Эволюция Антанты на уровне системы международных отношений.
Если в 1914-1918 гг. ключевым инструментом политических изменений служило прямое применение военной силы на полях сражений, то после войны ее место постепенно занимала дипломатия.
Важнейшим для всех государств был вопрос о том, какой механизм принятия международных решений сложится в послевоенном мире и какое место в нем займет каждое из них. В начале 1920-х гг. основным местом, где решались проблемы международных отношений в Европе и на Ближнем Востоке, были межсоюзнические конференции.Вплоть до 1925 г., как отмечает В. Джордан, «каждой конференции с участием немцев предшествовали межсоюзнические или англо-французские переговоры, проводившиеся в целях обеспечения единого фронта перед германской делегацией» . В рамках этого общего правила наблюдалось следующее различие. В 1919-июле 1920 г. действовала система, опробованная в Версале, в рамках которой германские делегаты не участвовали в конференции; союзники вели переговоры по интересующим их вопросам между собой и уже затем сообщали свою точку зрения Германии, чаще всего в письменном виде. С июля 1920 г. (конференция в Спа) с германскими представителями начали вестись прямые переговоры . За этой сменой в организации межгосударственных контактов скрывалась победа британского тезиса над французским. Второй из них хорошо виден на следующем примере. Когда в мае 1920 г. турецкий великий визирь хотел лично отправится в Париж для обсуждения условий мирного договора, французский высокий комиссар в Константинополе А. Дефранс предостерег его от этого, подчеркнув, что устоявшимся на мирной конференции способом передачи информации являются союзнические ноты, отправляемые делегатам. Председатель Совета министров А. Мильеран поддержал его в этой идее . Данный тезис французы активно использовали и в общении с немцами. Напротив, британский премьер Д. Ллойд Джордж был горячим сторонником личного общения с германским представителями.
На конференции в Сан-Ремо он говорил: «в том, что касается меня, я бы предпочел прямое общение с немцами, чем действовать через посредство всех этих комиссий… мне кажется, что настал момент для прямого разговора с немцами…». На это Мильеран, не без плохо скрываемого недовольства, ответил: «… в том, что касается метода, предложенного господином Ллойд Джорджем, которым он хотел бы заменить привычную процедуру, по которой правительства общаются друг с другом посредством своих поверенных, я не думаю, что она принесет результаты…». Выразив формальное согласие с идеей приглашения представителей Германии он вместе с тем выдвинул ряд условий, которые можно назвать французской моделью межгосударственного общения в начале 1920-х гг.: «1. Союзники договариваются между собой до отправления приглашения, договариваются подробно, по каждому отдельному пункту в отношении того, что хотят потребовать от Германии и что они хотят от нее получить. 2. До этой беседы [с немецкими представителями] союзники также договариваются о том, что они будут делать в случае, если германское правительство не выполнит в отведенные сроки своих обещаний, данных во время встречи» . Эта схема межгосударственного общения предполагала создание максимально возможного предварительного согласия между союзниками с целью демонстрации «единого фронта» перед лицом Германии и получения от нее максимума уступок.Британская концепция была иной. В марте 1921 г. Ллойд Джордж, стремясь извлечь уроки из конференции в Спа, которую он считал успешной, говорил новому председателю французского Совета министров А. Бриану: «В Спа реальные дела были сделаны во время частных встреч между мной, месье Мильераном и доктором Симонсом». Британский премьер высказывался за повторения аналогичного опыта в Лондоне и предложил, чтобы Бриан, он и Симонс встретились лично на следующий день . Сходство подобного предложения с «локарнскими чаепитиями» О.Чемберлена, Бриана и Г. Штреземана может показаться лишь внешним. Однако, как представляется, речь идет о более глубокой взаимосвязи.
Ллойд Джордж, быть может, и не выразил в столь ясной форме тот идеал системы принятия решений, который он хотел бы достичь, хотя он и упоминал о необходимости обращаться с Германией после 1918 г. также как с Францией после 1815 г. Однако можно предположить, что, за исключением вопроса о Советской России, он был не так далек от идеи Чемберлена о восстановлении «европейского концерта».Чемберлен открыто апеллировал к образцу «европейского концерта», сложившемуся после 1815 г. Он подчеркивал сходство ситуации после окончания Наполеоновских войн и необходимости интегрировать Францию в систему европейских держав с положением дел после 1919 г. Приводя слова британского министра иностранных дел в 1812-1822 г. Р.С. Каслри – «дать Франции ее концерт, но сохранить нашу безопасность» – Чемберлен отмечал: «Замените Францию на Германию и определение будет хорошо работать для его последователей и век спустя» . «Европейский концерт» был для Чемберлена искомым идеалом системы по интеграции Германии в послевоенную международную интеграцию при одновременном учете интересов безопасности Франции. В конце февраля 1925 г. он «был сильно поражен» наблюдением Д. Хедлема-Морли, советника Форин Оффиса по историческим вопросам, о том, что «первой мыслью Каслри после 1815 г. было восстановление “европейского концерта”». Он считал, что «даже самые амбициозные устроители мира в Версале оставили при составлении Устава Лиги Наций пробел, который может быть восполнен лишь новым “европейским концертом”» . Таким образом, модели принятия и выработки политических решений на международной арене, которые стремились воплотить в жизнь британские и французские политики, серьезно различались. В то время как французская модель основывалась на идее как можно более долгого сохранения подчиненного места Германии, ее места в качестве исполнителя (объекта), а не участника (субъекта) разработки политических решений, британские политики, апеллируя к опыту «европейского концерта» стремились к интеграции Германии в складывающую систему международных отношений, к предоставлению ей равного статусу с учетом, однако, ряда ограничений, наложенных на нее мирными договорами.
Рассмотрение французской и британской концепций по вопросу о том, как должна быть организована система принятия международных решений, подводит к характеристике важного аспекта Антанты.
На системном уровне она должна была стать инструментом привилегированного доступа Франции и Великобританию к принятию международных решений. Антанта в этом отношении выступала бы дипломатическим эквивалентом военного союза мирного времени. Путем предварительного согласования позиций государств-победителей и исключения Германии из процесса выработки решения союзники могли диктовать свою волю бывшим врагам. Однако, как можно заметить, уже с 1920 г. Ллойд Джордж стремился модифицировать данную систему путем интеграции в нее главного побежденного государства – Германии.Несмотря на попытки британских политиков обеспечить Германии равный доступ к принятию международных решений, сделать этого в полной мере не удалось вплоть до Локарнской конференции 1925 г. Характерно, что даже на Лондонскую конференцию 1924 г., утвердившую «план Дауэса» по репарациям, сроки вывода французских войск из Рурской области и знаменовавшую собой важный шаг по интеграции Германии в сложившийся международный порядок, германские представители были приглашены лишь после того, как основные вопросы были согласованы между собой Великобританией, Францией и США. Несмотря на скрытое нежелание принять подобный порядок, британский премьер Р. Макдональд был вынужден все же согласиться на этот пункт, который отстаивал его французский коллега Э. Эррио .
Таким образом, на системном уровне Антанта, понимаемая как режим принятия международных решений с привилегированным доступом к нему государств-победителей (прежде всего, Великобритании и Франции) и дискриминацией побежденных (прежде всего, Германии) сохранялась вплоть до Локарнской конференции 1925 г. Хотя, как отмечалось ранее, первые прямые переговоры с германскими представителями были проведены в июле 1920 г., лишь с октября 1925 г. Германия получила равное с другими государствами место за столом переговоров.