Эволюция Антанты на уровне межгосударственных отношений.

Существование англо-французского союза времен Первой мировой войны было основано на ряде факторов. Ключевые среди них: а) наличие общей угрозы (прежде всего, Германии) и общей цели (победить в войне); б) совместное применение военной силы; в) сотрудничество в рамках межсоюзнических институтов военного времени: от комиссии, занимавшейся вопросами судоходства и морского тоннажа союзников (одну из ведущих ролей, к слову, в ней играл будущий «отец Европы» Ж.

В 1919-1920 гг. Антанта существовала в своей самой «сильной» форме – форме военно-политического союза . Заключение Компьенского перемирия в ноябре 1918 г. не означало окончания войны как в техническом смысле, так и по сути. Как не раз отмечали британские дипломаты, «состояние перемирия в техническом смысле все еще является состоянием войны» . Не собирались союзники отказываться и от совместного применения военной силы в случае отказа Германии от подписания мирного договора. В июне 1919 г., предъявляя Германии ультиматум с требованием подписать Версальский договор, Франция и Великобритания (а также США и Италия) выражали свою готовность ввести свои войска в Германию в случае ее отказа . И хотя генерал-квартирмейстер германской армии В. Гренер сомневался в том, что Великобритания и США будут участвовать в новой войне , в Берлине все же не решились пойти на риск и проверить прочность англо-французского союза на практике своим отказом от подписания договора (хотя сторонники такой точки зрения и существовали).

Безусловно, с окончанием активных боевых действий на западном фронте, некоторые элементы англо-французского союза исчезли. В марте 1919 г. подошли к концу финансовые соглашения между США, Великобританией и Францией военного времени, обеспечивавшие поддержание стабильных курсов фунта стерлингов и франка.

Несмотря на указанные факты, весной-летом 1919 г. англо-французский союз военного времени имел свои шансы для продолжения и в период мира. В обмен на отказ главы французского правительства Ж. Клемансо от требования отделить от Германии левый берег Рейна президент США В. Вильсон и Ллойд Джордж согласились подписать с Францией договоры об оказании ей помощи в случае прямой и неспровоцированной агрессии Германии, что и было сделано в июне 1919 г. И хотя по поводу честности Ллойд Джорджа при подписании договора с Францией у историков есть сомнения , англо-французский договор в 1919 г., казалось бы, стал обретать не только формально-юридические очертания, но и даже собственную инфраструктуру.

В начале 1920 г. и англо-французскому договору и проекту туннеля пришел конец. В феврале после обсуждения вопроса о туннеле в Комитете имперской обороны мнение большинства его членов хорошо выразил лорд А.Д. Бальфур: «До тех пор пока океан остается нашим другом, не надо намеренно уничтожать его силу, которой он может нам помочь» . Проект туннеля до нового обсуждения в 1924 г. канул в Лету. После отказа Сената США ратифицировать Версальский договор аналогичная судьба постигла и англо-французский договор от 28 июня. С точки зрения Вайса, с марта 1920 г. « “сердечное согласие” стало более невозможным» .

Схожую эволюцию союз Великобритании и Франции претерпел в 1919-1920 гг. на Ближнем Востоке и в отношениях с Советской Россией. Несмотря на все противоречия двух государств в Сирии и Киликии в сентябре 1919 г., когда перед британскими политиками встал четки выбор, на чьей они стороне – Франции или эмира Фейсала – они выбрали Францию . Хотя уже с мая 1920 г. французы начали искать контакт с кемалистами на предмет достижения с ними возможного соглашения , в июне 1920 г. Мильеран не собирался окончательно порывать с Великобританией. Скорее, его дипломатическая тактика состояла в том, чтобы совместить переговоры со сторонниками М. Кемаля (с целью достигнуть перемирия в Киликии) с одновременным поддержанием солидарности с Великобританией (дабы воплотить на практике проекты будущего Севрского договора, сулившие Франции большие дивиденды) .

Формальное завершение войны с главными соперниками в Европе и на Ближнем Востоке означало и завершение существования Антанты как военно-политического союза. Период от завершения ратификации и вступления в силу Версальского договора (январь 1920 г.) до заключения Севрского мирным договором с Турцией (август 1920 г.) знаменует собой начало трансформации Антанты и вступление ее в новую фазу развития.

В начале 1920-х гг. в англо-французских отношениях имелся целый ряд факторов, способствовавших сотрудничеству двух государств и сохранению их солидарности в нескольких важных сферах международной политики. В 1920 г. в оценках германской угрозы британскими и французскими политиками было много общего. Со словами французского дипломата Р. Массигли о том, что «начало всего – это разоружение рейхсвера», высказанными в апреле 1920 г., в Лондоне в этот период согласились бы многие . Во время встречи военных министров двух государств, У. Черчилля и А. Лефевра, в Париже в апреле 1920 г. по вопросам об уничтожении германских военных материалов сверх установленных Версальским договором норм, Черчилль сошелся со своим французским коллегой по большинству пунктов и даже высказался за ужесточение мер по разоружению Германии . В том же месяце, когда союзные правительства на конференции в Сан-Ремо получили ноту от германского министра обороны с запросом о разрешении численности армии в 200 тыс. чел., Верховный совет Антанты твердо ответил: «Союзники сразу же хотят заявить, что предложение подобного характера не может быть рассмотрено до тех пор, пока Германия не выполнила большинства обязательств по мирному договору и не осуществила разоружения, от которого зависит установление мира» .

Хотя французские военные опасались нападения Германии на протяжении немалой части всего межвоенного времени , в 1920 г. многие британские военные были склонны с ними согласиться. В апреле 1920 г., комментируя послание Фоша о том, что Германия не выполняет условия разоружения, британский Генеральный штаб отмечал: «Германия пренебрегает указаниями Верховного совета и этому способствует нерешительность союзников ... Все это приводит к тому, что союзники на Рейне могут в любое время столкнуться с грозной германской армией, под руководством либо реакционеров-милитаристов либо большевиков-милитаристов» . Наличие серьезной угрозы в Прибалтике со стороны остававшихся там войск германского генерала Р. фон дер Гольца подтверждал в декабре 1919 г. и контр-адмирал В. Коуэн, глава британских ВМС в Балтийском море. Он считал, что фон дер Гольц имел план создания зимних квартир для войск в Прибалтике, возможно, строя проекты последующего наступления на Петроград. Более того, если бы указанные атаки удались, предполагал Коуэн, внутри Германии «военная партия» могла усилиться и свергнуть правительство. За этим последовал бы отказ от Версальского договора с перспективой резкого усиления позиции Германии в России . Подобные идеи имеют много общего с опасениями французского генерала Ш. Дюпона, начальника 2-го бюро французского Генерального штаба, который, описывая в своих мемуарах ситуацию зимы – весны 1919 г., отмечал что «союзные правительства могли бы проснуться и увидеть Германию, протянувшуюся вплоть до Петрограда» .

После окончания войны у Великобритании и Франции в Европе оставалось немало общих целей и задач.

Победа в войне далеко не принесла мира и процветания ни в Европу, ни на Ближний Восток. Колоссальные геополитические, экономические, социальные сдвиги, вызванные ею, создали множество насущных проблем, требовавших практически немедленного разрешения: это и проблема обеспечения Германии продовольствием, обсуждавшаяся на конференции в Спа , это и вопрос об экономическом будущем Австрии, являвшейся, по словам британского представителя в Межсоюзнической комиссии по оказанию помощи германской Австрии У. Бевериджа, карликом с огромной головой (Веной) , это и проблема железнодорожного сообщения в центральной Европе, грозившая парализовать всю транспортную систему на континенте и множество других. Одним из немаловажных стимулов для сотрудничества Великобритании и Франции в этой сфере являлось стремление не допустить ситуации, обозначавшейся в то время терминами «анархия» и «большевизм». Последний из них ассоциировался далеко не только с Советской Россией и левыми движениями в Европе, но и включал в себя в представлении французских и британских политиков «коллапс законности и конституционного порядка, хаос в политической и экономической жизни, наиболее вероятным результатом которого представлялся приход к власти отживших военных диктатур» . В целом, совокупность задач, выполнение которых объединяло Великобритании и Франции в начале 1920-х гг. можно охарактеризовать как выполнение побежденными государствами ряда базовых условий мирных договоров 1919-1920 гг. и обеспечение общей стабилизации международных отношений в Европе и на Ближнем Востоке.

В 1914-1918 гг. совместное применение военной силы против врага было основой англо-французского союза. После войны изменилась не только ситуация в отношениях Великобритании и Франции, но и международный контекст применения военной силы. И хотя в немалой степени был прав начальник британского Генштаба фельдмаршал Г. Вильсон, записавший в своем дневнике в марте 1920 г. – «этот мирный договор везде перерос в войну» – после 1919 г. механизм применения военной силы в изменился. Концептуальной основой для подобной трансформации стал базовый принцип системы мирного урегулирования, заложенной в Версале, а именно принцип солидарности союзников. Ни одно из ведущих государств-победителей теоретически не могло применить силу при решении общих международных вопросов (прежде всего, в отношении Германии) без согласования с партнерами. На уровне дипломатической переписки признание данного принципа стало общим местом. Характерным примером была нота французского МИДа, посланная британскому послу лорду Дерби в апреле 1920 г. в период обострения англо-французских отношений в связи с оккупацией Францией (при поддержке Бельгии) Франкфурта и Дармштадта. В одной из них говорилось о том, что «без близкого и сердечного согласия (concert) Франции и Англии ни одна из больших проблем, которые существуют сегодня в мире, не поддается справедливому и практическому решению; огромные сложности, которые появляются каждый день в России, на Балканском полуострове, в Малой Азии и во всем исламском мире более чем когда-либо требуют того, чтобы кабинеты в Париже и Лондоне относились друг к другу с полным доверием» . Даже в ноябре 1923 г., когда председатель французского Совета министров Р. Пуанкаре заикнулся о разрыве Антанты, он все же отмечал: «Этот разрыв, я всегда говорил, что я рассматриваю его как несчастье, как несчастье для нас, несчастье для Англии, несчастье для Бельгии, несчастье для европейского мира» .

Институциональной основой принципа солидарности союзников являлась целая система различных межсоюзнических органов и комиссий, целью которых в той или иной форме были проведение и контроль за реализацией мирных договоров на практике. Общие контуры данной системы таковы . Центральным органом межсоюзнического сотрудничества являлся Верховный совет Антанты, заседавший в Париже в качестве мирной конференции в 1919 г. Формально в январе 1920 г. он был распущен, но фактически продолжал существовать, перебравшись через несколько недель в Лондон . Он периодически собирался в рамках конференций в различных городах: в Сан-Ремо (апрель 1920 г.), Хите (май 1920 г.), Булони (июнь 1920 г.), Спа (июль 1920 г.) и т.д. Наряду с ним существовали два постоянных органа, ответственных за выполнение мирных договоров, главным образом, в политической и военной сфере. Ими являлись Конференция послов в Париже и межсоюзнический Военный совет в Версале. Целью первой являлось практическая реализация постановлений мирных договоров, в функции второго входили: «а) действовать в качестве совета при союзных и ассоциированных правительствах в военных вопросах, относящихся к выполнению мирного договора с Германией; б) исполнять указания, которые могут быть даны ему союзными и ассоциированными державами в отношении контрольных комиссий, союзных оккупационных войск в рейнских территориях и зонах проведения плебисцита» . Оба указанных органа возглавлялись французами: президентом Конференции послов был дипломат Ж. Камбон, ее генеральным секретарем Массигли; президентом Военного совета являлся Фош. Военный совет контролировал деятельность трех союзнических контрольных, комиссий, ответственных за реализацию постановлений по разоружению Германии. Главную из них, занимавшуюся вопросами разоружения германской армии, возглавлял французский генерал Ш. Нолле. Аналоги контрольных комиссий в Германии существовали и в других проигравших государствах (Австрии и Венгрии). Особое место занимали Репарационная комиссия, возглавлявшаяся французами (в 1920 г. Пуанкаре, в 1920-1922 гг. Л. Дюбуа, в 1922-1926 гг. Л. Барту), и Высокая межсоюзническая комиссия в рейнских территориях под председательством сподвижника Фоша П. Тирара. Для решения экономических проблем новообразованной Австрии существовала Межсоюзническая комиссия по оказанию помощи германской Австрии. Интернационализация ряда ключевых водных артерий Европы (Рейн, Дунай, Кильский канал и др.) также потребовала создания межсоюзнических комиссий.

Если большинство межсоюзнических комиссий в Европе возглавляли французы, то на Ближнем Востоке наблюдалась иная ситуация. В условиях конфликта компетенций между французским (Франше д’Эспере) и британским (Д. Милн) генералами в Константинополе и конкуренцией за контроль над турецкими министерствами, Мильеран в апреле 1920 г. предупреждал французского посла в Лондоне П. Камбона: «…недопустимо, чтобы англичане единолично осуществляли контроль над военным министерством и министерством почт и телеграфов [в Константинополе]. Вы должны вместе с итальянскими представителями настоять на межсоюзническом характере осуществляемого контроля. Из этого следует, что все посты председателей не могут быть заняты англичанами» . В итоге, было принято решение о совместном (британском, французском и итальянском) контроле за главными министерствами (военным, военно-морским, почт и телеграфов).

Общая заинтересованность Великобритании и Франции в выполнении, а фактически в навязывании выполнения, ряда базовых условий мирных договоров проигравшим войну государствам диктовала и дипломатическую тактику «единого фронта». Наиболее наглядно она проявлялась в отношении Германии. Показательным примером в данном случае является союзная декларация от 25 апреля, принятая на конференции в Сан-Ремо и адресованная Германии: «Германия не выполнила своих обязательств ни в области уничтожения военных материалов, ни в области сокращения численности личного состава вооруженных сил, ни по поставкам угля, ни по репарациям, ни по покрытию расходов оккупационных армий… Германия должна понимать, что союзники также едины в выполнении [Версальского] договора, как они были едины во время войны и что единственным средством для Германии вновь занять свое место в мире является лояльное выполнение взятых на себя обязательств» . Демонстрация единства союзников, на практике являвшегося далеко не таким прочным, было все же мощным инструментом давления на Германию.

Наряду с факторами, способствовавшими поддержанию сотрудничества Великобритании и Франции, существовал целый ряд причин и обстоятельств, лежавших в основе «размывания» Антанты. Общая заинтересованность Великобритании и Франции в выполнении побежденными государствами условий мирных договоров довольно быстро сменилась различиями в оценках проделанного ими прогресса. К лету 1921 г. британский Форин Оффис и военные были убеждены в том, что Германия, в целом, выполнила либо находится в состоянии выполнения основных пунктов по разоружению. В обзоре зарубежных стран от 1 июня 1921 г. Германия представала как лояльно следующая требованиям союзников по уничтожению военных материалов, ликвидации военных заводов, готовая оказывать помощь представителям Контрольной комиссии . В меморандуме министра иностранных дел Д. Керзона от 27 июля того же года говорилось о необходимости скорейшей замены существующих контрольных органов и резкого сокращения их штатов. Они должны были быть заменены комиссиями, состоящими из офицеров союзных стран, которые располагались бы не в Германии, а в столицах собственных государств. Они смогут осуществлять инспекции лишь после решения правительств либо Конференции послов о том, что в отношении разоружения Германии возникли сомнения. Инспекции с их стороны, как открыто признавалось в меморандуме военного министерства, «стоит надеяться, будут проводиться крайне редко». Д’Абернон для придания пущей убедительности аргументам в пользу скорейшего вывода контрольной комиссии из Германии подчеркивал, что ее деятельность способствует увеличению влияния в Германии левых политических партий . Уже три года спустя, в меморандуме Форин Оффиса от 23 июня 1924 г., ситуация начала 1920-х гг. была суммирована таким образом: «Летом 1921 г. выполнение военных статей [Версальского] договора приближалось к завершению, и союзники столкнулись с возможностью вывода Контрольной комиссии в недалеком будущем и передачи функций будущих проверок Лиге Наций, чья сила и престиж были на тот момент недостаточными, чтобы удовлетворить их… общая ситуация к концу 1922 г. была в целом удовлетворительной… Более того, с точки зрения военного министерства, которая была высказана в Палате общин уже в марте 1923 г., сокращение численности и вооружения германской армии, предусмотренные [Версальским] договором, были осуществлены до такой степени, что разоружение фактически достигнуто» .

Позиция французских представителей серьезно отличалась от подобных оценок. Хотя в ноте французского МИДа от января 1921 г. и признавался существенный прогресс, осуществленный Германией в области разоружения за последние шесть месяцев , мнение французских военных было иным. Еще в декабре 1920 г. 2-е бюро Генерального штаба нарисовало устрашающую картину: вывод контрольных комиссий при отсутствии сильной французской армии перед лицом Германии будет означать ее свободу перевооружиться. При этом к востоку от Германии лежит Советская Россия – огромное поле для германской экономической экспансии и Красная армия, которая является если не союзником, то партнером рейхсвера . После заключения Висбаденских соглашений в октябре 1921 г., открывавших неплохие перспективы для экономического сотрудничества Франции и Германии, попытки германских представителей завести разговор об отмене санкций, примененных в марте того же года в связи с вопросом репараций, были быстро пресечены. Бриан для «личной информации» французского посла в Берлине Лорана уточнил: «военные санкции были применены не только для обеспечения выполнения решений Верховного совета в области репараций, но также по причине невыполнения Германией других обязательств, особенно в военной сфере» . Даже в апреле 1924 г. вполне в духе приведенной выше записки 2-го бюро от декабря 1920 г. Фош подчеркивал: «Разоружение Германии частично может быть реальностью сегодня, пока функционирует межсоюзническая Контрольная комиссия, но оно может рассматриваться лишь как временная ситуация неопределенной длительности, на который мы не можем основывать прочный мир» .

Свою роль в формирование постоянно высокой оценки германской угрозы играла и специфика докладов 2-го бюро Генерального штаба. В них под военными расходами подразумевались не только цифры бюджета министерства обороны, но и расходы, выделяемые на полицию, гражданскую и спортивную авиацию, физическое образование. В итоге в угрозы французской безопасности включались и спортивные ассоциации, представляющие собой, как говорилось в докладе декабря 1921 г., «армию», которая может быть использована во время войны . Во французских военных журналах не раз с опасением говорилось о численности спортивных клубов в Германии, в том числе по стрельбе. Подозрения вызывала не только высокая численность людей, их посещающих (420 тыс. чел., по одной из оценок), но и тот факт, что в них обучают стрельбе из карабина Маузер (6 мм), максимально приближенного к модели боевой винтовки .

Серьезное расхождение позиций Великобритании и Франции наблюдалось на протяжении 1921 г. и при реализации мирных договоров на Ближнем Востоке, главным образом, в отношениях с кемалистской Турцией. Этот год был отмечен постепенным сближением позиций Франции и Турции за счет все большего отдаления первой из них от Великобритании и отказа от планов реализации на практике Севрского договора. Пиком этого процесса стало подписание 20 октября французским полномочным представителем А. Франклен-Буйоном (Franklin-Bouillon ) и министром иностранных дел кемалистского правительства Юсуф Кемаль-беем Анкарского договора, завершавшего войну Франции с Турцией. По его условиям между Францией и Турцией, фактически признаваемой французским правительством, прекращались военные действия, предусматривались эвакуация французских войск из Киликии, предоставление французам железнодорожной концессии, обговаривался ряд территориальных вопросов .

Англичане знали о франко-германских переговорах, перехватывая и расшифровывая французские телеграммы из Константинополя. В сентябре 1921 г. британский верховный комиссар в Константинополе Х. Рамболд предупреждал Керзона о том, что переговоры между Франклен-Буйоном и Юсуф Кемаль-беем будут касаться далеко не только «обмена военнопленными», как считали многие. Однако заверения Бриана о том, что Франклен-Буйон не собирается обсуждать «более широкие вопросы мира» несколько успокоили Керзона . Понятно, что когда известия о договоре дошли до него, британский министр иностранных дел был серьезно разочарован. Показательным в этом отношении является его меморандум французскому послу графу де Сент-Олеру от 5 ноября. В нем Керзон выразил свое недовольство отсутствием информации о готовящемся договоре и пригрозил французам возможными изменениями в мандате на Сирию. Он подчеркнул, что Анкарский договор представляет собой угрозу для поддержания солидарности союзников, что он фактически является признанием правительства Кемаля. Более того, передавая Турции участки Багдадской железной дороги, а также населенные пункты Нисибин и Джазира Ибн Омар договор создал, с точки зрения Керзона, серьезные стратегические угрозы британским владениям в Месопотамии. Британский министр иностранных дел также упомянул о слухах по поводу секретных пунктов соглашения, касающихся поставок Францией оружия кемалистским войскам . Хотя он говорил об этой информации как о слухах, сам Керзон был явно уверен в их достоверности, так как обладал данными британской разведки . О наличии французских самолетов у турецких войск в сентябре 1922 г. говорил и глава штаба ВВС Великобритании маршал Х. Тренчард .

Таким образом, как в Германии, так и на Ближнем Востоке концепции Великобритании и Франции по реализации мирных договоров на практике явно вступали в противоречие. Как отмечает Фомин, «Восточный вопрос стал как бы зеркальным отражением Германского. И в Европе, и на Востоке одна из держав настаивала на наиболее полном исполнении мирного договора, а другая фактически поощряла “реваншизм” побежденной страны. Только в Европе первую роль играла Франция, а вторую – Великобритания, а в Азии все было наоборот» .

Принцип солидарности союзников при реализации мирных договоров, который должен был стать основой для единства Антанты, на практике являлся камнем преткновения. Причем противоборство шло как в отношении его юридической интерпретации, так и фактического следования ему. Эта тенденция проявилась в англо-французских отношениях достаточно рано.

Хотя стороны признавали необходимость единых и согласованных действий и Великобритания и Франция были готовы действовать единолично, особенно в «чувствительных» для каждого государства зонах. На Ближнем Востоке к угрозе единоличных действий в 1920 г. не раз прибегали британские представители. В феврале 1920 г. Дефранс подчеркивал: «Англичане, как представляется, хотят усилить свое положение, принять меры предосторожности, демонстрировать доброжелательность и быть готовыми действовать, при необходимости, и в одиночку» . В марте того же года в условиях нарастания противоречий между Франше д’Эспере и Милном по вопросу командования войсками в Константинополе, Ллойд Джордж заявил Ф. Бертело, что, если французский генерал прибудет в Константинополь и будет отдавать приказу британскому генералу, «английское правительство перестанет признавать французское командование союзными армиями на Востоке и будет считать себя свободным в своих действиях» .

В Европе ситуация была обратной. В конце марта – начале апреля 1920 г. в условиях крайней нестабильности в Германии (Капповский путч и вызванное им Рурское восстание) французские власти решают предпринять оккупацию ряда городов на правом берегу Рейна (Франкфурт, Дармштадт и др.). Они интерпретировали свои действия как гарантию выполнения Германией Версальского договора и обеспечения дополнительных мер военной безопасности, связанных с проходом германских воинских частей через демилитаризованную зону в Рур для подавления восстания. Совещание Верховного совета Антанты 25 марта показало, что французская точка зрения не поддерживается англичанами и итальянцами . Однако Мильеран, не переставая уверять британских представителей в том, что «французское правительство никогда не имело и мысли предпринимать единоличные действия в вопросе, связанном с введением германских войск в Рурский бассейн», фактически вопреки британской позиции настоял на французском плане и 5 апреля отдал приказ Фошу занять пять германских городов .

Реакция руководства Великобритании была достаточно жесткой. На заседании Кабинета министров 8 апреля мероприятия, предпринятые французским правительством, были охарактеризованы как «недружелюбные» и вызвавшие «чувство тяжелого удара, нанесенному единству действий [союзников], ответственность за которое несет Франция». Послу лорду Дерби было приказано не участвовать в заседаниях Конференции послов по вопросам выполнения Версальского договора до получения от французов уверений, что подобные действия не будут впредь предприниматься без информирования и согласия союзников . Обмен нотами завершился 11 апреля, когда Мильеран дал следующие обязательства: «В том, что касается будущего, правительство Французской республики повторяет, что во всех межсоюзнических вопросах, вызванных выполнением договора, у него нет намерения действовать иначе, как в согласии со своими союзниками» .

Этот эпизод заново «всплыл» в период осложнения англо-французских отношений в середине 1922 г. и британских опасений по поводу возможных единоличных действий Франции в случае нарушения Германией платежей по репарациям. В нотах от 19 мая и 16 июня 1922 г. Пуанкаре, являвшийся на тот момент председателем Совета министров, предложил весьма оригинальную интерпретацию обязательств, данных Мильераном в апреле 1920 г. Он подчеркнул, что Франция обязалась действовать в согласии со своими союзниками «во всех межсоюзнических вопросах» (in all inter-allied questions), что означало, по Пуанкаре, то, что Франция «сохранила полную свободу действий в защите французских интересов, которые могут быть затронуты в процессе выполнения мирного договора» . Данной позиции Пуанкаре придерживался и позднее. 23 ноября 1923 г. в Палате депутатов он отметил: «В том, что касается наших репараций, я отказываюсь уступить хоть толику наших прав. Если наша безопасность будет находиться под угрозой, я, повторю, сохраняю за собой право защищать ее, при необходимости, никого не спрашивая» . Позиция Франции, высказанная в ноте от 19 мая 1922 г., явно не удовлетворила Керзона. 24 мая он писал послу в Париже лорду Ч. Хардингу: «… если французское правительство будет действовать на основе обещания, данного в ноте Пуанкаре, правительство Его Величества должно предупредить, что французское правительство возьмет на себя тяжелую ответственность за вступление на путь, который не может не привести к разрыву счастливо поддерживаемой до этого гармонии между союзниками в их задаче по защите общими усилиями святости договоров» . Хотя слова «о счастливо поддерживаемой до этого гармонии между союзниками» звучали из уст Керзона весьма экстравагантно , можно отметить, что принцип солидарности союзников при реализации мирных договоров мог способствовать как единству действий Великобритании и Франции, так и служить фактором их разногласий.

Таким образом, к 1921 г. Антанта находилась в подвешенном состоянии. Перестав существовать как военно-политический союз со вступлением в силу Версальского договора и заключением Севрского договора в 1920 г., она все же сохранилась как особая форма англо-французских отношений. Переходный период развития Антанты характеризовался тем, что ряд факторов в англо-французских отношениях, таких как схожие оценки германской угрозы, необходимость воплощения на практике базовых условий мирных договоров, наличие институциональной основы в виде межсоюзнических комиссий и контактов в Рейнской области, преимущества тактики «единого фронта», способствовали в 1920-1921 гг. сохранению Антанты как особой формы взаимоотношений Великобритании и Франции, хотя и менее «тесной», чем союз. Ключевой характеристикой Антанты в этот период можно считать практику разработки Великобританией и Францией совместных политических решений путем консультаций в рамках межсоюзнических конференций. И хотя данная практика подчас нарушалась (как в описанном выше эпизоде апреля 1920 г.) все же она оставалась основой не только англо-французских отношений, но и всего механизма по реализации на практике мирных договоров. В этом отношении на Ближнем Востоке Антанте уже в октябре 1921 г. был нанесен мощный удар. Заключение Францией Анкарского договора без согласования с Великобританией шло в разрез с логикой Антанты и знаменовало ее вступление на путь дезинтеграции в отношении политики на Ближнем Востоке.

С 1921 г. основы Антанты все более подтачивались расхождением позиций двух государств по целому спектру международных вопросов и в Европе. Причины образования очагов нестабильности на континенте, в анализе которых политики Великобритании и Франции были относительно едины на протяжении основной части 1920 г., уже в 1921 г. виделись двум правительствам по-разному. В это время британское правительство ожидало осложнения ситуации в Германии не в результате ее отказа разоружаться, а в качестве последствий политики Франции в области применения санкций (в том числе введенных в марте 1921 г.). В обзоре Форин Оффиса от 27 июля приводилась французская точка зрения о том, что санкции не могут быть прекращены из-за: 1) нестабильности правительства Вирта; 2) слабого выполнения Германией требований союзников. Однако точка зрения Д’Абернона, докладывавшего из Берлина 13 июля, была фактически противоположной. Опасность ситуации в Германии проистекает из: 1) продолжения применения санкций; 2) неспособности общественного мнения и прессы в странах Антанты осознать степени прогресса, проделанного правительством Вирта .

Схожие обвинения в адрес британской политики в феврале 1921 г. выдвигал Бриан. Он описывал потенциальные угрозы, связанные с британской критикой идеи займа Австрии под предлогом, что «ничего не может помочь этой стране»: «Англия толкает Австрию к присоединению [к Германии], так как канцлер Майр не раз заявлял, что если она не получит эффективной помощи в виде субсидий, ей ничего другого не остается как провозгласить вступление Австрии в германский Рейх: необходимо предусмотреть, что, если Верхняя Силезия станет немецкой, Австрия, безусловно, последует тем же курсом» . Учитывая англо-французские противоречия по вопросу Верхней Силезии ситуация представлялась весьма зловещей: Великобритания своими действиями способствует подрыву основ Версальского урегулирования.

К концу 1921 г. обозначалось два потенциальных пути эволюции Антанты: полный распад и перерастание во враждебность в англо-французских отношениях, с одной стороны, укрепление и известное возвращение в сторону союза, с другой. Первый путь в известной мере был представлен эпизодом с опасениями в Великобритании по поводу так называемой «французской воздушной угрозы». В британских документах с осени 1921 г., когда о германской угрозе в Лондоне уже забыли, вырисовывалась новая опасность в виде «французской воздушной угрозы». В октябре 1921 г. в рамках подготовки к Вашингтонской конференции Комитет имперской обороны сравнил численность военно-воздушных сил различных государств и выявил существенное превосходство Франции в воздухе. Бальфур поспешил «с огромной тревогой» заявить о том, что Великобритания «находится в более беззащитном состоянии, чем когда-либо в прошлом» .

Действительно, в 1922-1923 гг. на бумаге французская авиация выглядела просто ошеломляюще. Военно-воздушные затраты Франции в 1922 г. превосходили затраты любого другого государства. ВВС Франции лидировали в мире и по численности, насчитывая 123 эскадрильи, в которых было до 1050 новых самолётов. Более того в марте 1922 г. была принята новая военно-воздушная программа, нацеливавшая на строительство 220 эскадрилий (по 10 самолетов в каждой) . Она вызвала серьезные опасения в Лондоне. На заседании кабинета министров 15 марта министр ВВС Ф. Гест заявил о предложениях во Франции «увеличить число эскадрилий дальних бомбардировщиков с 62 до 140». Он с опасением говорил о том, что «французы строят 150 самолетов в месяц, тогда мы – 23 в год». Члены кабинета согласились с тем, что «военно-воздушное развитие Франции представляет огромную опасность для этой страны» и что необходимо рассмотреть вопрос о «воздушной угрозе с континента» в подкомитете Комитета имперской обороны . На одном из его заседаний в июле 1922 г. Ллойд Джордж заявил о том, что «если мы поссоримся с Францией», все 220 эскадрилий «будут на другой стороне Канала через несколько часов» . Даже после отставки бывший британский премьер продолжил развивать данную тему, отмечая в декабре 1922 г., что Франция «занята усилением и развитием своих воздушных сил, как будто бы она опасалась вторжения или сама к нему готовилась» .

Хотя в мае 1923 г. правительство «осудило любые разговоры о французской агрессии в отношении этой страны», Адмиралтейство и Военно-воздушное министерство в своих документах так или иначе возвращались к этой теме. Первый лорд Адмиралтейства Л. Эмери, выступая против договора о взаимных гарантиях, обсуждавшегося в Лиге Наций, писал в июле 1923 г., что в Европе «кроме возможной угрозы воздушного вторжения из Франции, нам ничто не угрожает» . Тогда же на заседании подкомитета, обсуждавшего схему взаимоотношений ВМФ и ВВС генеральный директор управления поставок и исследований Военно-воздушного министерства Д. Сэлмонд, обсуждая задачи, которые могут встать перед видами войск во время большой войны исходил из сценария, что потенциальный противник – это Франция . Наконец, весьма тревожная обстановка царила и на имперской конференции октября 1923 г. Министр ВВС С. Хор, представивший данные по соотношению численности военной авиации двух стран (866 против 80) пришел к следующему выводу: «Я не хочу преувеличивать масштабы воздушной угрозы, не могу я, однако, с честностью и преуменьшить их. Это серьезная угроза. Впервые за много веков столица империи не является неуязвимой, и потребуется время, чтобы сделать ее неуязвимой». Уточнив у министра цифры, премьер-министр ЮАР Я. Смэтс и вовсе заявил: «Я не думаю, что когда-либо эта страна подвергалась большей опасности, чем сейчас» .

История с восприятием «французской воздушной угрозы» обозначила один из возможных путей эволюции Антанты – в сторону вражды двух государств. Противоположный путь – в сторону «союза» – обозначился в ходе переговоров об англо-французском пакте в 1921-1922 гг. В течение всех переговоров, длившихся с 5 декабря 1921 г. (встреча Сент-Олера с Керзоном в Лондоне) и фактически до конца февраля – начала марта 1922 г. (хотя тема англо-французского пакта всплывала и позже), ключевой оставалась проблема предоставления Великобританией гарантий безопасности Франции. В позициях британских политиков, игравших определяющую роль в переговорах о пакте (Ллойд Джордж, Керзон, постоянный заместитель министра иностранных дел Э. Кроу, в некоторой степени, Хардинг), наблюдалась солидарность по принципиальному вопросу: Великобритания может предоставить Франции лишь те гарантии, которые совместимы с ее собственными интересами, получив при этом максимально возможное количество уступок по целому кругу военно-политических вопросов (Ближний Восток, Танжер, экономическое восстановление в Европе, подводные лодки). Однако каждый из них расставлял собственные акценты в приоритетных задачах пакта. Кроу был наиболее твердым сторонником предоставления гарантий безопасности Франции, аналогичных тем, что были даны в 1919 г., для обеспечения ее сотрудничества на Востоке, а также предотвращения сближения Германии и России . Позиция, высказанная им еще в декабре 1918 г. (Франция – жизненно необходимый партнер в деле стабилизации Европы), во многом сохраняла свое значение .

Керзон также признавал необходимость предоставления определенных гарантий безопасности Франции и даже был готов пойти на увеличение срока действия договора до 15-20 лет. В феврале 1922 г. он писал: «Если германская угроза возникнет для Франции, она возникнет и для нас, и мы не сможем позволить себе увидеть Францию побежденной в 1932 г., так же как не могли в 1914 г.» . Однако в отличие от Кроу, считавшего англо-французский пакт средством недопущения советско-германского сближения, Керзон считал, что соглашение, если оно примет форму военного союза, напротив, может содействовать этому сближению, а также негативно скажется на отношениях Великобритании и США, Италией и Бельгией . Специфику позиции Керзона придавали также следующие два аспекта:

а) он предполагал, что к англо-французскому соглашению смогут присоединиться другие страны (прежде всего, Германия и Италия) ;

б) он рассматривал проект англо-французского пакта в тесной связи с шедшими параллельно переговорами по англо-бельгийскому договору. Последний предусматривал британские гарантии безопасности Бельгии и активно обсуждался в январе-феврале 1922 г.

Наконец, своя специфика существовала в позиции о пакте, принадлежавшей Ллойд Джорджу. Особенное значение ей придавало то, что премьер-министр стремился самостоятельно контролировать решение данного вопроса и весьма скупо и с запозданием информировал Форин Оффис о ходе переговоров на Каннской конференции января 1922 г. Это не означало, однако, наличия у него серьезных расхождений с Керзоном, напротив, как отмечают исследователи, в вопросе об англо-французском пакте они были, в целом, солидарны . Керзон не раз подчеркивал, что соглашение должно стать результатом, своего рода «венцом» урегулирования англо-французских противоречий по четырем основным вопросам: Ближний Восток, Танжер, экономическое восстановление в Европе, подводные лодки. При этом он ссылался именно на памятную записку Ллойд Джорджа, врученную Бриану 4 января, где все эти вопросы и упоминались . Однако, представляется, что расхождение в акцентах между позициями премьера и министра иностранных дел все же существовало. В литературе не раз отмечалось, что между Ллойд Джорджем существовало своеобразное разделение сфер компетенции: премьер занимался в основном вопросами европейской дипломатии, министр иностранных дел – ближневосточными проблемами . Как не раз говорил Ллойд Джордж на Каннской конференции, без Керзона он не может решать вопросы Танжера и Ближнего Востока . Подобное разделение труда накладывало влияние на приоритеты, которые преследовали в деле англо-французского соглашения Ллойд Джордж и Керзон. Для первого из них более существенную роль, чем для второго, играл фактор подготавливаемой Генуэзской конференции. Как представляется, обещания британских гарантий должны были способствовать, с его точки зрения, французским уступкам в экономических вопросах на грядущей конференции. Керзон относился к идее конференции скептически и уже после отставки Ллойд Джорджа представил кабинету меморандум, в котором высказывал свои критику действий премьера . Для него намного большее значение играла роль проекта англо-французского пакта как средства заставить Францию пойти на уступки в вопросах Танжера и Ближнего Востока.

Ллойд Джордж активнее, чем Керзон, подчеркивал и еще одну возможную функцию англо-французского пакта – средство контроля за Францией и смягчения «дилеммы безопасности» в англо-французских отношениях. Во время разговора с итальянским премьер-министром И. Бономи в Каннах Ллойд Джордж отметил: «Франция словно нервный зверь, полный страха. Учитывая такое состояние, гарантия должна успокоить ее. Всякий раз, когда она захочет поссориться с Германией, ей придется идти вместе с нами и мы сможем оказать на нее сдерживающее влияние… Нам придется дать Франции гарантии, чтобы достигнуть ее общего умиротворения» . Не стоит забывать о том, что во время обсуждения проекта англо-французского пакта все большее влияние в британском кабинете набирала идея о «французской воздушной угрозе». И хотя в своей памятной записке Ллойд Джордж акцентировал проблему французских подводных лодок, это не означало того, что пакт не мог рассматриваться как средство повлиять на Францию и вопросе о ВВС. По крайней мере, в декабре 1924 г. к такому выводу пришел функционер британского министерства финансов Д. Барстоу, предлагавший предоставить Франции гарантии для того, чтобы избежать гонки военно-воздушных вооружений и необходимости увеличения британских ВВС .

Солидарность британских политиков по ключевым вопросам англо-французского пакта имела определенный аналог и во французском правительстве. Несмотря на смену правительства Бриана кабинетом Пуанкаре французская позиция, выраженная в меморандуме от 8 января, оставалась во многом прежней. Ее основные пункты таковы: а) необходима не односторонняя гарантия со стороны Великобритании, но предоставление Францией и Великобританией взаимных гарантий; б) нарушения Германией статей 42-43 Версальского договора (демилитаризация левого и части правого берега Рейна) должны рассматривать как акт «прямой агрессии против безопасности Франции»; в) Франция и Великобритания должны согласовывать свои позиции и предпринимать совместные действия в случае нарушения Германией иных военных, военно-морских и военно-воздушных статей договора; г) должны проводиться военные переговоры Генеральных штабов двух государств . Традиционно в качестве основного отличия позиции Пуанкаре выдвигается тезис о том, что он выдвинул идею о том, что «будущий англо-французский пакт о взаимных военных гарантиях должен был обязательно сопровождаться военной конвенцией. То есть Пуанкаре требовал письменной фиксации объема английской военной помощи Франции в случае новой войны» . Действительно, на встрече 14 января с Ллойд Джорджем и Хардингом в Париже Пуанкаре заявил: «Я предпочитаю конвенцию без пакта пакту без конвенции» . Однако исследователи редко поясняют, что подразумевалось под военной конвенцией. Шла ли речь о чем-то наподобие русско-французской конвенции 1892 г., где речь шла о количестве предоставляемых войск, условиях проведения мобилизации и т.п. ? Приведем слова Пуанкаре о встрече 14 января: «Я обратил внимание британского премьер-министра на то, что необходимо дополнить пакт военной конвенцией. Месье Ллойд Джордж высказался против подобного предложения. После того как я отметил, что необходимо поддерживать тесный контакт между Генеральными штабами двух стран для того, чтобы после войны, в которой они сражались бок о бок, Франция и Англия не были менее едины, чем до нее, британский премьер-министр, казалось, допустил возможность постоянного контакта между двумя Генеральными штабами, настаивая однако на том, что парламент Англии и доминионов не примет военную конвенцию с фиксацией, даже на год, количества войск» . Возможно, на встрече 14 января Пуанкаре действительно стремился выдвинуть требование о заключении «военной конвенции» в традиционном смысле слова. Если даже это верно, то после 14 января жесткая реакция британских представителей заставила его пересмотреть позицию. В новом варианте договора, представленном Сент-Олером Керзону 26 января, слово «военная конвенция» уже не употреблялось, речь шла о «постоянных консультациях» (entente constante) между Генеральными штабами. Французский посол говорил Керзону о том, что такая формулировка статьи «была выработана для удовлетворения возражений против военной конвенции, ясно сформулированных британским премьер-министром. Все, что предлагает французское правительство, это то, что должно иметь место совместное действие Генеральных штабов наподобие того, которое в менее формальной манере существовало до войны» . В последнем случае речь шла о переговорах между Генеральными штабами двух государств в 1911-1912 гг. в условиях нарастания германской угрозы. В эти исторические «одежды» Сент-Олер пытался не раз облечь французские предложения 1922 г.

Таким образом, Пуанкаре, если не изначально, то под влиянием британской реакции, стал подразумевать под «военной конвенцией» «переговоры Генеральных штабов». В ноте 26 января Сент-Олер ясно противопоставлял «военную конвенцию» «переговорам Генеральных штабов»: «Как знает британское правительство, во французском проекте речь не идет о военной конвенции, но французское правительство лишь предполагает поддержание постоянного контакта между Генеральными штабами». В меморандуме от 1 февраля фигурировала такая мысль: «Вопрос не стоит о том, что фиксировать в военной конвенции число и тип предоставляемых воинских соединений, но, скорее, о том, чтобы благодаря постоянному сотрудничеству между двумя Генеральными штабами в рамках изменений, возможных в военных организациях каждой страны, определить ресурсы, которые при необходимости могут быть доступны для совместной обороны» .

Несмотря на сходство в политике Бриана и Пуанкаре в вопросе о пакте были и свои отличия. Одно из них заключалось в дипломатическом стиле каждого из французских политиков. Лорд Дерби говорил о Пуанкаре как о «очень подлом, ограниченном создании… со счастливой способностью говорить самые приятные вещи в самой агрессивной манере» . Как отмечает А. Шарп, политика Пуанкаре «не отличалась существенно от курса Бриана, но его манера ее проведения была более резкой (abrasive)… Его стиль переговоров заключался в том, чтобы начать с предъявления списка требования, зная, что многие из них будут неприемлемыми, повторять список снова и снова по различным поводам и затем отказаться от ряда невозможных требований, надеясь, что эта уступка приведет к тому, что другие будут приняты» . Именно в данном ключе можно анализировать требование Пуанкаре о заключении договора сроком на 30 лет.

Данное требование во многом можно считать средством дипломатического торга. В телеграмме Сент-Олеру Пуанкаре говорил о необходимости заключить договор на срок «как минимум двадцать лет». Однако в проекте договора для предоставления британским политикам уже фигурировала цифра в 30 лет . Однако, натолкнувшись на отрицательную Керзона, говорившего о расширении срока «до 15 лет или около того», Пуанкаре снизил планку и выразил согласие на срок в 20 лет при возможности его возобновления по общему согласию .

Разговор о сроке действия договора не был простой формальностью, а касался самой сути британских обязательств. Учитывая «правило десяти лет» , в рамках которого (формально с августа 1919 г.) Великобритания не готовилась к войне в Европе, заключение договора на 10 лет фактически означало то, что все в Лондоне считали, что необходимости в реализации британских гарантий по договору не возникнет. Как писал Керзон, «безусловно, если срок пакта будет ограничен десятью годами, то британские обязательства будут фактически равны нулю. Но если мы согласимся на расширение срока до пятнадцати или двадцати лет и еще более, если срок его действия может быть продлен по обоюдному согласию, обязательство будет иметь совершенно иной вид» .

Специфика дипломатической тактики Пуанкаре по предъявлению завышенных требований в качестве средства для последующего торга приводила, наряду с другими факторами к тому, что британским политиками с ним было общаться намного сложнее, чем с Брианом. Особенно это касалось Керзона. Говоря о его отсутствии на мирной конференции в Париже в 1919 г. Г. Джонсон отмечает: «Керзон был тем самым освобожден от необходимости делать то, что он глубоко не любил – напрямую общаться с французскими политиками и дипломатами» . Другое отличие касалось «турецкой» политики двух французских премьеров. Как отмечает Фомин, «Пуанкаре оказался еще большим “туркофилом”, чем Бриан. Он старался всячески затянуть время, отсрочить выработку новых предложений по турецкому вопросу» . Однако и здесь различие касалось не сути вопроса, а степени. Уже в шаге правительства Бриана по подписанию Анкарского договора тот же исследователь вид не «сиюминутный тактический маневр», а «продуманный акт трезвой долгосрочной политики» .

Близость взглядов Бриана и Пуанкаре нашла свое выражение и в цели переговоров с Великобританией, которую преследовали оба политика, а именно заключение того, что фигурирует в источниках под названием «тесная антанта» . Как следует из самого ее названия, она предполагала укрепление отношений Великобританией и Францией. Но был ли это эвфемизм слова «союз»? «Тесная антанта» отличалась от традиционного военно-политического союза образца эпохи до 1914 г. в двух отношениях:

1) она предполагала заключение не традиционной военной конвенцией, а соглашения о переговорах Генеральных штабов. В этом отношении взгляды Пуанкаре были близки позиции Фоша, которую последний изложил еще в феврале 1920 г. Говоря о необходимости дипломатического демарша стран Антанты в Константинополе, маршал считал, что он «может быть осуществлен лишь при общем согласии союзных правительств. Подобное согласие между правительствами должно получить свою солидную базу в предварительном согласовании (entente) позиций Генеральных штабов, реализованном в рамках межсоюзнического Военного комитета в Версале» ;

2) она предполагала накладывание не обязательств о конкретных действиях в случае тех или иных действий третьих сторон (то, что обозначалось как «угроза мира», принятие действий несовместимых с мирными договорами и т.п.), а лишь обязательств о согласовании позиций и выработке общей политики.

Факторы, приведшие к выработке французской концепции «тесной антанты» можно анализировать по-разному. Во многом она была реакцией на британскую позицию о невозможности заключить традиционный союз, наподобие тех, что существовали до 1914 г. О том, что Великобритания не готова заключить «наступательный или оборонительный союз» еще 4 января писал Ллойд Джордж . Позднее, реагируя на французское предложение рассматривать нарушение Германией статей 42-43 Версальского договора как акт прямой агрессии против Франции и Великобритании, Керзон говорил о его несовместимости «с новой теорией, на основе которой, как все считают, должна основываться политика в Европе после войны … Везде проповедуют о том, что старая политика враждебных групп государств должна исчезнуть и быть заменена концертом государств (concord of nations) … Сейчас же предлагается [французами], чтобы вместо Тройственного союза, который, мы думали, навсегда исчез, создать новый двойственный союз Великобритании и Франции, которые как наиболее могущественные государства будут доминировать на международной арене, беря на себя ответственность, которая не принадлежит им одним, и претендуя на своего рода гегемонию в Европе» .

Рассмотрение позиций политического руководства двух государств по вопросу о заключении пакта подводит к ключевой проблеме: каковы факторы, повлиявшие на неудачу переговоров? Стоит обратить внимание на состояние военных и политических возможностей и планы двух государств в конце 1921 – начале 1922 гг. В этот период Франция в немалой степени сохраняла «свободу маневра» в проведении своей внешней политике. Французское военное доминирование в Европе и возможность ее самостоятельных действий в отношении Германии продолжали сохраняться. Пуанкаре в немалой степени пытался использовать эти факты для своего рода шантажа Великобритании. После заключения Рапалльского договора между Германий и Советской Россией, представлявшего, по его словам, «угрозу миру» он выступил 24 апреля с речью в Бар-ле-Дюке (департамент Мёз, Лотарингия), буквально в нескольких километрах от еще не восстановленных руин Первой мировой. В ней, делая аллюзию на возможное в скором времени невыполнение Германией расписания платежей по репарациям, он пригрозил единоличными действиями Франции. Речь, по словам К. Финка, произвела эффект «взрывной волны» в Лондоне, Берлине и Генуе . Как отмечал Пуанкаре в начале мая, «заявления, которые я сделал в Бар-ле-Дюке, припугнув месье Ллойд Джорджа возможностью, что Франция будет действовать одна, если союзники откажутся помочь ей в выполнение мирного договора, могут лишь ускорить заключение франко-британского пакта» .

Схожей была французская позиция и по ближневосточным вопросам. Подталкивая турок к началу наступления против греческой армии, Пуанкаре пытался использовать сложности Великобритании в Турции как средство заставить ее пойти на уступки в вопросе о пакте. Безусловно, британские политики были заинтересованы в получении французской поддержки, однако заплатить за нее слишком высокую, с их точки зрения, цену они были не готовы. Как отмечает Фомин, Ллойд Джордж «не рассматривал французскую позицию в турецком вопросе (которая при внешнем нейтралитете была фактически прокемалистской), как область для возможных уступок Англии ради заключения пакта» . Иными словами, Франция и Великобритания имели на руках определенные преимущества: угроза единоличных действий в германском вопросе, прокемалистская политика в Турции во французском случае, возможность заключения пакта – в британском. Однако договорится о «цене», которая каждая из сторон готова была заплатить за уступки другой так и не удалось.

Таким образом, вариант эволюции Антанты в нечто похожее на англо-французский военно-политический «союз», но в новых «одеждах» послевоенных реалий, не удался. К середине 1922 г. ее судьба оставалась неопределенной. Два ключевых события 1922-1923 гг. – Чанакский и Рурский кризисы – продемонстрировали, в каком направлении эволюционировала Антанта.

После занятия Смирны (Измира) турецкими войсками 8-9 сентября 1922 г. положение союзных сил в зоне проливов существенно ухудшилось. Командующий британскими силами в регионе генерал Т. Харрингтон решил не допустить занятия турецкими войсками Чанака (современный Чанааккале) – важного для контроля ВМФ за проливами прибрежного населенного пункта. 21 сентября французские и итальянские войска были выведены из Чанака, что было воспринято британским руководством как «предательство» и «чудовищное историческое событие» .

Если попытаться оставить за скобками эмоциональные оценки современников, то Чанакский кризис характеризовался неразрывным единством англо-французского соперничества и сотрудничества. В то время как 21 сентября французские войска покидали Чанак, Керзон был в Париже и просил Пуанкаре использовать любой доступный «канал влияния» для того, что отвратить «Кемаля от поспешных действий» . И Пуанкаре действительно отправил французским представителям в Турции телеграммы подобного содержания, о чем Керзон знал благодаря их перехвату и расшифровке. Несмотря на всю свою неприязнь к Пуанкаре он отдал должное его действиям, подчеркнув на заседании кабинета министров 25 сентября, что «можно рассчитывать на французов в организации [будущей мирной] конференции». Однако Керзон прекрасно понимал ситуацию и тогда же говорил, что «когда конференция будет созвана, по всем вопросам нам будут противостоять Франция и Италия» .

Несмотря на все разговоры о «предательстве» со стороны французов в Лондоне осознавали, что окончательный разрыв с Францией не принесет пользы. Более того Керзон хорошо понимал, что пусть и неполная поддержка со стороны Франции в ключевых вопросах необходима для Великобритании. Прекрасно зная о том, что французы сообщают туркам о содержании своих разговоров по турецкому вопросу с Великобританией, Керзон использовал Париж в качестве своеобразного канала связи с Анкарой. Важнейшим фактом оставалось и то, что Франция стремилась отговорить турок от введения войск в “нейтральную зону” путем переговоров с Кемалем в Смирне. Во время обсуждения вопроса о британских войсках в Константинополе 25 сентября Керзон обратил внимание на этот факт и отметил, что «Кемаль паша поддерживает постоянную связь с генералом М. Пелле . Он [Керзон] не думает, что Мустафа Кемаль собирается предпринимать наступление против Константинополя, так как французы твердо против этого и используют все свое влияние, чтобы он стал более умеренным» . Хотя Керзон мог и преувеличивать степень успешности французских демаршей , важно то, что даже в разгар кризиса оставались факторы, не только разъединявшие Великобританию и Францию, но и являвшиеся проявлением пусть частичного, но сотрудничества .

Неразрывное единство сотрудничества и соперничества Великобритании и Франции хорошо видно и в другом эпизоде. Рассуждая о том, как укрепить оборону Галлипольского полуострова и как заставить французов изменить свою позицию и не выводить войска из района Чанака, Ллойд Джордж высказал такую мысль: «… установление тяжелых гаубиц на Галлипольском полуострове будет очень важным с дипломатической точки зрения. Французы боятся того, что мы сделаем из него второй Гибралтар, и это опасение склонит их к сотрудничеству с нами» .

В продолжении темы «зеркальности» отношений Великобритании и Франции в Европе и на Ближнем Востоке можно отметить то, что англичане нуждались во французской поддержке в Турции, также как французы в британской в Германии 18 сентября, описывая потенциальную угрозу Константинополю со стороны турецких войск, Харрингтон отмечал, что «если французы честны в своих обещаниях о поддержке, он может продержаться в Константинополе три или четыре недели». Тогда же военный министр Л. Уортингтон-Эванс подчеркивал, что «до сих пор все наши планы основывались на допущении, что французские войска будут сотрудничать с нами в обороне Галлипольского полуострова. Если французы уйдут, ситуация радикально изменится и наши планы должны будут быть пересмотрены» . В этом контексте понятно, почему вывод французских войск был воспринят в Лондоне как предательство. Однако среди британских политиков были и те, кто был готов отплатить французам «той же монетой». На заседании кабинета 25 сентября рассматривался вопрос о выводе британских войск из Константинополя в случае продвижения турецких войск на Измитский полуостров: «Наши войска должны будут тогда переместится на Галлиполи. Нас нельзя обвинить в отступлении; ответственность лежит на французах, итальянцах, сербах и румынах, которые отказали нам в военной помощи». Однако была высказана и другая точка зрения: «… если британские войска покинут Константинополь, а французские и итальянские останутся, нас обвинят в оставлении союзников, так же как мы обвиняли французов и итальянцев в Чанаке» .

Таким образом, Чанакский кризис ярко продемонстрировал, что логика Антанты, логика предварительного согласования позиций и выработки общего решения, не работала в англо-французских отношениях на Ближнем Востоке. Франция единолично пошла на важный политический шаг (вывод войск), негативно сказавшийся на положении Великобритании в Турции. При этом полного разрыва между двумя государствами не произошло. Сохранение минимального уровня сотрудничества, выразившегося, в том числе, в переговорах генерала Пелле с Кемалем, было выгоднее для обеих сторон, нежели дальнейшее нарастание напряженности в отношениях.

Во время Рурского кризиса 1923 г. в Европе проявились во многом те же тенденции, что и в 1922 г. на Ближнем Востоке. Стремление Франции не ввязываться в англо-турецкий конфликт при сохранении элементов сотрудничества и помощи Великобритании имело определенный аналог и в британской политике в начале Рурского кризиса. Как писал Керзон 15 января, «нынешняя политика правительства Его Высочества состоит в том, чтобы отмежеваться (dissociate) от обособленных действий Франции и Бельгии в Руре, и у него нет намерения каким-либо образом вмешиваться в дела в Берлине, действуя в качестве советника германского правительства» . В беседе с германским послом сотрудник Форин Оффиса М. Лэмпсон, ссылаясь на декларацию А. Бонар Лоу в конце Парижской конференции в январе 1923 г. также подчеркивал: «Не беря на себя никакую ответственность, связанную с обособленным действием [Франции и Бельгии], которого он не одобрил, мистер Бонар Лоу не оставил никакого сомнения в том, что Великобритания не будет создавать препятствия на пути Франции» . Официально подобная политика получила название «благожелательного нейтралитета» или «благожелательной пассивности». В ее конкретных проявлениях она была вполне была похожа на те действия, которые уже предпринимались в апреле 1920 г.: британский представитель в Высокой рейнской комиссии не участвовал в дискуссиях, ни в действиях по применению санкций . Однако отозван он не был, и в данном отношении британские действия были даже мягче, чем в 1920 г.

Так же как во время Чанакского кризиса 1922 г. в 1923 г. ярко проявилось единство соперничества и сотрудничества в англо-французских отношениях. Рурский кризис усилил целый ряд сомнений и опасений британских политиков по поводу Франции, развивавшихся ими с момента окончания войны. Для многих из них сами французские действия в 1923 г. и их потенциальные результаты были ярким свидетельством того, что опасения Франции по поводу собственной безопасности являются мнимыми и скорее служат прикрытием далеко идущих планов по доминированию в Европе. Даже британский высокий комиссар в Рейнской комиссии В. А. Хэй (барон Килмарнок), подчас склонявшийся к признанию легитимности французских требований, с тревогой подчеркивал, что «успешная военная оккупация Рура Францией сделает ее, с военной точки зрения, абсолютно независимой от зарубежных поставок угля и руды в случае любой войны в будущем» . Создание огромного угольно-металлургического картеля, контролируемого Францией, представлялось в 1923 г. вполне вероятным и некоторым экспертам Красной армии . Д’Абернон подчеркивал силу Франции, которая выявилась во время Рурского кризиса, и делал из этого недвусмысленные политические выводы по вопросу о британских гарантиях ее безопасности: «Могут возникнуть сомнения, не произошло ли фундаментальных изменений в обстоятельствах за последнее время по сравнению с периодом, когда англо-французский пакт обсуждался в Версале в 1919 г. и снова был предложен в январе 1922 г., что соображения, которыми руководствовались тогда, устарели. Общая ситуация ныне кардинально изменена обстоятельствами этого года, которые показали, что Франция обладает неоспоримым военным превосходством, а Германия беспомощна в военном отношении. Тем самым нужен полный пересмотр и перепроверка прошлых концепций» .

С тревогой британские политики думали и о последствиях французских действий для будущего Германии. Ллойд Джордж писал в августе о том, что «Германия может обессилеть, она может даже временно развалиться» . Многие британские политики были убеждены, что в том или ином виде Франция стремится к созданию автономного государства на Рейне и неопределенно долгой оккупации Рурского бассейна, что могло кардинально изменить ситуацию во всей Европе и никоим образом их не устраивало . Всплывали и использовались старые страхи и обиды. Д’Абернон хотел использовать печальный опыт миссии Франклен-Буйона для демонстрации тайных французских намерений в 1923 г.: «Я узнал из секретного, но достаточно надежного источника, что к германскому правительству поступил запрос от человека, близкого по статусу Франклен-Буйону, о заключении соглашения с Францией по всем вопросам, касающимся репараций и Рура. Переговоры должны быть абсолютно конфиденциальными и особенно держаться в секрете от Англии вплоть до их завершения» . Высказывались, на первый взгляд, даже весьма экзотические предположения. Ллойд Джордж намекал в марте на то, что Франция может вступить в контакт с СССР, в чем фактически он солидаризировался с германскими политиками, настроение которых Д’Абернон описывал в январе так: «Главная черта общего положения дел в том, что касается Германии, это страх соглашения между Францией и Россией. Германские политики буквально помешаны на этой угрозе, и русские хорошо знают, как использовать эти страхи» .

Британская политика во время Рурского кризиса была бы еще больше похожа на французские действия в Чанаке, если бы Великобритания вывела свои войска из Рейнской области, как поступили США . И такие планы, действительно, рассматривались. Их главным проводником был Д’Абернон, считавший, что «Англия должна быть меньше [вовлечена?], чем в настоящее время в волнения, социальное беспокойство и военные проблемы, угрожающие Центральной Европе». С его точки зрения вывод британских войск из Рейнской области мог не ухудшить, а, напротив, улучшить англо-французские отношения. Считая, что «широкомасштабные операции не являются невозможными» он подчеркивал и уязвимость британских войск в Кельнской зоне . С резкой критикой подобной точки зрения выступили В. Хэй (барон Килмарнок) и его заместитель полковник Е. Райан. Их аргументы в пользу того, что Великобритания остается на Рейне, были таковы: 1) это будет способствовать сохранению хороших отношений с Францией, вывод войск будет означать отказ от нейтралитета и принятие стороны Германии против Франции; 2) британские войска на Рейне являются преградой для французской политики по созданию автономной Рейнской республики и средством давления и контроля за общей политикой Франции; 3) они служат гарантией защиты британских торговых интересов . Переплетение элементов сотрудничества и нежелание разрывать отношения с Францией с одновременное осознанием конкуренции двух государств проявляется в этих мыслях достаточно хорошо.

Более того, как бы неодобрительно Великобритания не относилась к французским действиям в Руре, полное поражение Франции было также не допустимо и могло повлечь за собой не менее опасные последствия, чем создание автономной Рейнской республики и внутренний коллапс Германии. Как писал Килмарнок, «самый важный фактор, с моей точки зрения, заключается в том, что нельзя позволить французам потерпеть поражение. Многое зависит от нашего отношения и вопрос, который я задаю себе, таков: как бы мы не порицали французские действия, можем ли мы позволить, чтобы оно потерпело поражение. Если, как я предчувствую, борьба будет долгой и горькой, придет время, когда нам придется решать, каким будет положение, если немцы победят. Последний выстрел союзников прозвучит и не произведет никаких результатов. Никакого другого реального средства давления не останется и Германия сможет фактически отказаться от дальнейшего выполнения договора» . Характерно, что аналогичные суждения высказывались в феврале 1923 г. и в Вашингтоне; схожей позиции придерживался позднее и Ч. Дауэс, считавший, что Рурский кризис дал понять Германии неизбежность выполнения ряда ключевых постановлений Версальского договора, что сделало возможным в дальнейшем разработку репарационного плана, названного его именем .

Аналогичная коллизия между соперничеством и сотрудничеством наблюдалась и с французской стороны. Несмотря на то, что в Лондоне Пуанкаре часто представлялся «упертым» политиком, готовым реализовывать свои цели, несмотря ни на какие преграды, исследователи хорошо продемонстрировали, что он был не готов идти на окончательный разрыв с Великобританией (путем активного введения особой рейнской марки или ярой поддержки сепаратистского движения). Более того, значительная часть его политики в Руре была нацелена именно на приобретение более выигрышной позиции для последующего дипломатического «торга» с Великобританией и США по вопросам репараций и безопасности . По ключевому вопросу – уберечь Великобританию и Францию от полного разрыва, что осмыслялось в терминах сохранения и поддержания Антанты – Пуанкаре скорее сходился, нежели вступал в конфликт с ключевыми политиками в Лондоне . Другое дело, что французский премьер-министр не исключал возможности использовать полученные Францией преимущества в Руре (контракты МИКЮМ по поставкам угля и кокса во Францию) и сам ход событий в Рейнской области, который, как казалось, мог привести к той или иной форме ее обособления от остальной Германии, в собственных интересах . Иными словами, хотя две линии его политики – недопущение разрыва с Великобританией, использование французских преимуществ для достижения собственных целей в вопросах репараций и безопасности – вступали в конфликт друг с другом, Пуанкаре так и не сделал выбор в пользу одной из них и пытался совмещать их вплоть до своей отставки весной 1924 г.

Более того переплетение соперничества и сотрудничества в англо-французских отношениях затрагивало не только Рурский кризис как таковой, но и его взаимосвязь с проходившей параллельно Лозаннской конференцией. Как отмечал Керзон, «французы сделают все возможное, чтобы успокоить их [турок], зная, что франко-британский конфликт на Востоке будет означать исчезновение последних остатков нашего терпения в Руре» .

Парадоксальное единство сотрудничества и соперничества в отношениях Великобритании и Франции в 1923 г. имело своим отражением переплетение домыслов и правоты в оценках друг друга политическим руководством двух стран. Было далеко не просто понять, где заканчивалось одно и начиналось другое. С одной стороны, британские политики, акцентировавшие военную мощь Франции, недооценивали слабости оснований, на которых она держалась. Сила французской армии на Рейне, которая достигла в марте-апреле 1923 г. 135-163 тыс. человек , серьезно подтачивалась военными (закон о 1,5 годичной службе от 1 апреля 1923 г.), финансово-экономическими (ослабление франка), социально-психологическими (нарастание пацифизма и настроений против французской акции в Руре) факторами и имела краткосрочный характер. Однако, с другой стороны, казалось бы, фантастические идеи о возможности франко-советского сближения в 1923 г. оказывается, имели под собой частичные основания. Никто иной как директор политического управления Кэ д’Орсэ Э. Перетти де ла Рокка говорил в январе 1923 г. о необходимости «снова прибегнуть к политике антанты с Россией как можно раньше». Он подчеркивал: «Нам нужен источник поддержки в Европе, который только Россия с ее территорией может предоставить нам. У нас нет с ней конфликта интересов». Аналогичные идеи высказывались и ранее, во время встречи Эррио и Э. Даладье с заместителем наркома иностранных дел Л.М. Караханом в сентябре-октябре 1922 г. в Москве . Хотя идеи Перетти де ла Рокка не получили поддержки в 1923 г. само их наличие показательно и демонстрирует сложное переплетение домыслов и правоты в британских оценках французской политики во время Рурского кризиса.

Несмотря на все заявление о «благожелательном нейтралитете» Рурский кризис обозначил завершение англо-французской Антанты в Европе. Ключевой критерий в данном случае – процесс выработки политических решений каждым из правительств. Уже в январе 1923 г. встал вопрос о транспортировке французских войск в Рур через Кельнскую оккупационную зону, находившуюся под контролем британских войск. Через нее проходило три основные железнодорожные линии: две через Кельн на Нойс и Дюссельдорф, одна (в западной части зоны) – между Дюреном и Гревенбройхом . В преддверии ввода войск в Рур генерал А. Годли, командующий британскими силами на Рейне, выступал за то, чтобы не чинить препятствий для прохода французских войск, общее количество которых оценивалось британским послом Р. Крю-Милнсом (маркиз Крю) в одну кавалерийскую дивизию и три-четыре пехотных батальона . С увеличением французских потребностей в середине февраля вопрос о режиме пропуска войск через британскую зону вновь подвергся рассмотрению.

11 февраля в разговоре с Крю Пуанкаре заявил о своем желании отправить генерала Ж. Пайо, заведовавшего вопросами коммуникаций в Рейнской области и Руре, в Лондон для переговоров . К нему присоединился министр общественных работ, портов и торгового флота И. Лё Троке. Во время переговоров в Лондоне французские представители требовали свободного использования железных дорог в Кельнской зоне. Британские представители, не желая косвенно участвовать в оккупации Рура, отказывались и предлагали изменить границы Кельнской зоны дабы передать французам линию Дюрен-Гревенбройх. Но за всем этим скрывался ключевой факт. На заседании кабинета министров 15 февраля было принято следующее решение: Д’Абернон должен сообщить германскому правительству о том, что Великобритания отвергла первоначальные французские требования и предлагает разрешить им проводить через британскую зону количество поездов, аналогичное тем, что проходило до 11 января 1923 г. (ввод франко-бельгийских войск в Рур). И далее следовало самое интересное: «Необходимо дождаться германского ответа до сообщения французской делегации или правительству о принятии их предложения…» . Хотя затем говорилось о том, что, если германского ответа не поступит, французская просьба, видимо, будет все же удовлетворена, этот эпизод представляется крайне важным. Он отражает логику британской политики «благожелательного нейтралитета» во время Рурского кризиса, которая базировалась на учете позиции Германии и отказе от практики предварительного формулирования совместных англо-французских решений и последующего их сообщения германским представителям. И хотя подобный нейтралитет был более благожелателен по отношению к французам, сама суть данной политики явно противоречила логике Антанты. Именно поэтому в данной работе начало Рурского кризиса считается концом существования Антанты в Европе.

Пуанкаре называл Рурский кризис «настоящей войной» . И хотя эта фраза была использована, скорее всего, для красочности описания, она достаточно точна, не случайно и С. Маркс называет его «последней битвой Первой мировой» . Как показал Х. Гойманс окончание войны возможно при образовании т.н. «пространства для торга» (bargaining space), появляющегося при изменении целей одной из воюющих сторон . Такое «пространство» стало образовываться осенью 1923 г. – в период начала дипломатического урегулирования кризиса.

Ключевое значение периода от 26 сентября (заявление Штреземана об отказе от «пассивного сопротивления» в Руре) до 30 ноября (согласие французского правительства на участие в комитете экспертов во главе с Дауэсом для выработки решения репарационного вопроса) признается большинством исследователей. Чаще всего он изучается в рамках идеи о «перегруппировке сил»: ослабления Франции, постепенного процесса восстановления равноправного положения Германии, решающей роли англо-американского вмешательства в кризис и его урегулирование . Хотя понятие «перегруппировки сил» можно анализировать в рамках той или иной интерпретации «баланса сил» («равновесия мощи») более продуктивным в данном случае представляется использование идеи П. Шредера о т.н. «политическом равновесии» . Оно не равнозначно, но связано с традиционным понятием «баланса сил». «Политическое равновесие» включает в себя не только фактор мощи, но и более широкий политический, социальный и моральный контекст. «Стабильное политическое равновесие таково, что все основные государства по разумным причинам чувствует себя в безопасности в отношении того, что их существование, статус, основные права не находятся под угрозой» . Хотя Шредер основывался, главным образом, на материале истории международных отношений первой половины XIX в., его идеи нашли применение и в отношении 1920-х гг. П. О’Корс, основываясь на идеях «политического равновесия» предложил термин «легитимное равновесие», понимаемое как «баланс прав, безопасности, взаимного удовлетворения интересов и обязанностей в рамках международной системы – баланс, рассматривающийся как легитимный и в основе своей справедливый не только политическими деятелями, принимающими решения, но и теми, от чьей поддержки зависит проведение их политики» .

Использование концепции «политического равновесия» помогает понять, что формирование «пространства для торга» осенью 1923 г. стало не только следствием ослабления ресурсов Франции. Ее политика по давлению на Германию в начале 1920-х гг. базировалась не только на факторе военного превосходства, но и на наличии признававшихся в той или иной степени легитимными средств проведения этой политики. Рурский кризис стал последним шансом для Франции использовать как фактор своего кратковременного военного превосходства, так и фактор политических возможностей, «имплантированных» в самом Версальском порядке. Неслучайно, что уже с марта в британском кабинете министров пошли разговоры о незаконности введения франко-бельгийских войск в Рур. Консультация c юридическими советниками правительства (Law Officers) лишь убедила многих британских политиков в этой мысли . К осени 1923 г. Пуанкаре, несмотря на то, что в сентябре он мог праздновать французскую победу в Руре, использовал практически все свои козыри, у него в руках фактически осталась лишь опасная карта рейнского сепаратизма. Как отмечает Маркс, «несмотря на свою осторожность Пуанкаре имел четкое представление о ключевых задачах. Он знал, что ввод войск в Рур был последним триумфом для Франции и она должна выиграть эту карту или постоянно продолжать постоянно проигрывать свою более многочисленному и потенциально более сильному противнику» . Таким образом, совокупное ослабление того, что можно назвать политическими возможностями Франции (фактор мощи + легитимность средств ее применения) стало наряду с признанием Германией своего поражения в Руре ключевыми факторами появления «пространства для торга» осенью 1923 г.

Все вышесказанное позволяет лучше понять факт отсутствия Антанты в период Рурского кризиса. Условием существования такой особой формы политических отношений между государствами как Антанта является наличие своего рода «пула» общих интересов, взаимной заинтересованности в решении определенных вопросов и задач. В начале 1920-х гг. в Европе, несмотря на все флуктуации, такой «пул» в англо-французских отношениях существовал. Однако Рурский кризис обозначил резкую трансформацию ситуации: Франция стремилась изменить саму конфигурацию этого «пула», серьезно увеличив собственные преимущества для последующего ведения переговоров с Великобританией. Во время Рурского кризиса старая конфигурация исчезла, а новой еще не образовалось, в связи с чем Антанта лишилась базы собственного существования, что было хорошо продемонстрировано неудачей попыток согласовать общую англо-французскую позицию по вопросам репараций летом 1923 г.

Важно отметить и другое. Рурский кризис действительно в немалой степени был похож на «войну» (а точнее на локальный конфликт). Антанта (в строгом смысле слова) не была инструментом войны, она могла служить – и в начале 1920-х гг. служила – средством практической реализации постановлений мирных договоров, иными словами средством послевоенного урегулирования. В условиях войны перед Антантой вставала извечная дилемма, связанная с самой сущностью данного феномена: либо трансформироваться в союз, либо в нейтралитет. Великобритания уже в январе 1923 г. избрала второй курс, Пуанкаре же в течение кризиса фактически требовал от нее если не союза, то явного занятия стороны Франции и Бельгии для осуществления давления на Германию .

Таким образом, период начала дипломатического урегулирования Рурского кризиса осенью 1923 г. положил начало формированию новой конфигурации «политического равновесия» в Европе. Он серьезнейшим образом трансформировал и комплекс англо-французских отношений: набор, соотношение и специфика связей между факторами сотрудничества и соперничества были изменены в своих важных компонентах.

При анализе Антанты на уровне межгосударственных отношений в 1919-1923 гг. можно констатировать, что она пережила следующую эволюцию:

а) как военный союз Антанта перестала существовать в 1919-1920 гг.;

б) как форма предварительного согласования позиций Великобритании и Франции в целях выработки совместных решений Антанта существовала «от кризиса от кризиса». Так, к примеру, единоличное решение о вводе французских войск во Франкфурт и Дармштадт в апреле 1920 г. явно противоречило логике Антанты. Мелкие «инфаркты» Антанты сменились однако более серьезной «остановкой ее сердца» в Европе в начале Рурского кризиса в январе 1923 г., на Ближнем Востоке – в период подписания Францией Анкарского договора октября 1921 г. Попытки возродить Антанту предпринимались и после данных событий и казались подчас успешными (согласование англо-французских позиций в ноябре 1922 г. перед началом Лозаннской конференции, стремление выработать совместный ответ на германские ноты в мае-июне 1923 г. и др.). Однако, как представляется, их значение по сравнению с указанными выше рубежными событиями было меньшим.

Результатами эволюции Антанты стала ее трансформация в политику нейтралитета одного из партнеров: в Европе – в «благожелательный нейтралитет» Великобритании в период Рурского кризиса; на Ближнем Востоке – в чем-то схожую политику Франции в период Чанакского кризиса. Иными словами, Антанта прошла через основные стадии эволюции, обусловленные самой спецификой этого феномена, являвшегося переходным этапом во взаимоотношениях Великобритании и Франции от союза к нейтралитету.