он уже решился действовать против короля, но надежды и притязания республиканцев и фанатиков казались ему безрассудными. Он видел, что главные земледельцы, богатые граждане, почти все именитые люди в графствах удалялись от общественных дел, не участвовали более в административных комитетах, в местных судах; что власть переходила в руки людей низшего сословия, жадно хватавшихся за нее, способных действовать энергично, но не умеющих удерживать ее в руках , Он не мог думать, чтобы Англия согласилась долго терпеть такой образ правления; чтобы легальное угнетение такого множества значительных граждан могло положить основание чему-нибудь прочному. Ои должен был опасаться, что постоянно увеличивающиеся раздоры и безначалие сделаются, наконец, гибельными для самих победителей. Неутомимое воображение его искало средств прекратить такой порядок дел или, по крайней мере, отыскать в этом мрачном хаосе быстрейший и вернейший путь к собственному возвышению. Он собрал у себя однажды на обед главных индепендентов и пресвитериан, как духовных, так и светских, и жарко говорил о необходимости примириться, позабыть хоть на время свои ссоры, чтобы общими силами восстать против новых опасностей, которые легко было предвидеть. Гордость пресвитериан и их богословские притязания были так велики, что на них не могли подействовать подобные соображения. Разговор не имел никаких последствий. Кромвель устроил еще раз конференцию между некоторыми главными политическими агитаторами (из которых большая часть были гене-ралы, как и он сам) и республиканцами. Им необходимо было, как он говорил, вместе исследовать, какой образ правления более всего приличен для Англии? Потому что от них зависело учредить его. Но, в сущности, он собрал их для того, чтобы узнать, кто из них сговорчив и кто нет, и чего должно ему ожидать или опасаться от них. Лудло, Вен, Гатчинсон, Сидней, Гэзльринг прямо отвергли всякую мысль

монархии, осуждаемую, как они говорили, разумом и опытом. Генералы выразились не так резко; по их мнению, должно было желать республики, но продолжительность ее существования была сомнительна; лучше было не произносить окончательного приговора, наблюдать за ходом дел, за требованиями времени и повиноваться ежедневно внушениям провидения. Республиканцы требовали объяснения ясного, а не уверток. Заспорили сильнее. Лудло и другие приставали к Кромвелю, чтобы он сказал свое мнение, потому что они хотели знать, кто на их стороне. Кромвель уклонялся, отшучивался, но более и более теснимый ими, вздумал, наконец, отделаться фарсом: бросился к дверям комнаты и швырнул подушкою в Лудло, который с сердцем бросил ее назад в него .

Между тем опасность приближалась; число и смелость недовольных увеличивались с каждым днем; не только на западе и на севере, но и в самих окрестностях Лондона, в графствах Миддльсекс, Эссекс, Соррей, Кент, составлялись возмущения, заговоры и прошения в пользу короля; везде говорили о них открыто: за обедами у богатых дворян, в акцизных судах, на торговых площадях - везде, где кавалеры могли говорить между собою или сходиться с народом. Когда в день Рождества Христова кентерберийский мэр хотел привести в исполнение предписание, запрещавшее праздновать этот день, народ начал волноваться при криках: "Бог, король Карл и Кент!" Ворота городского арсенала были сломаны, несколько домов, принадлежащих приверженцам парламента, разрушено, городские чиновники сильно избиты. Если бы вскорости не подоспели войска, то окрестные крестьяне присоединились бы к восстанию и усилили бы его . В Лондоне, в воскресенье (9 апреля 1648), во время обедни, несколько подмастерьев играли в кегли в Мур-Фильдсе; караул хотел прогнать их; они не послушались и разогнали милиционеров; когда же они были рассеяны сами отрядом конницы, то разбежались по городу и начали звать на помощь своих товарищей и судовщиков с Темзы; образовались многочисленные толпы во всех частях города; ночью они собра-лись, овладели двумя из городских ворот, загородили уг ицы цепями, напали с барабанным боем и с криками: "Бог и король Карл!" на дом лорда-мэра, овладели одной пушкой, потом оружейным магазином, и к рассвету оказалось, что Сити в их руках. Всю ночь не прекращался военный совет. Напасть на них не решались, сомневаясь, будет ли достаточно двух полков лондонского гарнизона и не нужно ли дождаться подкрепления. Ферфакс и Кромвель подали мнение, что следует напасть как можно быстрее, и это было исполнено с успехом. Через два часа на улицах раздавались только мирные шаги войска, возвращавшегося в свои квартиры . Однако же, хотя народ и разбежался, но он не был еще побежден; ежедневно какое-нибудь неожиданное событие усиливало его раздражение или подкрепляло его смелость. Члены-пресвитериане и альдермены города, отданные нижней палатой на суд верхней палаты, упорно отказывались при-знать за нею право судить их; не хотели становиться на колени перед решеткой, снимать шляпы и выслушивать чтение обвинительных пунктов. Всякий раз, когда их приводили в Вестминстер, толпа приветствовала их громкими криками . Запрещены были всякие сходбища; административным комитетом всех графств разрешено хватать и сажать в тюрьму всякого злонамеренного или даже просто подозрительного человека . Несмотря на это, брожение умов возрастало быстрее, нежели самое притеснение. В Норвиче, в Бёри-Сент- Эдмондсе (Bure-Saint-Edmunds), в Тетфорде (Thetford), в Стоумэркете (Stoumarket) и во многих других местах народ бил тревогу при малейшем предлоге, жители вооружались, и войска не всегда могли ограничиться одними угрозами . Скоро пришлось опасаться уже не волнений непокорных граждан, но гораздо важнейших врагов. В южной части Валлиса,

в Пемброкском графстве, полковники Поейр и Поуэль, генерал-майор Ланггорн, отличные офицеры, выслужившиеся в парламентской армии, отделились от парламента , водрузили королевское знамя и, поддерживаемые восстанием окрестных кавалеров, в несколько дней овладели всей страной. Почти в то же время собрался шотландский парламент (2 марта). Гамильтон и приверженцы короля, присоединившись к умеренным пресвитерианам и замаскировавшись ими, одержали верх на выборах. Напрасно Арджайль и наиболее ревностная часть духовенства старались препятствовать их успехам; напрасно комиссары, прибывшие из Лондона, расточали угрозы и сыпали деньгами в Эдинбурге. Парламент, осторожный, даже смиренный в своих выражениях относительно фанатиков, в сущности же решительно расположенный в пользу короля, немедленно постановил (3 мая) образовать "комитет опасности", облеченный исполнительной властью, и собрать войско из сорока тысяч человек, долженствовавшее защищать ковенант и королевство против республиканцев и сектаторов . Кавалеры северной Англии только и ждали этого сигнала, чтобы восстать; более месяца главные вожди их, Лсшгдэль, Гленгам, Мосгрэв (Musgrave), жили то открыто, то тайно в Эдинбурге, устраивая с Гамильтоном план восстания . Лорд Инчиквин, президент Мун- стерской области в Ирландии, бывший дотоле самой крепкой опорой парламента против инсургентов, тоже перешел Тїод знамена Карла . Когда все эти известия дошли

до Лондона, пресвитерианская партия подняла голову, как в палатах, так и в Сити, и начала преувеличивать свои опасения, чтобы скрыть свои надежды. Некто Джон Эверард под присягою объявил в муниципальном совете (23 апреля), что третьего дня, находясь уже в постели, в гостинице под вывескою "Подвязки", в Виндзоре, он слышал, как в соседней комнате многие офицеры, в том числе генеральный квартирмейстер Гросвенор и полковник Эверс, давали друг другу обещание, что как скоро шотландцы перейдут границу Англии, войско вступить в Лондон, обезоружит граждан, потребует с города, под страхом разграбления его, выкуп в мил-лион фунтов и сверх того будет вооружать на его счет всех желающих. По словам Эверарда, Эйртон тоже знал об этом намерении . Немедленно было написано и подано прошение парламенту (27 апреля): муниципальный совет просил, чтобы городу были возвращены уличные цепи, отнятые у него после бывшего возхгущения; чтобы главная квартира армии была удалена от Лондона и чтобы начальство над всеми силами, находящимися в Лондоне и предместьях его, было поручено Скиппону. Палаты немедленно согласились на все эти просьбы, и на следующий день, 28 апреля, после прения, от которого не сохранилось никаких документов/ палаты приняли большинством голосов:

что они не намерены изменять основной формы правления королевства королем, лордами и нижней палатой;

что предложения, сделанные в Гэмптон-Корте королю, будут служить основанием тех мер, какие необходимо принять для восстано вления общественного спокойствия;

что, несмотря на билль 3 января, запрещавший всякое сношение с королем, всякий член парламента свободно может предлагать все, чего, по его мнению, требует польза государства .

Три недели назад Кромвель предвидел эти невзгоды и старался предупредить их. От лица вождей войска и партии, он предложил общинному совету (8 апреля) возвратить муниципальным властям начальство над милицией, передать им Тауэр, освободить обвиненных альдерменов, с тем чтобы город обязался не предпринимать ничего в пользу шотландцев при вторжении их в Англию; но его предложения были отвергнуты . Видя, что нет надежды на мирный исход и что пресвитериане становятся все смелее в Сити и приобретают все большее влияние в парламенте, он почувствовал непреодолимое желание сделать решительный удар. Отправившись в главную квартиру, он созвал совет офицеров и предложил, чтобы армия двинулась на Лондон, выгнала из палаты всех своих противников и, во имя всех честных людей и общего блага, захватила в свои руки полную власть. Совет сначала одобрил это предложение; но такое наглое посягательство на право парламента, бывшего столько веков кумиром и законодателем Англии, заставило призадуматься даже и самых смелых: они поколебались. Ферфакс, начавший уже тревожиться тем, что делал, воспользовался этой нерешительностью, чтобы воспротивиться настоятельным требованиям генерал-лейтенанта, который хотел в ту же минуту отдать необходимые приказания; предложение Кромвеля было отвергнуто . Наскучив этим неудачами, подозреваемый одними за попытки мирной сделки, другими - за крайность своих намерений, неспособный более переносить бездействие и оставаться в таком затруднительном положении, Кромвель решился вдруг оставить Лондон, отправиться против инсургентов на запад и посредством войны возвратить себе то влияние, которое ускользало у него из рук. Палаты легко согласились дать ему это поручение. Пока войска, назначенные для военных действий, готовились к походу, он жаловался однажды Лудло на неприятности своего положения, напоминал о том, что он сделал для общей пользы, рассказывал, какой ненависти, каким опасностям он подвергался, и обвинял свою партию в неблагодарности. Лудло выслушал его жалобы и, в свою очередь, напомнил ему те причины, мнимые и истинные, которые возбудили к нему общую недоверчивость; убеждал его отказаться от всяких интриг, от всяких честолюбивых Видов, обещал ему, под этим условием, искреннее содействие республиканцев и оставил его, обрадованный внимательностью, с какой Кромвель принял эти советы . Через несколько дней Кромвель отправился с пятью полками в Валлис; почти у самых ворот Лондона он имел условленное свидание с пресвитерианскими свя-щеннослужителями, которые также остались довольны этим свиданием .

Тотчас после его отъезда война, которой он отправился искать вдали, со всех сторон вспыхнула вокруг парла-мента: кавалеры дали себе слово не предпринимать ничего, пока шотландцы не вступят в Англию; но народное одушевление вызывало всякий день где-нибудь восстание, пользуясь благоприятным случаем или каким-нибудь неожиданным обстоятельством. Некоторые жители графства Эссекского потребовали, чтобы с королем были возобновлены переговоры, а войско, по уплате следовавшего ему жалованья, было распущено (4 мая) . Следуя их примеру, от семисот до восьмисот дворян, владельцев свободных земель, фермеров Соррейского графства, явились в Лондон (16 мая) с таким же прошением, но гораздо более высокомерным: они требовали, чтобы король был призван в Уайтгалль и восстановлен на своем престоле со всей пышностью своих предков. Когда они пришли в парламент и проходили через дворы и залы, некоторые из них обратились к солдатам и сказали: "Как можете вы служить охранной стражей этой шайке мошенников?" Солдаты с живостью отвечали на эту обиду; завязалась драка; караул был обезоружен; один солдат убит. Вскоре пришло подкрепление, и податели прошения, преследуемые, в свою очередь, из коридора в коридор, из залы в залу, из улицы в улицу, обратились в бегство, однако же не без упорного сопротивления, и оставили пять или шесть трупов у дверей парламента . Узнав об этом, роялисты Кентского графства, готовившие также прошение, образовали конные и пешие отряды, выбрали офицеров, назначили сборные места, взяли в начальники лорда Горинга, графа Норвичского, овладели Сандвичем, Дувром, множеством крепостей и, собравшись в числе более семи тысяч в Рочестере (29 мая), дали взаимное обещание идти всем и в полном вооружении, чтобы подать свое прошение парламенту . Как скоро знамя восстания было поднято под этим предлогом, другие, не излагая письменно ни жалоб своих, ни желаний, последовали тому же примеру. Сэр Чарльз Лукас в Эссексе, лорд Кэпль в Герт- форде, сэр Джильберт Байрон в окрестностях Ноттингэма открыто набирали людей для короля. На севере Лангдэль и Мосгрэв напали внезапно на Бервик и Карлейль и заняли их, чтобы облегчить шотландцам вступление в королевство . Многие признаки брожения умов были заметны и между матросами, стоявшими в дюнах; вице-адмирал Рене боро отправился усмирять их; но матросы не приняли его (27 мая), посадили всех офицеров своих в шлюпку, отвезли их на берег и, объявив себя за короля, без всяких начальников, кроме своих боцманов, поплыли в Голландию. Здесь начальство над ними было принято сперва герцогом Йоркским, которому удалось убежать из Сент-Джемса, а потом самим

принцем Валлийским . Тайные вербовки начались даже в Лондоне; раздаваемы были присяжные листы; вооруженные толпы ходили по городу, чтобы присоединиться к какому, нибудь отряду роялистов; дома графа Голланда и молодого герцога Буккингэмского ежеминутно наполнялись недовольными, спрашивавшими: когда и где нужно начать восстание ? Дело восстания, подобно неудержимому пожару, везде кипело, распространялось, развивалось и все больше и больше стягивалось к Вестминстеру. Все старания дербигоузского комитета, в котором господствовали индепенденггы, все искусство Вена и Сент-Джона, так ловко умевших поощрять доносчиков и открывать заговоры , не могли остановить криков: "За Бога и короля Карла!" - криков, бесстрашно гремевших в ушах парламента.

Сами пресвитериане встревожились. Шотландцы, на которых они больше всего рассчитывали, не являлись; им угрожала опасность, что они попадутся во власть кавалерам, которые одни держали в руках народное движение, которые так же мало уважали доктрины и стремленіи пресвитериан, как и всякие другие доктрины и стремления, ненавидели палаты, громко требовали восстановления законов и короля старой Англии, глумились над строгостями новой церкви, играли в запрещенные игры, соблюдали уничтоженные праздники и снова сажали срубленные майские деревья . От Гам- монда получено было известие, что королю едва не удалось убежать (31 мая);5 самые умеренные дрожали от страха при

мысли, что он всякую минуту может явиться с этими толпами инсургентов у самых ворот Лондона. Ненависть партий, желание мира, опасения, внушаемые будущностью - все было забыто перед такой опасностью. Чтобы лишить возмутителей самых благовидных предлогов, палаты решили большинством голосов снова вступить в переговоры с королем (6 и 24 мая/. Лондонские альдермены были совершенно оправданы (23 мая) . Скиппон получил начальство над милицией; полковник Уэст снова назначен комендантом Тауэра, от которого удалил его Ферфакс . Новое постановление, изданное против еретичества и богохульства, назначавшее для некоторых случаев даже смертную казнь, ясно говорило, что пресвитериане снова одерживают верх . В то же время, однако же, отвергали всякую мысль о каких-либо уступках и снисхождении к кавалерам; выгнали из Лондона, под опасением строжайших наказаний, папистов и злонамеренных (23 мая); имения обвиненных были назначены для уплаты сумм, занятых у друзей правого дела (11 мая) , ускорена продажа церковных имений ; ке- рисбрукскому гарнизону дано подкрепление . Муниципальный совет, получив об этом уведомление, бывшее для него "светлым лучом, прорезывающим тучи", объявил торжественно, что он решился жить и умереть с парла-

ментом (20 мая) . Ферфакс получил приказание немедленно выступить против шаек, беспокоивших окрестности Лондона. Ламберт отправился на север, чтобы подавить восстание, начатое там, в ожидании шотландцев, Лангдэлем и Мосгрэвом, и нижняя палата, с неслыханной дотоле жестокостью, вероятно, чтобы доказать искренность своих строгостей, решила , что впредь мятежникам не будет никакого помилования, потому что они не могли уже извинять свои восстания присутствием короля.

Через три дня после отъезда своего из Виндзора (1 ию-^ ня) Ферфакс настиг и разбил главный отряд роялистов, при Медстоне (Maidstone), тщетно старались они избежать такой нежданной встречи, тщетно оказывали долгое и упорное сопротивление, вынужденные сражаться на улицах города . Солдаты Ферфакса, поседевшие в боях и все еще одержимые самым горячим фанатизмом, ненавидевшие кавалеров, презиравшие новобранцев, спешили кончить войну, которую они почти стыдились считать опасною; усиленными переходами обошли они все Кентское графство, рассеивая ежедневно какое-нибудь скопи-ще, занимая вооруженною рукою города и села; они обращались жестоко с жителями, но строго соблюдали военную дисциплину, не оставляли роялистам никакого убежища и не давали им покоя. Между тем Горинг собрал еще до трех или четырех тысяч человек и явился с ними (3 июня) под Блэкгитом (Blackheath), почти у самых ворот Лондона. Он питал себя надеждой, что при его при-ближении вспыхнет восстание в городе или что он под рукою получит какое-нибудь подкрепление; он даже писал к муниципальному совету, просил позволения пройти через город по дороге в Эссекское ирафство, обещаясь не причинять никаких беспорядков. Но совет, вместо того

чтобы отвечать ему, послал нераспечатанное письмо в нижнюю палату, желая, как говорил он, во всем следовать ее воле . Получив известие об этом, кавалеры оробели, и между ними начались беспорядки; они уходили целыми толпами, и Горинг с большим трудом собрал несколько лодок, чтобы переехать через Темзу близ Гринича с семью или восемью сотнями человек, последовавших за ним в Эссекс. Там восстание еще держалось под начальством сэра Чарльза Лукаса (Lucas). Лорд Кэпль присоединился к ним с отрядом кавалеров из Гертфордского графства; они вместе пошли на Кольчестер (12 июня), немного успокоившись от своих неудач; здесь намеревались они отдохнуть день или два, пройти потом через Соффолькское и Нор(|юлькское графства, возмутить по дороге всех приверженцев короля и возвратиться с многочисленным войском к Лондону через Кембриджское графство. Но едва вступили они в Кольчестер, как Ферфакс явился под стенами города (13 июня) и тесно обложил его со всех сторон. Таким образом он успел, после двухнедельного похода, запереть почти в беззащитном городе все остатки этих инсургентов, еще недавно окружавших Лондон со всех сторон. Восстание обнаружилось еще в разных местах, в графствах Рутлэндском, Нортэмптонском, Линкольнском, Суссекском . Даже в Лондоне, в виду парламента, лорды Голланд, Петерборо и Буккингэм взялись за оружие н почти с тысячью рейтаров выехали из города (5 июля), объявляя, что не намерены жертвовать народными льготами в пользу короля, а хотят единственно того, чтобы ему были возвращены его законные права. Но пока они еще бродили около Лондона, сэр Митчел Ливессей, отправленный против них из главной квартиры, напал на них внезапно (7 июля), убил многих офицеров, в том числе молодого Фрэнсиза Вилльерса, брата герцога Буккингэмского.

Подкрепленный на следующий день полком Скрупа (Scroop), он безостановочно гнал их до Гантингтонского граЦютва, в котором они рассеялись во все стороны, оставив раненого лорда Голланда в руках неприятеля (10 июля) . На востоке и на юге все попытки к восстанию имели такую же участь. Парламент получил письмо от Кромвеля (от 16 июня), обещавшего, что через две недели Пемброкский замок, главный оплот восстания на западе, будет в его руках . Хотя Ламберт, отправившийся на север, имел только незначительные силы, однако же он храбро поддерживал честь и значение парламента против кавалеров Лангдэля . Наконец, Кольчестер, несмотря на отчаянное сопротивление осажденных, которых нельзя было склонить к сдаче ни выгодными предложениями, ни многократными приступами, страдал уже от голода и не мог долго держаться против Ферфакса, которого не отвлекало никакое другое дело .

Пресвитериане, оправившись от первого испуга и уверившись, что они не достанутся в добычу кавалерам, тем не менее опасались еще республиканцев и армии и начали помышлять о мире. Все еще многочисленные, хотя и не столь уже гордые, прошения о нем были принимаемы лучше . БИЛЛЬ об исключении одиннадцати членов парламента был взят назад, и их пригласили снова занять свои места (8 июня)3. Заговорили о новых предложениях королю, не столь резких, как прежние. Парламент вызвался вступить с ним в переговоры, если он предварительно согласится:

уничтожить все свои прокламации против парламента;

отдать палатам на десять лет главное начальство над сухопутными и морскими силами;

на три года дать церкви пресвитерианское управление .

Особый комитет (26 июня) должен был исследовать,

что надобно делать для достижения этой цели, и решить, где, когда и с какими формальностями следует вести переговоры. Кто-то спросил даже: не будет ли полезно, чтобы король немедленно возвратился в Виндзор? и, вследствие прошения от Сити (27 июня), лорды решили, что конференции откроются в Лондоне . Наконец, 30 июня билль, запрещавший всякое сношение с королем, официально был

5

взят назад , а через три дня после этого в нижнюю палату было внесено положительное предложение - представить королю новые условия.

Но индепенденты, со своей стороны, тоже стали самоувереннее: гордясь успехами своих солдат, они упорно воспротивились принятию этого предложения. "Нигде и никогда, - говорил Скотт, - нельзя вступать в сношения с таким вероломным и неумолимым королем; это всегда будет или слишком рано, или слишком поздно. Кто вынимает меч против короля, тот должен бросить ножны в огонь. Всякое примирение с ним погубит всех честных людей". Пресвитериане не сказали ни слова в защиту короля, но они напали сильно на этих мнимых "честных людей", которых мир, конечно, должен разорить, потому что война обогащает их. "Народ, - говорили они, - разоренный войной, не хочет более служить пищей этому огню, в котором могут жить одни эти саламандры; он не хочет более кормить мозгом костей своих и поить своей кровью этих пиявок, которые называются войском и которых он взял единственно для того, чтобы они ему служили". Спрашивалось: где открыть переговоры? Пресвитериане желали, чтобы это произошло в Лондоне или в каком- либо из ближайших замков; индепенденты, напротив, требовали, чтобы они были введены на острове Уайте, где король был в их руках. "Если вы будете вести переговоры в Лондоне, - говорил Скотт, - то кто может поручиться вам, что Сити не заключит сама мира с этим сумасшедшим королем, отдав ему ваши головы в жертву, как самаритяне выдали головы семидесяти сынов Ахава? Если король будет помещен в одном из близких замков, обеспечит ли вас его обещание не покидать этого места во все продолжение переговоров? Король двадцать раз преступал свои клятвы: вы не должны более иметь доверия к нему". Несколько членов, в том числе Вен, подкрепили это мнение. Я со своей стороны, -сказал сэр Саймондс Юс (Ewes), - полагаю совершенно противное: по моему мнению, палата не только должна иметь доверие к королю, но даже не может обойтись без этого. Господин оратор, если вы не знаете, в каком положении вы находитесь, то позвольте мне объяснить вам его в немногих словах: ваши финансы истощены, золото ваше исчезло, флот бунтует, вы сами сделались предметом насмешек; друзья ваши, шотландцы, взбешены против вас; расположение Сити и королевства отвернулось от вас совершенно; предоставляю вам самим обсудить, можно ли назвать такое положение безопасным и не настала ли уже давно пора сделать все возможное, чтобы выпутаться из него? " Индепенденты закричали против этого, но множество членов - чуждых всякой партии и пристававших, смотря по обстоятельствам то к той, то к другой стороне - одобрили своим молчанием слова Саймон- дса. Большинство голосов решило, что должно вступить в переговоры; только нижняя палата, против желания лордов, настояла , чтобы король предварительно принял три билля, и ничего не постановила насчет места, где должны были открыться переговоры.

Совещания с муницгтальным советом о мерах, какие следовало принять, чтобы переговоры эти могли иметь место в Лондоне без опасности для короля и для парламента , еще не кончились, когда было получено известие, что шотландцы вошли в пределы Англии (8 июля) и что Ламберт отступает перед ними. Несмотря на происки Арджайля и сильные проповеди некоторой часта духовенства, Гамильтон успел наконец собрать войско и выступить в поход. Правда, силы его не соответствовали первым решениям парламента: он едва собрал четырнадцать тысяч вместо сорока; французский двор обещал прислать военных припасов и оружия, но еще ничего не было получено; принц Валлийский должен был перейти в Шотландию и принять главное начальство, а он оставался в Голландии; даже кавалеры Лангдзля и Мосгрэва не присоединились к своим союзникам, потому 1гго не хотели признавать ковенанта, а Гамильтон не мог поставить рядом со своими солдатами таких еретиков,, если не хотел погубить себя в глазах своих приверженцев. Поэтому они составили отдельный отряд, действовавший, по-видимому, совершенно независимо и всегда в отдалении от шотландцев. Наконец сами приготовления Гамильтона к войне, встретив столько препятствий, не успели еще окончиться, полки были не в полном сборе, артиллерия не приведена в должное положение, когда преждевременный взрыв роялистских восстаний в Англии понудил его поспешить своим выступлением, и он вышел из Шотландии, плохо приготовленный, без надежды на успех, преследуемый оскорблениями фанатиков, пророчивших гибель войску, которое шло, как они говорили, восстанавливать права короля прежде, нежели были восстановлены права Христа .

Известие о вторжении тем не менее взволновало всю Англию: казалось, что ему нечего было противопоставить. Кольчестер все еще удерживал Ферфакса под своими стенами, Пемброк - Кромвеля; восстание, только что по-давленное, каждую минуту могло снова подняться повсюду. Пресвитериане были в отчаянном положении; даже народ, расположенный к ним, вспомнил свою старую ненависть к шотландцам; он говорил о них не иначе, как с ругательствами, напоминал, что они не так давно продали короля, которого теперь хотят освобождать, и желал, чтобы прежде всего выгнали из королевства этих жадных и лживых чужеземцев. В нижнюю палату было внесено предложение (14 июля)1 объявить их врагами отечества, а того, кто призывал их, - изменниками. Девяносто голосов отвергли это предложение, но несмело и нерешительно; окончательно было оно отвергнуто только в верхней палате (18 июля)2. Кроме того, лорды определили, что должно поспешить с переговорами с королем3, и на этот раз пресвитериане одержали верх в нижней палате, которая согласилась (28 июля)4 не настаивать более на принятии трех б аллей, долженствовавших, по прежним решениям, служить неизбежным предварительным условием всякого договора. Не тревожась, однако же, этой переменчивостью В ежедневной судьбе партий, дерби-гоузский КОАШ- тет, все еще бывший в руках индепендентов, не переставал снабжать Ламберта деньгами и войсками, приказал Кромвелю направить на север все свободные войска и лично прибыть туда же, как скоро он сам освободится. Вожди республиканской партии, заглушая свою недоверчивость перед его гениальностью, писали ему под рукою, чтобы он не опасался ничего, действовал энергично и рас-

Pari. Hist. T.III. - Col. 934.

Там же. Col. 936.

Rushworth. 4.4. - Т.П. - С.1183.

Большинством 71 голоса против 64, - Pari. Hist. Т.Ш. - Col. 956.

161

История английской революции, 2 том.

считывал бы на них, несмотря на всю оппозицию, какую он прежде испытал с их стороны .

Кромвель не дожидался ни приказаний, ни обещаний, чтобы действовать: уведомленный, уже с месяц назад, вероятно Арджайлем, о состоянии и движениях шотландской армии, он велел Ламберту отступать при ее появлении, избегать всякого сражения, пока он сам не будет в состоянии поддержать его. Пемброкский замок сдался действительно через три дня после вторжения (11 июля) , а через день после этого Кромвель выступил с отрядом от пяти до шести тысяч человек, необутых, неодетых, но гордившихся своей славою, раздраженных опасностями, уверенных в своем вожде, презиравших врага своего, имевших твердую надежду на победу. "Присылайте башмаки для моих бедных, утомленных солдат, - писал он в дерби-гоузский комитет, - им предстоит далекий поход” . Он прошел с неслыханною дотоле быстротою, сперва от запада к востоку, потом от юга к северу , почти всю Англию; по всей дороге старался убеждать всех в своей благонамеренности, в своем благочестии; думал единственно о том, чтобы рассеять все подозрения, привлечь сердца наиболее ослепленных фанатиков, приобрести сочувствие между своими солдатами . Через тринадцать дней после выступления конница его, посланная вперед, уже соединилась с Ламбертом (27 июля), сам же Кромвель сошелся с Ламбертом в графстве Йоркском, в Кэнсборо, 7 августа; их соединенные корпуса составляли от восьми до десяти тысяч человек. Между тем шотландцы подвигались

\

в вперед по западной дороге, через Кумберлендское, Уэст- морлендское и Ланкастерское графства, но они действовали нерешительно, часто и долго останавливались, растянувшись на семь или на восемь лье; войско их терпело от несогласия вождей в религиозных, политических и военных делах и оставалось в совершенной неизвестности о намерениях и движениях неприятеля. Вдруг Лангдэль, который с английскими инсургентами шел левее и несколько впереди армии, сообщил Гамильтону, что Кромвель приближается, что он уверен в этом и что все показывает намерение Кромвеля вступить в сражение. "Это невозможно, - отвечал герцог, - ему нельзя было подоспеть; если же он так близко от нас, то не может иметь всего войска с собою и не решится напасть на нас". В то же время он перевел квартиру свою в Престон (17 августа). Скоро он получил новые известия: конница Лангдэля завязала уже дело с кавалерией Кромвеля. Лангдэль говорил, что он будет держаться крепко; что позиция, на которой он остановился, выгодна и солдаты очень воодушевлены; что ему нужно только какое-нибудь подкрепле-ние, по крайней мере из тысячи человек, чтобы дать всему войску время соединиться и уничтожить врага. Гамильтон обещал подкрепление. Лангдэль сражался четыре часа. Кромвель сам сознавался впоследствии, что никогда не встречал столь отчаянного сопротивления. Но подкрепление не было получено Лангдэлем, и он должен был отступить. Кромвель не стал преследовать бежавших англичан и пошел прямо на шотландцев, которые поспешно переходили реку Риббль, чтобы удержать его этой преградой. Большая часть полков достигла уже левого берега; с Гамильтоном на правом берегу оставалось не более двух бригад пехоты и несколько эскадронов конницы, чтобы прикрывать отступление. Кромвель опрокинул их, перешел реку вместе с ними и, едва дав войскам отдохнуть не-сколько минут, на следующий день (18 августа) с рассветом возобновил преследование шотландцев, которые, подвигаясь дальше к югу и отступая перед ним, продолжали свое вторжение. Он догнал их в этот же день при Вига- не, в пяти лье от Престона, и изрубил их арьергард. Гордость, увеличившаяся от двух одержанных побед, ожидание решительного торжества, нетерпение увидеть коней этих трудов поддерживали дух солдат; преследование возобновилось на следующий день (19 августа) и было еще быстрее и упорнее. Шотландцы, раздраженные со своей стороны, что их теснит неприятель, гораздо слабейший числом, достигли, наконец, вблизи Уаррингтона одного ущелья, которое представило им выгодную позицию, и обратились лицом к неприятелю; завязалось третье сражение, более кровопролитное, но имевшее тот же исход, как и два первых. Англичане овладели ущельем, а потом, в самом Уаррингтоне, мостом через реку Мерсей, который шотландцы хотели сломать, чтобы несколько оправиться. Шотландское войско пришло в беспорядок. Военный совет нашел, что пехота, не имея военных припасов, не может более защищаться; она вся сдалась. Гамильтон с конницей старался достичь Валлиса, чтобы тут поджечь снова восстание в пользу короля, но неожиданно изменил свой план и обратился на северо-восток, надеясь уйти опять в Шотландию. Но везде, где он проходил, земледельцы вооружались; власти требовали, чтобы он сдался на капитуляцию; в Утокзетере, в графстве Стаффордском, собственная конница его взбунтовалась при слухе, что он хочет бежать с некоторыми из своих офицеров. Ламберт и лорд Грей Груби (Crey of Grooby), отправленные Кромвелем в погоню за ним, уже настигали его: не имея довольно смелости, чтобы бороться с таким несчастьем, Гамильтон предоставил (26 августа) своим людям сдаваться или разбегаться - как кто хотел; а сам принял условия, какие предписал ему Ламберт, и был послан пленником в Ноттингэмский замок. После двухнедельного похода Кромвель, видя, что в Англии не осталось следа шотландской армии, решился вторгнуться в Шотландию и таким образом лишить пресвитериан, державших сторону короля, всякого средства действовать и спасать себя .

Но когда наступает крайняя опасность, тогда партии, вместо того, чтобы терять мужество, напротив, разгорячаются еще сильнее и наносят самые тяжкие удары. Еще прежде, нежели эти важные известия были полученй в Вестминстере, с той самой минуты, как только Кромвель двинулся против шотландцев, пресвитериане поняли, что торжество Кромвеля погубит их, что они могут спастись только его гибелью или поспешным заключением мира. Они решились употребить все свои силы для достижения которой-нибудь из этих двух целей. Голлиз продолжал до сих пор жить во Франции, на берегу Нормандии, несмотря на то, что исключенные одиннадцать членов парламента получили разрешение снова присутствовать в его засе даниях; теперь он возвратился и занял свое место в нижней палате (14 августа) . Гантингтон, бывший недавно майором в собственном полку Кромвеля, донес (3 августа) в особой записке верхней палате об интригах генерал-лейтенанта, об обещаниях, данных им королю, о его коварстве, о смелости его честолюбия, о презрении его к палатам, к законам, к обязанностям и правам человечества, о вредных правилах и опасных планах, которые то проглядывали сквозь его притворство, то высказывались прямо в дружеских разговорах. Лорды велели прочитать эту записку, а Гантингтон присягнул (18 августа), что все его обвинения справедливы. Он намеревался представить эту записку и нижней палате, но одно имя Кромвеля наводило уже на всех такой страх, что никто из членов не согласился взять этого на себя. Он послал записку в запечатанном конверте к президенту: Лентгалль (Lenthall) не доложил о ней. Он хотел передать ее сардженту, но и тот отказался принять ее, Лорды переслали ее официально в нижнюю палату; лорд Уартон, один из самых близких и преданных друзей Кромвеля, последовал за посланными от лордов уведомить президента о цели их послания, и они не были допущены . Индепенденты громко высказывали свое негодование; они говорили, что одна преступная низость могла нападать таким образом за глаза на человека, который, может быть, в это самое время освобождает отечество от вторжения иноземцев. Этот аргумент испугал даже многих из пресвитериан. Надо было отказаться от надежды погубить таким прямым путем генерал-лейтенанта, и Гантингтону осталось одно удовольствие: напечатать свою записку. Старания, клонившиеся к миру, имели больше успеха. Тщетно предводители индепендентов, преимущественно же Вен и Сент- Джон, употребляли все уловки, чтобы затянуть прения; тщетно другие, не столько хитрые, Скотт, Вэнн, Гарвей, Уинер (Weaner), нападали на своих противников в самых сильных выражениях: эти нападки, соединенные с постоянно увеличивавшейся анархией, буйство солдат, повелительный тон памфлетов и петиций, даже тех, в которых просители говорили в пользу мира, - все это предвещало нижней палате ее падение, все побуждало людей, не отдавшихся безвозвратно какой-нибудь партии, желать мира. "Господин оратор, - сказал однажды Рудьерд (8 августа) , - занимая столько времени здесь места, мы, наконец, дошли до прекрасного положения. Все королевство превратилось в парламент; армия довольно долго учила нас, как нам надобно действовать, и очень желала бы поучить нас и еще. Лондон, области, уволенные офицеры каждый день дают нам советы, как действовать. Почему? Потому что мы сами не знаем, что нам должно делать". Большинство думало вместе с ним, что один мир может вывести их из этого затруднительного и постыдного положения. Наконец, палата решилась: она определила, что немедленно будут открыты новые переговоры с королем. Чтобы заставить молчать индепендентов , она согласилась вести эти переговоры на острове Уайте. Три комиссара должны были доставить королю, формальное предложение, спросить его, в каком месте острова он желает жить во время переговоров и кого иметь при себе из своих советников.

Вожди индепендентов хорошо поняли, к чему клонится дело; это было бы для них бедою, которую уже нельзя будет поправить. Большинство, предчувствуя приближение кризиса, решительно переходило на сторону их врагов, потому что больше боялось торжества индепендентов, нежели их угроз. Лудло тотчас отправился в главную квартиру, все еще

находившуюся перед Кольчестер

ом. "Составился заговор, - сказал он Ферфаксу, -чтобы изменить делу, за которое пролито столько крови; хотят заключить мир во что бы то ни стало. Король, как арестованный, не будет считать своих обещаний обязательными: даже люди, которые больше всех хлопочут о переговорах, вовсе не думают о том, чтобы обязать его к исполнению обещаний; они хотят только воспользоваться его именем и его влиянием, чтобы уничтожить армию, - вот их единственная цель. Армия завоевала власть: она должна воспользоваться ею, чтобы предупредить и свою собственную гибель, и гибель народа". Ферфакс сказал ему в ответ, что все это правда; что он сам, в случае нужды, готов для общественного блага употребить силу, которая у него в руках. "Но для этого, - сказал он, - должно сделать мне формальное и ясное приглашение; а без того я не могу бросить этой несчастной осады, которая, несмотря на все усилия наши, еще тянется". Лудло обратился к Эйртону, которого Кромвель оставил при Ферфаксе и в котором он надеялся найти больше ревности. "Время еще не приспело, - сказал Эйртон, - пусть переговоры идут своим чередом, пусть опасность сделается очевидною’ . Так как армия не трогалась, республиканцы послали в Вестминстер несколько грозных петиций; в одной из них, сочиненной Генри Мартином, излагались правила, руководившие партией, и выражено было требование, чтобы палата объявила себя верховной властью в государстве и исполнила, наконец, ожидания народа, дав ему все те реформы, которых народ ожидал, когда поднимал оружие за парламент. Палата не дала ответа. На следующий день было подано новое прошение, содержавшее горькие жалобы на такое пренебрежение; на этот раз просители толпою собрались у дверей палаты и кричали с неудовольствием: "На что нам король и лорды? Это человеческие изобретения. Бог создал нас всех равными: тысячи честных людей готовы отстаивать эти принципы своей кровью. Нас сорок тысяч подписало петицию, но пять тысяч лошадей произвели бы гораздо больше эффекта" . Некоторые члены, Скотт, Блэккистон, Уивере, сами вышли из залы, вмешались в толпу и подстрекали ее кричать громче. Палата продолжала хранить упорное молчание; но чем более твердости она обнаруживала, тем решительнее противная партия стремилась к своим крайним целям, и через пять дней после этой сцены (18 сентября) , Генри Мартин неожиданно уехал в Шотландию, куда только что вступил Кромвель.

В это самое время (13 сентября) пятнадцать комиссаров, в том числе пять лордов и десять членов нижней палаты , отправились на остров Уайт; все они, за исключением Вена и, может быть, лорда Сэя, желали мира. Еще ни разу переговоры не возбуждали таких тревожных ожиданий; они должны были продолжаться сорок дней. Король поспешил принять их и дал слово, что не сделает никакой попытки бежать во все это время и еще в течение двадцати дней после их окончания. Двадцать человек из его прежних советников, вельможи, богословы, юристы, получили дозволение помогать ему своими советами: он просил и получил согласие парламента, чтобы ему была возвращена при этом случае часть его придворного штата, пажи, секретари, камергеры, шталмейстеры, камердинеры и лакеи . Когда комиссары прибыли в небольшой городок Ньюпорт (15 сентября), то в нем собралось столько народа, что новоприбывшие едва в течение трех дней могли найти себе квартиры. Между тем, комиссары каждое утро являлись к королю; они оказывали ему величайшее уважение, но были очень осторожны в словах и никто из них не решался говорить с ним без свидетелей. Зато большая часть из них дружески сносилась с его советниками и передавала ему через них свои советы, убеждая его, чтобы он принял как можно скорее и без споров предложения парламента; они говорили, что все будет потеряно, если договор не будет заключен и король не воз-вратится в Лондон прежде, нежели Кромвель и армия подоспеют туда . Карл, по-видимому, верил искренности их советов и казался склонным принять их, но в глубине души он питал иные надежды. Ормонд, находившийся уже шесть месяцев в Париже (в марте 1648), готовился появиться снова в Ирландии с деньгами и военными припасами, которые были ему обещаны французским двором; по прибытии своем туда, он должен был, сообща с лордом Инчиквином, примириться с католиками, объявить войну парламенту, и король мог бы тогда освободиться из рук своих врагов и снова найти королевство и войско . "Эти новые переговоры, - писал он к Уильяму Гопкинсу, занимавшемуся приготовлением его бегства, - будут напрасны, как и все прежние: я ничего не изменил в своих намерениях" . Конференции открылись официально 18 сентября. Король сидел под балдахином на одном конце зала; перед ним, в незначительном расстоянии, вестминстерские депутаты вокруг стола; за ним стояли его советники в глубоком молчании, потому что парламент хотел вести переговоры лично с королем; всякое посредничество казалось ему унизительным; пунктуально повинуясь парламенту, комиссары едва согласились допустить присутствие нескольких свидетелей. Таким образом, Карл один поддерживал разговор; только в случае надобности он мог пойти в соседнюю комнату и переговорить со своими советниками . Все присутствовавшие, видя это одиночество короля и необходимость, в которую он был поставлен искать средств в самом себе, были втайне глубоко тронуты. Волосы Карла поседели ; постоянная грусть смягчила обычную гордость его взгляда; его осанка, голос, все черты его лица показывали душу, которая была равно неспо-собна бороться со своей судьбою и уступить ей победу - трогательное и странное смешение величия без силы и гордости без надежд. Предложения парламента, которые кроме некоторых неважных изменений, были те же, как и прежние, были прочитываемы и обсуждаемы одно за другим. Король охотно вдавался в прения, отвечал спокойно на все, не раздражался противоречием, искусно пользовался всеми выгодами своего положения и удивлял даже людей, более всего предупрежденных против него, твердостью ума, кротостью, знанием государственных дел и законов. Однажды граф Сэльсбёри сказал Филиппу Уорвику: "Король сделал удивительные успехи". "Нет, милорд, - отвечал Уорвик, - король всегда был таким; но вы слишком поздно заметили это". Болклей, один из членов нижней палаты, советовал ему принять все условия, уверяя его, "что если договор будет заключен, то сам черт его не расторгнет". "Государь мой, - ответил Карл, - вы называете это договором? Вспомните тот спор в комедии, в котором один из соперников говорит уходя: "Была баталия и не была; нанесено три удара, да все достались мне". То же самое происходит теперь со мною: я принимаю большую часть ваших предложений; я отвергаю очень немного, а вы не хотите сделать мне никаких уступок" . Действительно, он соглашался уступить тем требованиям парламента, которые касались главного начальства над сухопутными и морскими силами, и назначения к высшим должностям в Ирландии: он даже признавал законность сопротивления, послужившего поводом к междоусобной войне, но вместо того, чтобы уступить без замедления и за раз, он отстаивал каждый шаг; то обращаясь сам к палатам с различными предложениями, то стараясь укло-ниться от сделанных уже уступок; он силился поддержать свое право в то же самое время, когда отказывался от него; был неистощим в хитростях и уловках и каждый день подавал своим противникам повод думать, что против него есть только одно ручательство: тяжкая необходимость. Убеждения совести и выгоды его власти заставляли его отвергать уничтожение епископальной церкви и те строгости, которым хотели подвергнуть ее главных приверженцев. Наконец, дав торжественное обещание прекратить в Ирландии все военные действия , он писал по секрету (10 октября) к Ормонду: "Повинуйтесь повелениям моей жены, не слушаясь моих до тех пор, пока я не сообщу вам, что освободился от всякого стеснения. Не беспокойтесь тоже об уступках, сделанных мною насчет Ирландии: они не поведут ни к чему". В тот же день, в который он согласился передать палатам на двадцать лет начальство над всеми войсками , он писал к Уильяму Гопкинсу: "Признаюсь, важная уступка сделана мною ныне утром, но только для того, чтобы облегчить мое скорое бегство; без этой надежды я никогда бы не уступил. Отвергнув требова-ние, я без особенного огорчения мог бы возвратиться в свое прежнее положение; но, признаюсь, теперь это мне было бы грустно, потому что я сделал такое дело, которое может быть оправдано только моим бегством" .

Парламент подозревал несколько эти коварные замыслы короля, хотя и не знал о них в точности; даже друзья мира, люди, больше всех тронутые .участью короля и желавшие спасти его, не без замешательства опровергали обвинения индепендентов. В то же время набожные пресвитериане, хотя и очень умеренные в своих политических желаниях, были непримиримы в своей ненависти к епископальной церкви и не хотели допустить никакой середины, никакой отсрочки, когда дело шло о торжестве ковенанта. Кроме того, все сознавали, что после стольких бедствий, навлеченных на Англию войной, побежденная сторона по закону должна отвечать за них и что, согласно с божественным правосудием, которое возвещено нам в священном писании разительными примерами, истинные виновники должны понести достойное наказание. Спорили о числе их: энтузиасты народной партии требовали множества исключений из амнистии, которую должен был объявить мир; пресвитериане требовали исключения только семи человек (лордов Ньюкестля и Дигби,

IVI армад мука, Лангдэля, Ричарда Гринвиля, Давида Дженкинса, Френсиса Доддингтона и Джона Байрона), но требовали с величайшим ожесточением; они боялись, что произнесут приговор самим себе, если откажутся от этого требования. Мелочные предрассудки и чувство ненависти препятствовали успеху переговоров даже в той партии, которая была более склонна к миру. Пока переговоры тянулись, палата пять раз большинством голосов принимала решение, что предложения или уступки, сделанные королем, недостаточны. Во время этих проволочек срок, определенный для окончания конференций, прошел; три раза назначали новые сроки, соглашались не считать ни воскресных дней, ни праздников; но палата не делала никаких дальнейших уступок и не давала своим комиссарам ни новых инструкций, ни малейшей свободы в действиях. Со своей стороны, король объявлял, ссылаясь на свою честь и веру, что он дальше не пойдет. "Я нахожусь, - говорил он, - в положении коменданта, который, не получая более помощи от своих начальников, счал бы это за позволение сдать свою крепость. Они не могут пособить мне, когда я прошу об этом, пусть же окажут мне помощь, когда будут в состоянии; в ожидании же этого, я буду держаться в моей крепости до тех пор, пока один из ее камней закроет мою могилу. Я сделаю то же, - прибавлял он, - для английской церкви" . И переговоры не двигались вперед и обнаруживали только бессильную тревогу обеих партий, из которых ни та ни другая не хотела понять нео б ходимости и упрямо отталкивала ее от себя .

\

Между тем все принимало с часу на час более угро- жающий вид и события теснились за событиями. После двухмесячной упорной обороны Кольчестер сдался (27 авгу-ста) , побежденный голодом и бунтом в гарнизоне. На сле-дующий день военный совет осудил на смерть трех храбрейших из его защитников: Чарльза Лукаса, Джорджа Лиля (Lisle), Бернарда Гаскойна (Gascoigh), для примера будущим мятежникам, которые стали бы подражать им. Тщетно остальные пленники, в том числе и лорд Кзпль, просили Ферфакса отсрочить исполнение приговора или подвергнуть их всех одинаковой участи, потому что все виновны столько же, как и осужденные товарищи их. Ферфакс, которого Эйртон возбуждал к жестокости или, может быть, пугал своими угрозами, не дал им никакого ответа и велел тотчас же расстрелять трех осужденных офицеров. Чарльз Лукас первый подвергся казни. Когда он упал, Лиль подбежал к нему, обнял его и потом, поднявшись с зелии, закричал солдатам: "Становитесь ближе, солдаты, вы стоите слишком далеко". "Не бойтесь, - отвечали они - мы не сделаем промаха". "Товарищи! - сказал Лиль. - Я бывал ближе от вас, и вы не попали в меня", - и он упал рядом со своим другом. Гаскойн раздевался уже, когда принесли от генерала приказание отложить казнь . После падения Кольчестера у инсургентов не оставалось более притона в восточных графствах. На севере Кромвель, победив Гамильтона, вступил без препятствия в Шотландию (20 сентября). Как скоро распространилось известие об одержанной им победе, поселяне западных графств вооружились; всякий приход стал под начальство своего священника, и толпа двинулась на Эдинбург, чтобы выгнать оттуда роялистов . В двух лье от Бервика, в замке лорда Мордингтона, Кромвель встретился с Ард- жайлем, который нарочно приехал, чтобы увидеться с ним; они долго совещались между собой; при их светлом взгляде на вещи, успех не ослепил их до той степени, чтобы они не видели предстоявшей опасности. Шотландские роялисты еще обладали большими средствами, несмотря на нанесенное им поражение; на многих пунктах стояли они с оружием в руках и, по-видимому, не были намерены без сопротивления вынести кровавой реакции. Поэтому Кромвель поспешил заключить с ними договор (26 сентября) , обеспечивавший их спокойствие и свободное пользование собственностью; зато они обязывались распустить свои войска, клятвенно отречься от всяких обязательств в пользу короля и дать новую присягу в верности святому союзу, которому следовало всегда бы соединять оба королевства. Овладев таким образом правительственной властью, Арджайль со своими приверженцами принял Кромвеля в Эдинбурге с большой пышностью; комитет штатов, муниципальный совет, очищенный и вновь избранный, духовенство и фанатичный народ ежедневно утруждали его посещениями, речами, пропове-дями, обедами; но, побуждаемый донесениями Генри Мартина, он оставил Ламберта с двумя полками, чтобы поддерживать их власть, и поспешно возвратился в Англию . Лишь только он вступил в Йоркское графство, где он, как казалось, был единственно занят окончательным подавлением восстания, как оттуда пошло множество прошений, адресованных на имя одной нижней палаты, которые требовали скорейшего наказания винрвных, какого бы они ни были звания и какое бы ни носили имя. В то же время подобное желание было высказано и другими графствами. Друзья Кромвеля подавали прошения или поддерживали их; пресвитериане отвергали эти прошения, ссылаясь на великую хартию и на законы королевства. "Господин президент, - сказал Денис Бонд, неизвестный республиканец, - эти господа полагают, что палата не имеет права судить ни лорда Норвича и никакого другого лорда, потому что это противно великой хартии, и что они должны быть судимы не иначе, как своими пэрами. Скоро настанет день, в который мы повесим самого высокого из всех этих лордов без всякого приговора его пэров, если он того будет стоить, и мы найдем, я уверен в этом, честных и твердых судей, которые сделают это, несмотря на великую хартию" . Палата тем не менее отказала просителям; но скоро поступили новые прошения, более выразительные, более грозные; они были присланы полками Эйртона, Ингольдсби, Флитвуда, Уаллея, Овертона и формально требовали от нижней палаты суда над королем, а от Ферфакса -восстановления генерального военного совета, "который один был способен", как они выражались, "предупредить ¦ угрожающие нам несчастья своими представлениями в палатах и всяким другим способом" . Совет действительно начал опять свои заседания, а 20 ноября президент доложил палате, что офицеры, предводимые полковником Эверсом, стоят перед дверями и желают подать какую-то бумагу от имени генерала и армии: это было длинное прошение, похожее на то, которое семь лет назад, в этот же день (21 ноября 1641 ) сама нижняя палата подала королю для решительного с ним разрыва. Армия так же, как и палата в тогдашнем представлении, исчисляла все бедствия и опасения Англии, приписывала их слабости палат, их незаботл иво с ти об общественных интересах, их сношениям с королем; она требовала, чтобы его торжественно предали суду; чтобы объявили народ верховною властью государства; чтобы король впредь был избираем представителями народа; чтобы они прекратили свои заседания, а перед роспуском парламента распределили бы право выбора как можно равномернее между народом; постановили бы правила насчет парламентов, которые будут впредь собираемы, и обратили бы внимание на реформы, которых желают благонамеренные люди. Наконец армия объявляла, хотя и не прямо, что сама возьмется за спасение отечества, если оно останется в опасности по беспечности или по слабости людей, которые, как бы то ни было, все же не больше, как поверенные и слуги своих сограждан, подобно солдатам .

Сильнейшая буря поднялась при чтении этой бумаги. Индепенденты, в том числе Скотт, Голланд, Уэнтворт, громко требовали, чтобы палата благодарила армию за ее смелые и прямые советы; напротив того, пресвитериане, из которых одни с негодованием, другие в лестных для офицеров выражениях требовали, чтобы палата устранила ремонстрацию и не давала на нее никакого ответа, чтобы этим выразить свое неудовольствие . Такое средство удовлетворяло всех, как робких, так и смелых; сильное большинство (20 и 29 ноября) приняло его после двух прений . Но уже настало такое время, когда победами только ускоряется окончательное поражение. Внутри и вне Вестминстера господствовало сильнейшее брожение и смуты. Поговаривали уже о близком возвращении Кромвеля : армия уже объявила намерение идти на Лондон .

Роялисты, лишенные всякой надежды, желали одного - отомстить своим врагам какими бы то ни было средствами; многие республиканцы подвергались нападениям и обидам на улицах . Ферфакс получал несколько раз извещения, в том числе некоторые из Франции, что несколько кавалеров решились убить его в Сент-Альбэнсе . В Данкэстере шайка, состоявшая из двадцати человек, схватила Ренсборо, начальствовавшего в этом городе, и трое из них убили его кинжалами, когда он пытался убежать от них . Распространился слух, что составлен заговор, чтобы убить восемьдесят самых значительных членов республиканской партии, когда они будут выходить из Вестминстера . Наконец, среди этой анархической распущенности были получены, одно за другим, известия, что Кромвель будет через два дня (2 декабря) в главной квартире; что губернатор острова Уайта, Гаммонд, подозреваемый в излишней внимательности к королю и парламенту, получил приказание от Ферфакса (25 декабря) сложить с себя свою должность, возвратиться в армию и передать полковнику Эверсу охрану короля ; что при первом известии об этом король испугался и согласился на большие уступки; что он прекратил конференции в Ньюпорте и что в тот же день (28 ноября) комиссары, которым он поручил объявить его окончательные предложения, пустились в дорогу, чтобы отдать отчет парламенту.

Они действительно прибыли на следующий день, Почти все, глубоко тронутые опасным положением, в каком они оставили короля, и последними его прощальными словами: "Милорды!" - сказал он им. - Вы пришли проститься со мною, и я думаю, что мы едва ли увидимся еще когда- нибудь, но да будет воля Божья! Я благодарю Его, я примирился с Ним; я без страха подвергнусь всему, что по Его воле люди захотят сделать со мною! Милорды! Вы должны понимать, что вместе со мною погибнете и вы и что гибель ваша близка. Молю Бога, чтобы ваши друзья были надежнее моих. Я очень хорошо знаю, какой заговор составлен против меня и моих приверженцев; но, я глубоко тронут страданиями народа и предчувствием всех несчастий, которые готовятся ему людьми, старающимися только об удовлетворении собственного честолюбия, хотя постоянно говорящими об общем благе" . Уступки, сделанные королем, мало отличались от тех, которые столько раз уже были отвергнуты; однако же пресвитериане, лишь только кончилось донесение комиссаров, предложили (8 декабря) палате признать их удовлетворительными и объявить, что они могут служить основанием для мира; это предложение поддерживал даже Натаниель Фейннз (Fiennes), сын лорда Сея, бывший недавно одним из главных и самых горячих индепендентов. Прение продолжалось уже несколько часов, как вдруг пришло в палату известие о письме Ферфакса к общинному совету, в котором он извещал, что армия идет на Лондон. "Вопрос! Вопрос! - закричали индепенденты, спешившие воспользоваться первой тревогой. Но, против их ожидания и несмотря на все их усилия, прение продолжалось до следующего дня . Оно было возобновлено еще с большим ожесточением среди движения войск, которые вступали со всех сторон в город и занимали квартиры в Сент-Джемсе, в Иорк-Гоузе, во-всех окрестностях парламента и Сити. Индепенденты еще ожидали победы от страха, "Нынче, наконец, - сказал Вен, - мы узнаем, кто нам друг и кто недруг, или, говоря понятнее, кто за короля и кто за народ". "Господин президент, - прервал его с живостью один из членов, которого имя осталось неизвестным, - так как говоривший до меня позволил себе разделить эту палату на две партии, то я, надеюсь, имею право на то же самое. Да, государь мой, здесь есть люди, желающие мира; это люди, которые проиграли от войны; есть люди, отвергающие мир, потому что выиграли в войне. Поэтому я смиренно предлагаю, чтобы выигравшие дали какое- нибудь вознаграждение проигравшим, чтобы таким образом опять сравнять всех нас; без того не будет никакого конца этому делу". Индепенденты закричали против этого; однако же они были смущены, потому что, действительно, в обеих партиях личные выгоды имели такое влияние на дела, которое онн сами едва осмеливались отвергать. Рудьерд, Стефенс, Гримстон, Уокер (Walker), Придо (Prideaux), Рот (Wroth), Скотт, Кор бет и многие другие говорили в пользу предложения и против него, но прение не подвигалось к концу. День склонялся к вечеру; многие члены уже ушли домой; тогда один из индепенден- тов предложил велеть принести факелы и продолжать заседание. "Господин президент, - сказал один из пресвитериан, - эти господа не только хотят запугать нас приближением войска, но они хотят всю ночь продолжать пре-ния, надеясь, что старейшие члены, в которых онн подозревают больше склонности к миру, от усталости уйдут до подачи голосов. Надеюсь, что палата не даст обмануть себя таким грубым образом". И несмотря на крики инде- пендентов, прение было снова отложено .

Когда через день заседание открылось снова, мрачные слухи взволновали п ад ату. Все говорили, что король ночью насильно схвачен армией и переведен с острова Уайта в замок Гурст, род тюрьмы, лежащей на берегу против острова, на краю нездорового, ненаселенного и бесплодного мыса. На все расспросы вожди индепендентов ничего не отвечали. Заседание началось; президент прочитал письмо, полученное из Ньюпорта от майора Рольфа, имевшего начальство на острове, за отсутствием Гаммонда. Распространившийся слух был справедлив, и отныне становилось невозможным всякое сношение между королем и парламентом без воли войска1.

29 ноября, к вечеру, через несколько часов после окончания ньюпортских конференций и отъезда комиссаров, переодетый человек сказал одному из людей короля: "Сейчас войска высадились на остров. Сообщите королю, что его увезут нынче ночью". Карл немедленно велел призвать герцога Ричмонда, графа Линдсея и полковника Эдуарда Кука, которому он доверял, и спросил, каким бы образом удостовериться в истине этого известия. Все старания узнать что-нибудь от майора Рольфа были напрасны; он отвечал уклончиво и коротко: "Король может спокойно спать ночь: клянусь жизнью, никто не потревожит его в нынешнюю ночь". Кук вызвался объехать верхом весь берег, побывать в Керисбруке, где именно высадились войска, по словам сообщившего это известие, и посмотреть, что там происходит. Ночь была темна; шел сильный дождь; дело было опасное, король не соглашался. Кук настоял на своем и поехал. Он удостоверился, что действительна в Керисбруке гарнизон усилен; видел 10 или 12 только что прибывших офицеров; заметил, что тщательно наблюдают за капитаном Боуэрманом, начальствовавшим здесь; что везде происходит какое-то таинственное движение. Он спешил сообщить королю эти известия, но, прибыв в Ньюпорт, нашел, что дом, занимаемый королем, окружен караулом; часовые стояли под каждым окном и внутри дома, даже у дверей комнаты короля, ку-

’ Pari. Hist. Т.Ш. - Col. 1147-1148.

да со всех сторон проходил дым от их трубок. Нельзя было более сомневаться. Оба лорда умоляли короля тотчас же и во что бы то ни стало искать спасения в бегстве. Этот совет не нравился боязливой важности Карла. Он представлял им, что успех труден и войско будет раздражено. "Если они овладеют мной, - сказал он, - то, без сомнения, будут дорожить мною. Нет партии, которая без меня могла бы совершенно восторжествовать".

Берегитесь, ваше величество, - возразил Линдсей, - эти люди действуют не по таким правилам; вспомните Гэмптон-Корт!

Полковник, - спросил Ричмонд у Кука, - как вы Прошли?

Кук. - Я знаю пароль.

Ричмонд. - Не можете ли вы провести и меня?

Кук. - Я не сомневаюсь в этом.

Ричмонд надел солдатский плащ; они вышли, прошли мимо всех караулов и возвратились без всяких препятствий. Стоя у окна с королем, оба лорда с жаром возобновили свои убеждения. Полковник, платье которого насквозь промокло от дождя, стоял один у *камина.

Нэд Кук, - сказал внезапно король, обращаясь к нему, - что вы мне посоветуете?

Кук не решался отвечать:

У вашего величества здесь есть советники.

Нет, нет, любезный Нэд, я приказываю вам сказать мне ваше мнение.

Кук. - В таком случае, ваше величество, позвольте мне предложить вам один вопрос.

Король. - Говорите.

Кук. - Что вы сделаете, если я не только скажу вам, но и докажу, что армия хочет завладеть вашей особой; если прибавлю к этому, что знаю пароль; что имею готовых лошадей недалеко отсюда и лодку к моим услугам; что я готов сам сопровождать ваше величество; что эта темная ночь как будто нарочно создана для этого; что я не вижу никакого препятствия?

Король помолчал некоторое время; потом, качая головой, ответил:

Нет, они дали мне слово; я тоже дал им слово и сдержу его.

Кук. - Но, государь, я предполагаю, что ваше величество под словом они разумеет парламент. Теперь же все изменилось. Не они, а войско хочет заключить ваше величество в темницу.

Король. - Что за дело? Я не изменю своему слову. Спокойной ночи, Нэд. Спокойной ночи, Линдсей, Я постараюсь спать как можно дольше.

Кук. - Я опасаюсь, что сон ваш не будет слишком долог.

Король. - Как будет угодно Богу.

Был уже час ночи. Они вышли; один Ричмонд остался при короле, Карл лег. Едва стало рассветать, кто-то постучался в дверь.

Кто там? Что нужно? - спросил Ричмонд.

Офицеры армии желают говорить с королем.

Ричмонд не отпирал, дожидаясь, пока король оденется;

они снова начали сильно стучаться. "Отоприте, - сказал король герцогу; и прежде нежели он встал с постели, подполковник Коббет и несколько офицеров ворвались в комнату:

Государь, - сказал Коббет, - мы имеем приказание увезти вас отсюда.

Король. - Приказание? От кого?

Коббет. - От армии.

Король. - Куда же намерены вы отвезти меня?

Коббет. - В замок.

Король. - В какой замок?

Коббет. - В замок.

Король. - Такого замка нет, который бы назывался просто замок! Я готов следовать за вами в какой угодно замок, назовите его.

Коббет,посоветовался с товарищами и наконец сказал: "В замок Гурст".

Король (обращаясь к Ричмонду). - Они не могли выбрать худшего! (Обращаясь к Коб бету): Могу ли я взять кого-нибудь из моих слуг с собою?

Коббет. - Только самых необходимых.

Король выбрал двух камердинеров, Гаррингтона и Герберта, и своего форшнейдера Мильдмея. Ричмонд вышел было, чтобы велеть приготовить завтрак, но прежде чем его подали, привели лошадей.

- Государь, - сказал Коббет, - надобно ехать.

Король, не говоря ни слова, сел в карету вместе с Гаррингтоном, Гербертом и Мильдмеем. Коббет хотел было тоже сесть с ним, но кораль загородил ему ногой дорогу и велел затворить дверцы. Они отправились под прикрытием отряда конницы. Небольшое судно ожидало их в Ярмуте. Через три часа король был .. заключен в Гурст-Кэстле и отрезан от всяких сообщений с внешним миром. Ему отвели такую темную комнату, что даже в полдень надобно было зажигать факелы, и поручили надзору полковника Эверса, который был еще суровее и грознее Коббета .

Когда пресвитериане узнали об эт,ом, негодованию их не было пределов. "Палата, - говорили они, - обещала королю, пока он будет в Ньюпорте, свободу, безопас-ность и почет: теперь она обесчещена, мало того, она погибла, если не отразить блистательным образом этого дерзкого возмущения". Постановили определение, что похищение короля произошло без ведома и без согласия палаты, и потом с новым жаром принялись за прение о мире. Оно продолжалось уже более двенадцати часов; уже давно наступила ночь; уже усталость начала преодолевать ревность стариков и людей слабых, хотя собрание все еще было многочисленно; наконец, поднялся один человек, знаменитый в числе мучеников общественного блага, но заседавший еще не более трех недель в палате, тот самый Прейнн, который, двенадцать лет назад, вел самую упорную борьбу с Лодом и двором . "Господин президент, - сказал он, - всем известно, что я хочу говорить в пользу мира, а меня уже обвиняют в отступничестве, уже назы-вают, намекая на заглавие одного из моих сочинений, фа-воритом короля. Но я вам сообщу все милости, которых я удостоился от его величества и его приверженцев: они отрезали мне сперва одно ухо, потом другое самым бесчеловечным образом; они три раза выставляли меня к позорному столбу и держали каждый раз по два часа; они рукою палача и в моих глазах сожгли мои сочинения, хотя они и были напечатаны с дозволения цензуры; они осудили меня уплатить две пени, каждую в пять тысяч фунтов стерлингов; они продержали меня восемь лет в тюрьме, не давали ни перьев, ни чернил, ни бумаги, ни книг, кроме Библии; не допускали ко мне друзей, едва давали мне довольно пищи, чтобы поддержать мою жизнь... Если кто из членов палаты завидует мне в таких знаках королевской милости, тот имеет полное основание называть меня отступником шли фаворитом". Он говорил несколько часов, обсуждал до малейших подробностей все предложения короля, все притязания армии, рассматривал положения парламента и страны с различных точек зрения. Он говорил важно, но без педантства, горячо, но без гнева; ясно было, что энергия и неподкупная совесть поставили его выше увлечений его секты, выше недостатков его собственного характера и ограниченности его дарований.

Г осподин президент, - сказал он в заключение, - говорят, что мы погибли, если возбудим неудовольствие армии; один из ее вождей объявил нам, что он положит оружие и не будет больше служить нам; что же будет тогда, говорят мне, с нами и с друзьями нашими? Если бы это и случилось, то признаюсь откровенно, я не стал бы дорожить покровительством столь упрямых и непостоянных слуг. Я не сомневаюсь, что в случае, если армия нас оставит, Бог и все королевство будут за нас; а если нам удастся сойтись с королем насчет договора, тогда, я надеюсь, нам уже не будет большой надобности в услугах армии. Но что бы ни случилось, fiat justitra ruet coelum будем исполнять долг свой, а остальное предадим воле Божьей". Палата выслушала эту речь с глубоким вниманием и сильным волнением. Было девять часов утра; собрание длилось уже двадцать четыре часа, а между тем двести сорок четыре члена были еще налицо. Наконец приступили к собранию голосов, и сто сорок голосов против ста четырех решили, что ответы короля удовлетворительны и могут служить основанием для мира .

Индепенденты были окончательно разбиты. Тщетно старались они даже испугать своих противников: все члены, которые были способны испугаться, сдались или удалились. Лудло, Гатчинсон и некоторые другие хотели протестовать против этого решения, чтобы смутить палату; но их желание было отвергнуто как противное парламентским обычаям; не обратили внимания и на важность, которую индепенденты хотели придать ему . Когда заседание кончилось, главные предводители их партии собрались вместе; к ним присоединилось много офицеров, прибывших утром из главной квартиры. Опасность была очевидна, но при значительной поддержке армии они могли отразить ее; как искренние фанатики и честолюбивые вольнодумцы, они не были останавливаемы уважением к каким-нибудь древним уставам, законам или обычаям; для одних было долгом заступиться за правое дело, других заставляла необходимость. Они решили, что пора пришла. Шестерым из присутствовавших, трем членам палаты и трем офицерам, было поручено приготовить все нужное для успеха. Они провели несколько часов за столом, на котором лежал именной список членов нижней палаты, разбирая поведение и образ мыслей каждого члена отдельно, принимая донесения от своих приверженцев и рассылая им приказания. На следующий день, 6 декабря, в семь часов утра войска, по распоряжению Эйртона и без ведома Ферфакса, начали движение. Скиппон велел милиции, содержавшей караулы при палатах, оставить их; пехотный полк полковника Прайда и конный полковника Рича заняли двор и большую залу Вестминстера, лестницу, сени и все входы в нижнюю палату; у самых дверей палаты стал Прайд, держа в руках список обвиненных членов; рядом с ним - лорд Гр ей Груби и сарджент, на-зывавшие ему членов по мере того, как они приходили. "Вы не войде-те", - говорил Прайд каждому из них, а самых подозрительных приказывал арестовывать и уводить. Сильный шум поднялся вокруг палаты; исключенные члены у всех входов пытались войти в залу, ссылаясь на свои права, уговаривали солдат: солдаты отвечали насмешками. Некоторые, в том числе Прейнн, упорно сопротивлялись. "Я добровольно не сделаю ни одного шага назад", - сказал он им. Несколько офицеров грубо столкнули его с лестницы, празднуя торжество силы грубостью обхождения. Таким образом были арестованы многие члены (всего 41 человек) и заперты на время в двух соседних комнатах; многих других не впустили, но не арестовали. Только двоим из числа означенных в списке Прайда удалось пробраться в залу: Стеффенсу и полковнику Бирчу; их приманили к дверям, под разными предлогами, и солдаты в ту же минуту схватили их. "Господин президент! - кричал Бирч, вырываясь из рук солдат. - Неужели палата допустит, чтобы изгоняли ее членов в ее же глазах? Неужели вы будете сидеть при таких поступках сложа руки?" Палата послала своего герольда к членам, находившимся вне залы, с приказанием явиться на свои места. Прайд остановил их; палата послала в другой раз герольда, но его не допустили до них. Палата постановила, что не может ничем заниматься, пока их не отдадут ей назад, и составила комитет, который должен был тотчас же идти к генералу и требовать их освобождения. Но едва отправился он, как палате подано было подполковником Акстелем и несколькими офицерами послание от армии: она требовала официального исключения арестованных членов, а также и всех тех, кто в последнее время подавал голоса в пользу мира. Палата не отвечала, ожидая, какой успех будут иметь представления комитета. Комитет возвратился с донесением, что генерал, в с вок: очередь, не даст ответа, пока палата не примет какого- нибудь решения на предложение армии, Между тем солдаты увели исключенных членов из Вестминстера; их водили по разным частям города, из таверны в таверну, то сваливая в какие-нибудь повозки, то заставляя идти пешком по грязи; солдаты окружали их и требовали у них отчета в неполучении жалованья. Проповедник Гуг Петерс, капеллан Ферфакса, со шпагой на боку, торжественно пришел от имени генерала записать их имена; многие из них требовали, чтобы он сказал им, по какому праву они арестованы. "По праву меча", - отвечал капеллан. Они просили полковника Прайда выслушать их. "Мне некогда, - сказал он, - у меня есть другие дела". Ферфакс и совет его, заседание в Уайтгалле, обещали им наконец аудиенцию. Они отправились туда; но напрасно прождали несколько часов, и три офицера объявили им, что генерал слишком занят и не может принять их. Оказывая им столько презрения, индепенденты были в то же время несколько смущены: они избегали свидания с ними, боясь, что их непреклонное упорство принудит прибегнуть к слишком большим строгостям. Несмотря на дерзость своих намерений и действий, победители, сами того не понимая, еще питали в глубине души тайное уважение к старинному законному порядку: составляя свой проскрипционный список, они держались в пределах строгой необ-ходимости и надеялись, что однажды сделанного очищения парламента достаточно будет для упрочения их торжества. Но настойчивость палаты, требовавшей, чтобы ей возвратили исключенных членов, смущала их: они видели, что противники их еще составляют сильную партию, быть может, даже большинство в палате. Между тем медлить было невозможно: они решились начать дело снова. На следующий день, 7 декабря, войска в другой раз заперли входы в палату; во второй раз произошла такая же сцена: исключили еще сорок членов; некоторых арестовали на квартирах. Они письменно просили нижнюю палату об освобождении, но на этот раз пресвитериане были окончательно поражены; вместо ответа, нижняя палата приняла решение, большинством пятидесяти голосов против двадцати восьми, принять во внимание предложения армии. Меньшинство удалилось добровольно, объявив, что не станет присутствовать в палате, пока не окажут правосудия их товарищам. Таким образом, изгнав сто сорок три члена, из которых большая часть не были арестованы или мало-помалу и потихоньку выпускаемы из темниц, республиканцы и армия, наконец, увидели себя во главе власти как в парламенте, так и во всем королевстве .

Все уступило, все смолкло после этого; никто не оказал сопротивления; никто не подал голоса против республиканцев, успокоенных своим торжеством. Они ОДНИ ПОвелевали и действовали в королевстве и могли уверять себя, что все покорились им, что все одного мнения с ними. Фанатический энтузиазм их достиг высшей степени. "Подобно Моисею, - говорил Гуг Петерс, читая проповедь перед скудными остатками обеих палат, - подобно Моисею, вы предназначены освободить народ от египетского рабства. Как может исполниться это предназначение - об этом я еще не имел откровения". Он закрыл лицо руками, припал к подушке, лежавшей перед ним и, внезапно поднявшись, продолжал: "Вот оно, вот откровение! Я сообщу вам его: эта армия искоренит монархию не только здесь, но и во Франции и в других державах, окружающих нас, и таким образом выведет вас из Египта. Говорят, что мы вступаем на путь, по которому еще никто не ходил. Но припомните Божью Матерь: разве до Нее были примеры бессемейного зачатия? Мы живем в такую эпоху, которая сама послужит примером грядущим временам" . И республиканцы с восторгом предавались этой мистической гордости. Среди этих восторгов, в тот самый день, когда последние остатки пресвитериан удалились из палаты (7 декабря), Кромвель снова занял в ней свое место. "Бог свидетель, - повторял он везде, -я ничего не знал о том, что здесь произошло; но так как дело сделано, то я очень рад: теперь нужно поддержать его" . Палата встретила его живейшими изъявлениями признательности. Президент объявил ему официально благодарность палаты за шотландский поход. Оставив заседание, Кромвель отправился в Уайтгалль и расположился в собственных покоях короля . На следующий день армия овладела кассами разных комитетов, объявляя, что принуждена сама заботиться о своих нуждах, чтобы не быть более в тягость государству . Через три дня (11 декабря) она послала Ферфаксу план республиканского правления под заглавием: Новый народный договор. Говорили, что его сочинял Эйртон. Армия просила подвергнуть его рассмотрению в общем совете офицеров и потом представить парламенту . Между тем нижняя палата, не испрашивая даже согласия лордов, уничтожила все последние акты и решения в пользу мира, потому что они могли мешать перевороту . Наконец, снова появились прошения, в которых требовали суда над королем, как единственным виновником всего кровопролития , и отряд войска был отправлен из главной квартиры с приказанием привезти его из Гурст-Кэстля в Виндзор.

17 декабря, среди ночи, Карла разбудил шум, ему послышалось, что опускают подъемный мост и толпа всадников въезжает во двор замка. Скоро все утихло, но Карл был в тревоге; не дождавшись рассвета, он позвонил, чтобы позвать Герберта, спавшего в соседней комнате. "Вы ничего не слыхали нынче ночью?" -спросил он. "Я слышал, как опускали мост, но не посмел без приказания вашего величества выйти из комнаты в неуказанный час". - "Узнайте, кто приехал". Герберт вышел и скоро возвратился. "Полковник Гаррисон, ваше величество". Король смутился. "Вы точно уверены, что это полковник Гаррисон?" - "Я узнал это от капитана Рейнольдса". - "В таком случае это верно. Но видели ли вы полковника?" - "Нет, государь". - "А Рейнольдс не говорил вам, зачем он приехал?" - "Я употреблял все старания, чтобы узнать это, но добился только одного ответа: что причина приезда полковника скоро будет известна".

Король отпустил Герберта и через час позвал его снова. Карл все еще был сильно расстроен; в глазах его заметны были слезы, в лице - отчаяние. "Извините, государь, - сказал ему Герберт, - меня очень тревожит, что ваше величество так опечалились от этого известия". "Я не испугался, - отвечал король, - но вы не знаете, что этот самый человек составил проект убить іцрня во время последних переговоров. Меня письменно уведомили об этом. Я не помню, чтобы я его когда-нибудь видел или сделал ему какое-нибудь зло. Мне не хотелось бы, чтобы на меня напали врасплох. Это место чрезвычайно удобно для такого преступления. Подите и снова постарайтесь узнать, с какими намерениями приехал Гаррисон?" В этот раз Герберт был счастливее. Он узнал, что полковник должен перевезти короля в Виндзор не далее как через три дня, и поспешил сообщить об этом королю. Глаза короля заблистали радостью; "Слава Богу, -сказал он, - стало быть, они сделались сговорчивей. Виндзор мне всегда нравился; я там буду вознагражден за все, что вытерпел здесь".

Через два дня подполковник Коббет действительно объявил королю, что имеет приказание тотчас везти его в Виндзор, куда Гаррисон уже отправился. Карл не только не жаловался на это, но даже торопил всех с отъездом. Отряд конницы, который должен был служить ему прикрытием до Уинчестера, ожидал его на расстоянии одного лье от Гурст-Кэстля. Везде, где он проезжал, многочисленные толпы дворян, горожан и земледельцев встречали его на дороге; одни приходили из простого любопытства и уда\ялись тотчас по проезде его; другие были глубоко тронуты и громко выражали свои желания, чтобы он был освобожден. Когда он подъезжал к У инчестеру, мэр и альдермены вышли навстречу и, подавая ему по обычаю жезл и ключи города, обратились к нему с речью, исполненной любви. Но Коббет, неожиданно подъехав к ним, спросил: разве они забыли, что палата объявила изменниками всех, кто станет обращаться каким бы то ни было образом к королю. Испуганные альдермены стали униженно извиняться, уверяя его, что они ничего не знали об этом постановлении палаты, и умоляли Ко б бета выпросить им прощение. На следующий день король поехал дальше. Между Альресфордом и Фарнгэмом стоял в боевом порядке новый отряд конницы, назначенный на смену кавалерии, до сих пор сопровождавшей короля. Им начальствовал офицер красивой наружности, в богатом вооружении, в бархатном берете на голове, в колете из буйволовой кожи, перетянутый пунцовым шелковым шарфом с кистями. Карл, обратив внимание на его наружность, тихо проехал мимо него; офицер вежливо поклонился. Король подъехал к Герберту и спросил: "Кто этот офицер?" "Полковник Гаррисон, ваше величество". Король тотчас же воротился назад и так долго и пристально смотрел на полковника, что смущенный Гаррисон отъехал за фронт, чтобы уклониться от взглядов короля. "Этот человек, - сказал король, обращаясь к Герберту, - настоящий солдат с виду. Я хороший физиономист; его лицо мне нравится: он не убийца". Когда они вечером прибыли в^Фарнгэм, где поезд должен был ночевать, Карл увидел полковника в углу зала и дал ему знак приблизиться. Гаррисон повиновался почтительно, но без смущения, с видом суровым и в то же время робким. Король взял его под руку, увел в амбразуру окна, разговаривал с ним около часа и даже сообщил ему об известии, которое получил о нем. "Это величайшая ложь, государь, - отвечал Гаррисон. - Вот мои слова, и я могу повторить их: "правосудие не должно смотреть на лица, и закон равно обязателен как для больших, так и для малых". Он произнес последние слова с особенным ударением. Король прекратил разговор, сел за стол и не говорил более ни слова с Гаррисоном, не подав, однако же, вида, что он придает его ответу какое- нибудь значение, которое могло бы его беспокоить.

На следующий день он должен был прибыть В Виндзор. Выезжая из Фарнгэма, он объявил, что желает оста-

7. История английской революция, 2 ток. jq j новиться в Бэгшоте (Bagshot) и обедать в лесу у лорда Ньюборо (Newburgh), одного из вернейших своих кавалеров. Гаррисон не смел отказать ему, хотя настойчивость, с какой король требовал этого, должна была внушить ему некоторые подозрения. Действительно, он был вправе иметь их. У лорда Ньюборо, страстного охотника лошадей, был конь, который считался быстрейшим во всей Англии. Ведя уже давно тайную переписку с королем, лорд Ньюборо присоветовал ему ранить как-нибудь дорогою лошадь, на которой он ехал, и обещал дать ему другую, на которой он легко сможет ускакать от своего конвоя и сделать самое горячее преследование напрасным, так как король хорошо знал все тропинки в лесу. Действительно, король во весь переезд от Фарнгэма до Бэгшо- та беспрестанно жаловался на свою лошадь, говоря, что намерен взять другую. Но, прибыв на место, он узнал, что лошадь, на которую он рассчитывал, так сильно ушиблась вчера в конюшне, что не могла служить. Лорд Ньюборо был неутешен; он предлагал королю других лошадей, которые тоже были превосходны и могли бы годиться для бегства. Но предприятие было опасно даже и с самой быстрой лошадью, потому что всадники, провожавшие короля, ехали всегда очень близко от него и постоянно с заряженными пистолетами в руке. Карл без труда отказался от такого рискованного предприятия. Прибыв вечером в Виндзор, он обрадовался, что возвратился в один из своих дворцов, в котором мог занять ' свою прежнюю комнату, где все было почти так же хорошо приготовлено для его принятия, как в те времена, когда он приезжал со своим двором в это прекрасной ме-сто проводить праздники; он не только не имел грустных предчувствий, но почти забыл уже, что был пленником .

В тот же день (23 декабря) и почти в тот же час нижняя палата принимала большинством голосов решение подвергнуть его суду и назначала комитет для изготовления обвинительного акта. Несмотря на то, что число присутствующих членов было незначительно, это предложение встретило противоречие: одни говорили, что довольно лишить его престола, как это было сделано с некоторыми из его предшественников; другие, не выражая прямо своего мнения, желали бы отделаться от него тайно, чтобы воспользоваться его смертью, не принимая на себя ответственности; но более смелые вольнодумцы, чистосердечные энтузиасты, строгие республиканцы требовали публичного и торжественного суда, который бы доказал их силу и торжественно объяснил их правоту . Один Кромвель, сильнее других желавший такого суда, все еще лицемерил, говоря о нем. "Если бы, - сказал он, - кто-либо сделал такое предложение с умыслом, то я почел бы его за самого презренного изменника на свете; но так как провидение и требования времени довели палату до обсуждения такого предмета, то я молю Бога благословить ее решение, хотя сам и не расположен немедленно подавать своего мнения! " Вследствие одного из тех странных, но непреодолимых припадков совестливости, которыми часто само себя выдает беззаконие, стараясь прикрыться, палата не решилась предать короля суду без закона, по которому бы он мог быть судим, но приняла за принцип , что со стороны его было государственным преступлением вести войну против парламента; и, по предложению Скотта , тотчас же было сделано постановление, которым учреждался верховный суд, чтобы судить ко рода1. В нем должны были заседать: сто пятьдесят комиссаров, шесть пэров, трое верховных судей, одиннадцать баронетов, десять рейтаров, шесть лондонских альдерменов, все важные лица республиканской партии в армии, в нижней палате и в Сити, за исключением Сент-Джона и Вена, формально объявивших, что они не признают этого акта и не хотят принимать в нем никакого участия. Когда билль этот был представлен на утверждение верхней палате (2 января), то это собрание, до_ сих пор столь раболепное и почти признавшее свою собственную ничтожность, выказало некоторое мужество: "Нет парламента без короля, - сказал лорд Манчестер, - поэтому король не может быть преступником против парламента". "Нижней палате угодно было, - сказал лорд Денби, - включить мое имя в свое постановление; но я скорее дам изрубить себя в куски, нежели приму участие в такой низости". "Я не люблю мешаться туда, где дело идет о жизни и смерти, - сказал старый граф Пемброк, - я не буду говорить против этого билля, но и не соглашусь на него". Двенадцать лордов были налицо и все отвергли постановление2. Нижняя палата, не получая на следующий день никакого ответа от лордов, велела двум членам отправиться в верхнюю палату, спросить ее протоколы3 и узнать из них решение лордов. Когда палата получила ответ (4 января), она решила, что оппозиция лордов не может остановить дела; что на-род, после Бога, есть источник всякой законной власти и что поэтому нижней палате Англии, избранной народом и представляющей его, принадлежит верховная власть. Новым биллем (6 января)4 она отдала верховному суду, учрежденному именем одной нижней палаты и ограниченно-

Pari. Hist. Г. Ш. - Col.'1254.

Гам же. Col. 1256.

Там же.

Pari. Hist. Т.Ш. - Col. 1257 му ста тридцатью пятью членами , приказание немедленно собраться, чтобы распорядиться приготовлениями к про- цессу.

Верховный суд собирался с этой целью в тайных заседаниях 8, 10, 12, 13, 13, 17, 18 и 19 января; председателем был Джон Брадшоу (John Bradshuw), двоюродный брат Мильтона, весьма уважаемый юрисконсульт; он был важен и кроток в обращении, но отличался узким и грубым взглядом на вещи; он был фанатик по убеждению и в то же время честолюбив, склонен к корысти в денежных делах, хотя и готов был положить душу за свои идеи. Общее смятение было так велико, что в самом верховном суде обнаружилось неодолимое разьединение: никакими приказаниями, никакими усилиями невозможно было собрать на предварительные совещания более пятидесяти восьми членов. Ферфакс был только на первом из них и более не являлся. Даже многие из числа являвшихся приходили единственно затем, чтобы объявить свое несогласие; так поступил, между прочим, Алджернон Сидней, человек молодой еще, но имевший уже большое влияние в республиканской партии; несколько времени он жил уединенно в замке Пенсгурст, у отца своего лорда Ленстера; но, узнав о своем назначении в члены верховного суда, немедленно отправился в Лондон и в заседаниях 13, 15 и 19 января, хотя дело уже было окончательно решено, сильно восставал против процесса. Он опасался преимущественно отвращения, какое мог получить народ к республике вследствие этого процесса; даже боялся, что может вспыхнуть внезапное возмущение, которое спасет короля и безвозвратно погубит республику. "Никто не пошевелится! - вскричал Кромвель, выведенный из терпения такими пророчествами. - Я говорю вам, мы отрубим ему голову, и с короной", "Делайте, что хотите, - отвечал Сидней, - я не могу препятствовать вам, но, наверное, не стану участвовать в этом деле". С этими словами он вышел и не возвращался более . Суд, состоявший, наконец, только из таких членов, которые согласились принять на себя это звание, начал заниматься установлением фор-мальностей процесса. Джон Кок, довольно известный адвокат и близкий друг Мильтона, был сделан генеральным прокурором, и в этом качестве должен был говорить именем общества как при начертании обвинительного акта, так и во время прений. Эльсинг, бывший до тех пор секретарем нижней палаты, отказался от должности под предлогом болезни; Генри Скобелль был выбран на его место. Особенное внимание было обращено комиссией на то, какие полки и сколько их должно быть налицо в течение процесса, и где расставить караулы; они были размещены даже на крышах; везде, где из какого-нибудь окна можно было видеть залу, устроили заставы, чтобы отделить народ не только от судей, но и от солдат. Наконец, назначили день (20 января), в который король должен был явиться перед судилищем в вестминстерской зале, а м числа, как будто приговор уже был произнесен, палата нарядила особый комитет осмотреть все дворцы, замки и резиденции короля и составить подробную опись его движимости, поступавшей отныне в собственность парламента .

Когда полковник Уитчкотт (Whitchcott), губернатор Виндзора, объявил королю, что через несколько дней он

будет переведен в Аондон, Карл отвечал ему: "Бог вездесущ и везде равно благ и всесилен' . Тем не менее это известие поразило его сильным, нежданным беспокойством. Он прожил три недели в самой удивительной беспечности, не получая никаких известий о решениях палат и убаюкивая себя кое-какими вестями, приходившими из Ирландии и обещавшими ему скорую помощь; уже давно не был он так самонадеян и даже весел. "Через шесть месяцев, - говорил он, - мир будет восстановлен в Англии; если же нет, то я получу довольно средств от Ирландии, Дании и других королевств, чтобы возвратить свои права" . В другой раз он сказал: "У меня на руках остается еще три карты, из которых самая худшая способна воротить мне весь проигрыш" . Однако же недавно одно обстоятельство смутило его: почти до последних дней пребывания его в Виндзоре ему оказывали почет и служили по всем правилам придворного этикета: он обедал с большим обществом, в парадной зале, под балдахином; гофмаршал, форшнейдер, мундшенк и метрдотель исполняли свои обязанности с обычными формальностями: подавая ему чашу, становились на колено, все блюда приносились закрытые и пробовались в его присутствии; он с важностью наслаждался этими торжественными знаками почета. Вдруг было получено какое-то письмо из главной квартиры и весь порядок изменился: солдаты начали приносить блюда непокрытыми, кушанья никто не отведывал, на колено никто не становился и обычный этикет трона прекратился совершенно. Карл был глубоко огорчен этим. "Знаками уважения, в которых мне отказывают теперь, - сказал он, - всегда пользовались не только государи, но даже подданные высшего звания; может ли что быть в свете презреннее государя, которого унижают?' Чтобы

избегнуть этой обиды, он стал обедать один, в своей комнате, выбирая сам два или три блюда по карте, которую ему приносили .

В пятницу, 19 января, отряд конницы, под начальством Гаррисона, прибыл в Виндзор, чтобы увезти короля. На большом дворе замка ожидала его карета шестернею. Карл сел в нее и через несколько часов снова находился в Лондоне, в сент-джемском дворце; со всех сторон окружала его стража; двое часовых стояли у дверей его комнаты; один Герберт был оставлен при короле и спал возле его постели .

На следующий день, 20 января, около полудня верховный суд, собравшись сначала на тайное заседание в расписной палате парламента, готовился привести в порядок последние подробности возложенного на него поручения. Только что окончили они общую молитву, как им объя-вили, что тотчас явится король, которого пронесли в закрытых носилках между двумя шпалерами солдат. Кромвель бросился к окну, но тотчас же воротился, бледный, хотя и весьма оживленный. "Вот он, вот он, господа! Наступил час великого дела. Решите скорее, прошу вас, что вы станете ему отвечать, ибо он прежде всего спросит вас: чьим именем и какой властью уполномочены вы су-дить его?" Все молчали. "Именем нижней палаты, представляющей парламент, и всего доброго английского народа", - сказал наконец Генри Мартин . Никто не противоречил. Суд торжественной процессией отправился в Вестминстер -Галль, спереди шел лорд-президент Брадшоу; перед ніш несли меч и жезл; шестнадцать офицеров, вооруженных бердышами, шли перед судьями. Президент сел в кресло, обитое алым бархатом; у ног его распоряжался секретарь, у стола, покрытого богатым турецким ковром, на котором положены были жезл и меч; налево и направо члены суда на скамьях, покрытых пунцовым сукном; по обоим концам, несколько выдаваясь перед трибуналом, вооруженные люди. Как скоро члены суда заняли свои места, все двери были растворены; толпа хлынула в залу; когда же восстановилась тишина, прочитали акт нижней палаты, которым учреждался верховный суд, и приступили к поименной перекличке: шестьдесят девять членов было налицо. "Сарджент! - сказал Брадшоу. - Введите арестанта" .

Король вошел в сопровождении полковника Гэккера и тридцати двух офицеров. У решетки было для него приготовлено кресло, обитое алым бархатом; он дошел до него, устремил на членов судилища пристальный и строгий взгляд, сел в кресло, не снимая шляпы, потом снова встал, посмотрел назад, на свою стражу, поставленную по левой стороне, и на толпу зрителей, занимавших правую сторону палаты; потом еще раз обвел глазами своих судей и снова сел среди всеобщей тишины. -

Вдруг поднялся Брадшоу. "Карл Стюарт, король английский! - сказал он. - Нижняя палата английская, в качестве парламента, глубоко проникнутая чувством бедствий, , которым подвергался народ, полагая, что вы были главным виновником их, решила преследовать преступление судом; с этим намерением она учредила этот верхов-ный суд, перед которым вы ныне являетесь. Вы сейчас

услышите обвинения, которые лежат на вас".

Генеральный прокурор Кок встал было, чтобы говорить. "Молчите!" - сказал ему король, дотронувшись тростью до его плеча. Кок оборотился с изумлением и гневом. В это время у короля упал с трости набалдашник; он изменился в лице; никого из слуг его не было довольно близко, чтобы поднять набалдашник. Он наклонился сам, поднял его, сел на место, и Кок стал читать обвинительный акт, который, взводя на короля вину всех бедствий, причиненных первоначально его тиранией, а потом войною, требовал, чтобы он был предан суду как тиран, 'как государственный преступник и убийца.

Во все время этого чтения король продолжал сидеть и спокойно смотрел то на судей, то на публику: на минуту он опять вставал, оборачивался спиною к членам суда, чтобы посмотреть назад, и снова садился. Аицо его ничего не выражало, кроме равнодушного любопытства. Только при словах: "Карл Стюарт, тиран, государственный преступник и убийца", - он начал смеяться, хотя и продолжал молчать.

Когда чтение кончилось, Брадшоу сказал королю: "Сэр , вы слышали акт, обвиняющий вас: суд ожидает вашего ответа .

Король. - Я бы желал знать, какой властью призван я сюда. Недавно еще находился я на острове Уайте, в переговорах с обеими палатами парламента, обеспеченный общим ко мне доверием. Мы почти решили все условия мира. Я желал бы знать, кто дал вам власть - я разумею законную власть, потому что на свете есть много незаконных властей, например, власть воров и разбойников ка больших дорогах - и желал бы знать, говорю я, какой властью вырвали меня оттуда и водят с места на место, Бог знает, с каким намерением? Когда я узнаю эту законную власть, тогда буду отвечать.

Брадшоу. - Если бы вам угодно было обратить внимание на слова, сказанные вам судом при вашем появлении, вы знали бы, какая эта власть: именем английского народа, избравшего вас в короли, требует она, чтобы вы отвечали.

Король. - Нет, сэр, я отвергаю это.

Брадшоу. - Если вы не признаете власти суда, он начнет против вас процесс.

Кор оль. - Я говорю вам: никогда не была Англия избирательным королевством; уже около тысячи лет она есть королевство наследственное. Скажите же мне: какой властью призван я сюда? Вот подполковник Коббет: спросите его, разве он не насильно взял меня с острова Уайта? Я готов поддерживать законные привилегии нижней палаты не меньше всякого другого. Где же лорды? Я не вижу здесь лордов, чтобы составился парламент . Потом нужен был бы также и король. Разве так приводят короля к парламенту?

Брадшоу. - Сэр, суд ожидает от вас определенного ответа. Если сказанное нами о полномочии нашем неудовлетворительно для вас, то оно удовлетворительно для нас: мы знаем, что оно основывается на воле Бога и королевства.

Король. - Ни мое мнение, ни ваше не могут' решить этого.

Брадшоу. - Суд слышал вас. С вами будет поступлено по его приказаниям. Уведите арестанта, суд отлагается до следующего понедельника.

Члены суда разошлись. Король вышел с тем же конвоем, который привел, его. Вставая, он увидел на столе обнаженный меч. "Я не боюсь этого", - сказал он, указывая на него тростью. Когда он сходил с лестницы, раздалось несколько голосов, кричавших: "Судить его! Судить!" Но гораздо большее число людей кричало: "Да хранит Бог короля! Бог да хранит ваше величество!"

Когда на другой день суд снова открыл свое заседание, оказалось, по перекличке, шестьдесят два члена налицо. Суд строжайшим образом предписал безусловное молчание, под угрозой заключения в тюрьму. Тем не менее король, при своем появлении, был встречен громкими криками сочувствия. Снова начался прежний спор, равно упрямый с той и с другой стороны. "Сэр, - сказал наконец Брадшоу, - мы не допустим ни вас^ ни кого другого оспаривать судебную власть верховной комиссии: она заседает здесь по воле нижней палаты, перед которой и вы, и все ваши предшественники обязаны ответственностью".

Кор оль. - Я отвергаю это. Покажите мне пример.

Брадшоу встал с гневом.

Брадшоу. - Сэр, мы собрались здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы: отвечайте на то, в чем вас обвиняют: виноват или не виноват .

Кор оль. - Вы еще не выслушали моих резонов.

Брадшоу. - Сэр, вы не можете представлять никаких резонов против высшего из всех судилищ. ,

Король. - Покажите же мне судебную власть, где не слушают резонов.

Брадшоу. - Сэр, мы показываем ее вам здесь; это английская нижняя палата. Сарджент! Уведите арестанта.

Король быстро обернулся к народу: "Помните, - сказал он ему, - что король Англии осужден, что ему не позволят изложить своих резонов в пользу свободы народа".

• Раздался почти общий крик: "Боже, храни короля! "

Заседание следующего дня, 23-го января, подало повод к подобным же сценам. Сочувствие народа к королю с каждым днем увеличивалось. Тщетно раздраженные офицеры и солдаты, в свою очередь, кричали грозно: "Суда! Казни!" Толпа робела и на время умолкала, но, при малейшем случае, забывала страх и снова раздавались со всех сторон крики: "Боже, храни короля!" Они раздавались даже в рядах войска. Когда король 23 января выходил из залы, один гвардейский солдат громко закричал: "Государь! Да благословит вас Господь!" Офицер ударил его палкой: "Милостивый государь, - сказал король, удаляясь, - этот проступок не стоит такого наказания" . В то же время из-за границы получались представления и делались попытки, которые хотя и были не довольно сильны и решительны, но тем не менее поддерживали негодование народа. Французский министр, передал нижней палате (3 января) письмо от королевы Генриетты-Марии, просившей дозволения приехать к своему мужу, чтобы убедить его уступить их желаниям или утешить его своими ласками . Принц Валлийский писал к Ферфаксу и к совету офицеров, надеясь пробудить в их сердцах хоть искру верноподданнической преданности . Шотландские комиссары торжественно, от имени своего королевства, протестовали (6 и 22 января) против всего происходившего. Г о вор или о скором прибытии чрезвычайного посольства генеральных штатов, которое должно было заступиться за короля. Даже Джон Кромвель, офицер голландской службы и двоюродный брат Оливера, находясь в Лондоне, преследовал генерал-лейтенанта упреками, похожими на угрозы . Открыли и остановили печатание рукописи под заглавием Королевские вздохи ; приписывали это сочинение самому королю и говорили, что он может возбудить восстание в пользу своего освобождения . Со всех сторон, наконец, возникали препятствия, хотя и неважные, или, по крайней мере, новые причины к брожению умов, которые должны были, как республиканцы надеялись, исчезнуть, коль скоро вопрос будет решен, но пока он оставался нерешенным, затрудняли дело с каждым днем и увеличивали опасность. Поэтому они решились выйти как можно скорее из этого положения, сократить все прения и предоставить королю явиться перед судом только для того, чтобы выслушать приговор. Из некоторого уважения к законным формам или ради того, чтобы дать новые доказательства вероломства Карла при переговорах, верховный суд употребил 24-е и 25-е января на отобрание показаний от тридцати двух свидетелей. 25 января, в конце заседания, король был осужден, почти без всякого прения, как тиран, государственный преступник, убийца и враг отечества. Скотт, Мартин, Гаррисон, Лиль, Сей, Эйртон и Лав (Love) должны были составить приговор. В этот день было налицо только сорок шесть членов. 25-го числа присутствовало шестьдесят два члена, и редакция приговора была в тайном заседании обсуждена и принята. Суд отложил объявление его королю до следующего дня.

27 января, в полдень, после двухчасового совещания в расписной палате, публичное заседание по обыкновению открылось поименною перекличкою. Когда назвали Ферфакса, женский голос отвечал из галереи: "Он слишком умен, чтобы быть здесь". После минутного замешательства перекличка продолжалась: шестьдесят семь членов было налицо. Когда король вошел в залу, раздался громкий крик: "Казни! Суда! Казни!" Солдаты сильно шумели; некоторые офицеры, в особенности Акстель, начальствовавший над стражею, под-

стрекали их; группы, рассеянные по разным местам залы, поддерживали эти крики; толпа молчала в глубоком унынии.

"Сэр, - сказал король президенту, еще не садясь, - я попрошу позволения сказать одно слово и надеюсь, что не подам повода прерывать меня".

Брадшоу. - Вы можете отвечать, когда до вас дойдет очередь. Выслушайте сперва суд.

Король. - Сэр, с вашего позволения, я желаю, чтобы меня выслушали. Я скажу только одно слово. Непосредственный приговор...

Брадшоу. - Вас выслушают, когда будет время. Вы должны сперва выслушать суд.

Король. - Сэр, я желаю... То, что я имею сказать, относится к тому приговору, который суд, как я думаю, произнесет. Нелегко бывает, сэр, брать назад приговор, произнесенный слишком поспешно.

Брадшоу. - Вы будете выслушаны, сэр, прежде нежели произнесен будет приговор: до тех пор вы должны воздер- - жаться от разговоров.

При этом уверении лицо короля несколько прояснилось; он сел и Брадшоу начал снова говорить.

Господа, - сказал он, - всем хорошо известно, что арестант, предстоящий перед вами, уже несколько раз был приводим в верховный суд, чтобы отвечать на обвинение в государственной измене и других великих преступлениях, представленных против него во имя английского народа..."

"Половина народа не участвовала в этом! - закричал тот же голос, который раздался в зале, когда вызывали Ферфакса. - Где народ? Где его согласие? Оливер Кромвель - изменник!"

Все собрание вздрогнуло. Все обратили глаза на галерею. "К черту этих крикунов! - закричал Акстель. - Солдаты! Стреляйте в них!"

Узнали леди Ферфакс . Все зашумели в зале. Солдаты, везде расставленные грозным строем, едва могли остановить беспорядок. Когда, наконец, водворилось некоторое спокойствие, Брадшоу упомянул об упорном сопротивлении короля отвечать на обвинения, о всеобщей известности его преступлений и обявил, что верховный суд, уже постановивший приговор, тем не менее еще до его произнесения согласен выслушать защиту арестанта, если только король не будет оспаривать его судебной власти.

"Я желаю, - сказал король, - чтобы лорды и члены нижней палаты выслушали меня в расписной палате; я хочу говорить об одном предложении, которое гораздо важнее для мира королевства и для свободы моих подданных, нежели для моего собственного спасения .

Сильное волнение распространилось по всей зале. ДРУ- зья и враги короля старались угадать, с какой целью он требует этой конференции с палатами и что он может им предложить. Об этом ходило множество разных слухов. Большая часть предполагала, что он отречется от престола в пользу сына своего. Но, как бы то ни было, члены суда чрезвычайно смутились; республиканцы, несмотря на свое торжество, должны были бояться потери времени и новых опасностей; поколебались несколько и судьи. Чтобы отразить опасность, Брадшоу уверял, что просьба короля не что иное, как уловка, чтобы еще раз избегнуть судебной власти комиссии. Завязался долгий и мелочный спор между судьями по этому предмету. Карл все сильнее и сильнее настаивал, чтобы его выслушали; но с каждым словом солдаты, окружавшие его, становились шумнее и стали подвергать его разным оскорблениям. Одни закуривали трубки и пускали дым ему в лицо, другие в самых грубых выражениях ворчали на медленность судопроизводства, Акстель громко смеялся и острил. Несколько раз король обращался к ним и старался, то движениями, то словами, заставить их быть внимательными или, по крайней мере, замолчать; ему отвечали криками: "Суда! Казни!". "Выслушайте меня!..." - но начались опять те же крики , а между тем новое и неожиданное волнение обна-ружилось между членами суда. Один из них, полковник Доунс, хотел говорить с места; два его соседа, Коулей и полковник Уантон, старались удержать его. -"Разве сердца наши из камня? - говорил он. - Разве мы не люди?". "Вы погубите нас и себя с нами", - отвечал Коулей. "Нужды нет, - возразил Доунс. - Если бы даже пришлось поплатиться жизнью, я должен это сделать". При этих словах Кромвель, сидевший под ним, быстро обернулся. "Полковник! -сказал он. - В своем ли вы уме? О чем вы думаете? Разве вы не можете сидеть спокойно?" "Нет, - возразил Доунс, - я не могу сидеть спокойно". Затем он встал и, обратившись к президенту, сказал: "Милорд! Совесть моя еще ие так просвещена, чтобы позволить мне отвергать просьбу арестанта. Я прошу, чтобы суд удалился для совещания об этом". Брадшоу с важностью отвечал: 'Так как один из членов желает этого, то суд должен удалиться". И все тотчас перешли в соседнюю залу.

Как скоро они вошли туда, Кромвель резко стал порицать полковника, требуя у него отчета, почему он обеспокоил суд и причинил беспорядок. Доунс защищался сла-бо, говоря, что, может быть, предложения короля были бы удовлетворительны; что, наконец, никто не желал и до сих пор не желает ничего, кроме верных и твердых гарантий; что, не зная предложений короля, нельзя и отвергать их; что, наконец, должно по крайней мере выслушать его и показать уважение к самым простым законам человеческого права. Кромвель слушал его, грубо обнаруживая свое нетерпение, и прерывал на каждом слове. "Наконец мы узнали, - сказал он, - какие важные причины побудили полковника обеспокоить нас таким образом. Он не знает, что имеет дело с самым непреклонным смертным на свете. Мыслимое ли дело, чтобы суд позволял упрямству одного развлекать и останавливать действия суда? Мы хорошо видим, в чем тут дело: ему хотелось бы спасти своего старого господина. Полно! Лучше возвратимся на места свои и будем исполнять свою обязанность". Старания полковника Гарвея и некоторых других поддержать желание, Доунса были напрасны: их скоро заставили замолчать. Через полчаса суд уже продолжал свое заседание и Брадшоу объявил королю, что его предложение от-вергнуто .

Карл почувствовал, что дело проиграно; он настаивал еще на своем требовании, но слабо. "Если вы не имеете ничего больше сказать, то суд приступит к произнесению приговора", - сказал Брадшоу. "Я ничего не прибавлю, - отвечал король, - и желал бы только, чтобы мои слова были занесены в протокол". Не отвечая на это, Ърадшоу объявил королю, что ему сейчас прочтут приговор. Прежде чем приказать читать его, Брадшоу произнес длинную речь, в которой торжественно оправдывал поведение парламента, припоминал все несправедливости короля и винил его одного во всех бедствиях междуусобной войны, потому что вследствие его тирании сопротивление стало не только необходимостью, но даже долгом. Язык оратора был жесток и желчен, но в го же время важен и почтителен; он не позволил себе ни одного оскорбления, и видно было, что говорил с глубоким убеждением, хотя и не мог скрыть некоторого озлобления. Король, не прерывая его, слушал речь с неизменявшеюся важностью; но когда она стала подходить к концу, он видимо смутился. Когда Брадшоу кончил, он хотел было снова заговорить. Брадшоу воспротивился этому и велел секретарю читать приговор. После прочтения его Брадшоу сказал: "Вот мнение, акт и единогласный приговор верховного суда". И все члены встали, в знак своего согласия. Сэр, - сказал внезапно король, - угодно ли вам выслушать мои слова?"

Брадшоу. - Сэр, вы не можете говорить после объявления приговора.

Король, - Не могу, сэр?

Брадшоу. - Нет, сэр, с вашего позволения, сэр. Солдаты! Уведите арестанта.

Король. - Я могу говорить, когда приговор уже объявлен... как вам угодно, сэр, я все-таки могу говорить после объявления приговора... Позвольте... Погодите... приговор, сэр... Я говорю, сэр, что... Мне не дают говорить! Какого же правосудия могут ожидать другие?"

Тут его окружили солдаты и, уведя от решетки, силою повели к тому месту, где ожидали его носилки. Сходя с лестницы, он должен был вытерпеть самые грубые оскорбления: одни бросали ему под ноги раскуренные трубки, другие пускали ему дым в лицо; все кричали ему в уши: "Суда! Казни!" . Но среди этих криков раздавались другие восклицания народа: "Да сохранит Бог ваше величество! Да освободит Господь ваше величество от рук врагов ваших!" Пока он еще не сел в носилки, носильщики стояли без шапок, хотя Акстель сердился и даже бил их за это. Наконец его понесли в Уайтгалль. Войска занимали шпалерами обе стороны улицы; перед лавками, у ворот домов, у окон стояла несметная толпа народа; одни молчали, другие плакали, третьи молились вслух за короля. Солдаты беспрестанно возобновляли свои крики: "Суда! Казни! Суда! Казни!" - ликуя свою победу. Но Карл уже перешел к своему обычному спокойствию и, будучи слишком горд, чтобы верить искренности их ненависти, он сказал, выходя из носилок: "Бедные люди! Они за шиллинг готовы кричать то же самое против своих офицеров!"

Возвратившись в Уайтгалль, он сказал: "Слушайте, Герберт, племянник мой принц-избиратель и некоторые лорды, привязанные ко мне, употребят все усилия, чтобы увидеть меня: я им благодарен за это, но время мое коротко и дорого; я хочу позаботиться о душе, и потому надеюсь, что они не обидятся, если приму только детей. Самая большая услуга, какую онн могут оказать мне, состоит в том, чтобы помолиться обо мне". В самом деле, он велел призвать своих маленьких детей, принцессу Елизавету и герцога Глостерского, оставшихся под охраной парламента, и пригласил также к себе лондонского епископа Джаксона (Juxon), от которого он уже несколько раз получал утешения религии при посредничестве Гуга Петерса. И то и другое было ему дозволено. На следующий день, 28-го января, епископ приехал в Сент-Джемс, куда снова перевезли короля; приближаясь к нему, он не мог скрыть своей печали. "Полноте, милорд, - сказал ему Карл, - нам некогда заниматься этим; подумаем о нашем великом деле: я должен приготовиться предстать перед Богом, которому скоро должен буду отдать отчет. Я надеюсь, что совершу этот переход спокойно и что вы не откажетесь напутствовать меня. Не будем говорить об этих несчастных, у которых я в руках: они жаждут моей крови и получат ее - да будет воля Божья! Я благодарен Господу. Я прощаю всем от всего сердца... Но не будем больше говорить об этом". Он провел остальную часть дня в благочестивых беседах с епископом. С трудом получили они позволение остаться одни в комнате, в которую полковник Гэккер поставил было двух часовых; а пока Джаксон был у короля, часовой, стоявший у двери, время от времени отворял ее, чтобы увериться, тут ли ко-роль. Как он ожидал,, принц-избиратель, племянник его, герцог Ричмонд, маркиз Гертфорд, графы Соутзмптон, Линдсей и некоторые из его старых слуг явились к нему, но он не принял их. В этот же день прибыл из Гаги Сеймур, дворянин, состоявший на службе у принца Валлийского, с письмом от принца. Король велел впустить его. Прочитав письмо, он бросил его в огонь, дал посланному ответ и тотчас отпустил его. На следующий день, 29-го января, епископ пришел в Сент-Джемс на самом рассвете. Окончив утренние молитвы, король велел подать себе ящичек, в котором лежали изломанные кресты орде-нов св. Георгия и Подвязки. "Вот, - сказал он Джаксону и Герберту, - единственное богатство, которое я могу оставить детям ". Их привели к королю. Увидя его, принцесса Елизавета, которой было двенадцать лет от роду, сильно расплакалась. Принц Глостерский, имевший не более восьми лет, тоже заплакал, глядя на сестру. Карл посадил их на колени, разделил между ними свои брильянты, утешал свою дочь, давал ей совет, что она должна чи+ать, чтобы утвердиться в вере против папизма, поручил ей сказать братьям, что он простил своим врагам, а матери, что никогда его мысли не отдалялись от нее и что до последней минуты он будет любить ее, как любил в первый день брака; потом обратился он к маленькому герцогу и сказал ему: "Душенька мой! Они отрубят голову твоему отцу". Ребенок пристально и серьезно, смотрел на него. “Будь внимателен, дитя мое... Они отрубят мне голову и, могкет быть, захотят объявить тебя королем; но слушай внимательно, ты не должен быть королем, пока твой братья Карл и Яков будут живы, потому что они отрубят голову братьям твоим, если поймают их, и наконец, отрубят ее и тебе. Я приказываю тебе, не позволяй им делать себя королем". "Скорее я дам изрубить себя в куски", - отвечал растроганный ребенок. Король поцеловал его с восторгом, поставил его на пол, поцеловал дочь, благословил обоих и молил Бога, чтобы и он благословил их. Потом, быстро вставая, сказал Джаксону: "Велите увести их!" Дети рыдали; король стоял, прислонившись головой к окну, и старался глотать слезы. Отворили дверь; дети хотели выйти. Карл поспешно бросился от окна, обнял их еще раз, благословил и, оторвавшись от их объятий, упал на колени и начал молиться с епископом и Гербертом, которые были единственными свидетелями этого трогательного прощания .

В это самое утро верховный суд собрался и определил, что казнь должна быть исполнена во вторник, 30 января, между десятым и пятым часами дня. Когда нужно было подписать рокрвой приговор, с трудом могли собрать комиссаров; двое или трое самых ревностных стояли у дверей, останавливая тех из своих товарищей, которые проходили мимо них в залу нижней палаты, и требуя, чтобы они подписыва-лись . Многие из тех, которые прежде подали голос за предание короля казни, скрывались или прямо отказывались. Один Кромвель был весел, шумел и кричал; он предавался самым грубым выходкам своей обычной шутливости; подписавшись третьим под приговором, он вымазал чернилами лицо Генри Мартину, сидевшему с ним рядом, который тотчас отплатил ему тем же. Полковник Мнгольсби, двоюродный его брат, записанный в числе судей, но не присутствовавший ни разу во все время судопроизводства, случайно вошел в заду. "На этот раз, - вскричал Кромвель, - он не уйдет

от нас". С помощью некоторых других членов он, смеясь, схватил его, вложил ему перо в руку и, водя его рукой, заставил подписаться . Таким образом набрано было пятьдесят девять подписей; некоторые от страха или нарочно подписались так нечетко, что почти нельзя было разобрать их имен. На полковника Гэккера, полковника Ганкса (Huncks) и подполковника Фейра (Phayre) было возложено исполнение приговора. До сих пор чрезвычай- ¦¦¦'¦ ные посланники генеральных штатов, Альберт Иоахим и Адриан фан Пау, уже за пять дней перед тем прибывшие в Лондон, напрасно просили палату об аудиенции: ни официальная просьба их, ни визиты, сделанные Ферфаксу, Кромвелю и некоторым другим офицерам, не помогли. Вдруг их известили, около 1 часа, что они будут в два часа приняты лордами, а в три - нижней палатой. Они поспешно явились и сообщили им возложенное на них поручение; лорды и нижняя палата обещали дать им ответ; но, возвращаясь в свою квартиру, они увидели перед Уайтгаллем приготовления к казни. Посланники французский и испанский были у них с визитом, но не хотели принять участия в их представлениях. Первый объявил им только, что уже давно предвидел этот удар и что сделал все, чтобы отвратить его; второй объявил, что не получал еще от двора своего никаких повелений касательно вмешательства, хотя и ожидал их с минуты на минуту. На следующий день, 30-го января, около полудня, Ферфакс несколько обнадежил голландских послов на втором свидании, которое они имели с ним в доме его секретаря. Он был тронут их представлениями и, по-видимому, решался выйти из своего бездействия; он даже обещал отправиться в парламент, чтобы просить по крайней мере об отсрочке казни; но, расставаясь с ним, оба посла перед самым домом, где имели с ним разговор, встретили отряд конницы,

который разгонял народ с площади; все въезды к Уайт- галлю и все соседние улицы были тоже наполнены конницей; со всех сторон говорили, что все готово и что король недолго заставит ждать себя .

Рано утром, в одной из комнат Уайтгалля, у кровати, в которой Эйртон и Гаррисон еще лежали вдвоем, собрались Кромвель, Гзккер, Ганке, Акстель и Фейр, чтобы заготовить и отправить последний документ этого страшного процесса, именно приказ палачу. "Полковник! - сказал Кромвель. - Вам следует написать и подписать". Ганке упорно отказывался. "Какой упрямый ворчун!" - сказал Кромвель. "Действительно, полковник, - прибавил Акстель, - вы стыдите меня. Корабль наш вступает в гавань, а вы хотите собрать паруса, не бросив якоря". Ганке продолжал отказываться. Кромвель сел, ворча, написал собственноручно приказ и подал его полковнику Гэккеру, который подписал его без возражений .

Почти в то же время, после четырехчасового глубокого сна, Карл вставал с постели. "Мне надобно кончить важное дело, - сказал он Герберту, - нужно скорее встать". Он начал одеваться. В своем смущении, Герберт причесывал его не так тщательно, как обыкновенно. "Причешите меня так же тщательно, я вас прошу, - сказал ему король, - как обыкновенно, хотя голове моей и недолго оставаться на плечах, я хочу нарядиться как жених". Одеваясь, он велел подать еще другую рубашку. "Время Теперь жакое холодное, - прибавил он, - что я, пожалуй, задрожу: люди припишут это страху; я не хочу, чтобы про меня могли сделать такое предположение . Еще не рассвело совсем, когда прибыл епископ и начал читать молитвы; он читал 27 главу Евангелия от Матфея, содержащую описание страданий Спасителя. "Милорд, - спросил его король, - вы, может быть, выбрали эту главу потому, что она больше других соответствует моему положению?" - "Прошу Ваше величество заметить, что это нынешнее Евангелие, как можете убедиться из календаря", - отвечал епископ. Король был глубоко тронут и стал молиться еще усерднее. Около десяти часов кто-то тихонько постучался в дверь. Герберт стоял неподвижно; постучались во второй раз, хотя все еще тихо, но несколько громче. "Посмотрите, кто там", - сказал король. Это был полковник Гэккер. "Впустите его", - сказал он. "Ваше величество, - сказал полковник тихим и дрожащим голосом, - пора идти в Уайтгалль: Вашему величеству можно отдохнуть там еще больше часа". "Сейчас, - отве-чал король. - Оставьте меня". Гэккер вышел. Король помолился еще несколько минут, потом, взяв епископа за руку, сказал: "Пойдемте, Герберт, отворите дверь, Гэккер зовет меня уже второй раз". И он вышел в парк, через который должен был пройти в Уайтгалль1.

Несколько рот пехоты ожидало его здесь, выстроившись в два ряда с каждой стороны; отряд алебардщиков шел впереди с распущенными знаменами; бил барабан; при грохоте его ничего нельзя было расслышать. По правую руку от короля шел епископ, по левую, с обнаженной головой, полковник Томлинсон, начальник гвардии, которого Карл просил остаться с ним до последней минуты. Он разговаривал с ним во время дороги, говорил с ним о своих похоронах и о том, кому должны быть поручены заботы о них. Лицо короля было светло, глаза ясны, походка тверда; он даже шел скорее солдат и удивлялся их медленности. Какой-то офицер, надеясь, вероятно, смутить короля, спросил его, не содействовал ли он, вместе с покойным герцогом Буккингэмским, смерти короля, своего отца. "Друг мой, - отвечал король с презрением, но кротко, - если бы это был мой единственный грех, то клянусь Богом, мне не в чем было бы просить у него прощения". Достигши Удитгалля, он скоро поднялся на лестницу и пошел через большую галерею в свою спальню; здесь его оставили одного с епископом, который готовился причастить его св. тайн. Несколько индепендентских священников, в том числе Най (Nye) и Гудвин (Goodwin), постучались в двери, предлагая королю свои услуги. "Король молится", - отвечал им Джаксон. Они не отходили. "Так поблагодарите их, - сказал король епископу, - поблагодарите их от меня за их предложение, но скажите им прямо, что они очень часто без всякой причины молились Богу, чтобы он наказал меня, и поэтому им не следует молиться со мною в предсмертный мой час. Если хотят, они могут молиться за меня, я буду им благодарен". Когда они ущли, король, став на колени, причастился святых тайн и, вставая с живостью, сказал: "Теперь пускай приходят эти шуты, я им простил от всего сердца; я приготовился ко всему, что со мной случится". Ему приготовили обед, но он не хотел кушать. "Ваше величество, - сказал Джаксон, - вы ничего не кушали до сих пор; нынче холодно; может быть, на эшафоте, от слабости..." "Ваша правда", - отвечал король, съел кусок хлеба и выпил стакан вина. Был первый час. Гэккер постучался; Джаксон и Герберт пали на колени. "Встаньте, старый друг, - сказал король епископу, подавая ему руку. Гэккер постучался во второй раз. Карл велел отпереть дверь. "Идите, - сказал-©н полковнику, - я следую за вами". Он пошел через пиршественную залу, где также стояли солдаты в два ряда с каждой стороны; толпа мужчин и женщин протиснулась туда с опасностью для жизни и стояла неподвижно за солдатами, молясь за короля, когда он проходил; солдаты также молчали и не прогоняли их. В конце зады был накануне пробит в стене выход к эшафоту, обитому черным сукном; два человека в матросском платье и в масках стояли у топора. Король вышел, гордо подняв голову, и, осматриваясь на все стороны, искал глазами народа, желая сказать ему несколько слов, но одни войска покрывали всю площадь. Он обратился к Джаксону и Томлинсону. "Вы одни мо-жете слышать меня, поэтому я обращаюсь к вам". Он сказал им небольшую речь, заранее приготовленную; его слова были важны и спокойны, даже несколько холодны; он единственно хотел подтвердить, что он был не виноват, что истинной причиной народных бедствий было неуважение прав государя; что народ не должен участвовать в управлении государством и что только при этом условии в государстве может водвориться снова мир и свобода. Когда он говорил, кто-то тронул секиру; он поспешно оборотился и сказал: "Не портите ее: мне будет больнее". Когда он кончил речь свою, опять кто-то приблизился к секире. "Берегитесь! Берегитесь!" - повторил он с испугом. Все окружавшие хранили глубокое молчание; он надел шелковую шапочку на голову и сказал, обращаясь к палачу: "Не мешают ли волосы?" - "Прошу ваше величество подобрать их под шапочку', - отвечал палач с поклоном. Король подобрал их с помощью епископа. "На моей стороне, - сказал он, занимаясь этим, - правое дело и милосердный Бог". "Да, государь, - отвечал Джаксон, - вам остается сделать один шаг, он труден и тягостен, но не долог, а между тем вы делаете этим шагом великий переход: он перенесет вас с земли на небо". "Я перейду от тленного венца к нетленному, - отвечал король, - там мне не нужно опасаться никаких треволнений, никаких". Потом, обратись к палачу, он спросил его: "Хорошо ли подобраны волосы?" Он снял плащ и крест святого Георгия, передал его епископу, прибавив: "Помните" , - снял верхнее платье, надел снова плащ и, по-

смотрев на плаху, сказал палачу: Поставьте ее потверже".

"Она стоит твердо", - отвечал тот. "Я прочитаю небольшую молитву и когда протяну рукїС тогда...' Он начал молиться, прошептал про себя несколько слов, поднял глаза к, небу, стал на колени, положил голову на плаху: палач дотронулся до его волос, чтобы подобрать их побольше под шапочку. Король подумал, что он хочет нанести удар. "Дожидайтесь знака", - сказал он. Я буду ждать сколько будет угодно вашему величеству". Мер ез минуту король протянул руки; палач ударил - голова пала с первого удара, "Вот голова государственного изменника!" - сказал палач, показывая ее народу. Глубокий и глухой стон пронесся вокруг Уайтгалля; многие бросились к подножию эшафота, чтобы омочить платки в крови короля. Два отряда конницы, подвигаясь в противоположные стороны, медленно разгоняли толпу. Когда никого не осталось около эшафота, подняли тело и положили в гроб. Кромвель захотел видеть его, пристально посмотрел на него и, приподняв руками голову, как бы для того, чтобы увериться, действительно ли она отделена от туловища, ска- зад: "Хорошо сложено было это тело: оно обещало долгую жизнь' .

Гроб стоял семь дней в Уайтгалле. Несметная толпа теснилась у дверей, но немногие получили позволение войти. 6 февраля, по приказанию нижней палаты, он был передан Герберту и Ми льдмею, которым было разрешено предать его земле в виндзорском дворце, в капелле св. Георгия, где был уже похоронен Генрих VIII, Перенесение тела совершилось без пышности, но пристойно: шесть лошадей, покрытых трауром, везли гроб; за ним следовали четыре кареты, из которых две были обиты черным сукном; в них сидели последние слуги короля, те, которые были при нем на острове Уайте. На следующий день, 8 февраля, прибыли в Виндзор, с дозволения нижней палаты, герцог Ричмонд, маркиз Гертфорд, графы Соутэмптон и Линдсей и епископ Джаксон, чтобы присутствовать при погребении. Они велели вырезать на гробе только следующие слова:

і

"КОРОЛЬ КАРЛ"

"1648"

Когда переносили тело из дворца в капеллу, небо, бывшее до того ясным и чистым, внезапно переменилось; пошел густой снег; черный бархатный покров был совершенно засыпан им, и слуги короля находили в этой неожиданной белизне покрова символ невинности своего повелителя. Когда процессия достигла места, на-значенного для погребения, епископ Джаксон намере-вался служить по обрядам англиканской церкви; но губернатор замка Уйтчкотт воспротивился этому. "Служба, Предписанная парламентом, - сказал он, - обязательна для короля точно так же, как и для всех '. Ему повиновались и опустили гроб без всякой церков-ной церемонии. Ко г да гроб был опущен в склеп, все вышли из капеллы; губернатор запер двери. Нижняя палата велела представить счет издержкам, сделанным на похороны, и выдала пятьсот фунтов на их уплату . В самый день смерти короля, когда еще не успел вы-ехать из Лондона ни один курьер, палата объявила го-сударственным преступником всякого человека, кто станет провозглашать его наследником "Карла Стюар-та, его сына, обыкновенно называемого принцем Вал-лийским, или какое-либо другое лицо, по какому бы то ни было предлогу" . 6 февраля после долгих прений, несмотря на сильную оппозицию двадцати девяти .голосов против сорока четырех, та же нижняя палата совершенно уничтожила палату лордов . На следующий же день, 7 числа, она приняла следующий акт: "Опытом доказано и, вследствие того, палатою объявляется, что королевское звание в этой земле бесполезно, тягостно и опасно для свободы, безопасности и блага народного; поэтому отныне оно уничтожается" . Вырезали новую государственную печать , на которой с одной^стороны была изображена карта Англии и Ирландии с гербами этих стран, а на обороте заседание нижней палаты, с надписью, предложенною Генри Мартином: "Первый год свободы, восстановленной благословением Божьим, 1648".