Дэниэл Бурстпин (Daniel Boorstin) (1914-2004)

Одним из существенных факторов здесь, по-видимому, стало то, что тексты Д. Бурстина (а также Л Харца и Р. Хофстедтера), их построение и внутренняя организация, совсем не соответствовали представлениям отечественной читающей публики о том, как должна писаться история. На первый взгляд в них вроде бы угадывалась некая живость, которой так не хватало советской историографии, но при более пристальном рассмотрении выяснялось, что в сочинениях американцев мало последовательности и логики, они переска-кивают с сюжета на сюжет, пытаются несметно шутить, а в итоге не дают сокровенного, запретного, настоящего знания той Истории с большой буквы, которую так надеялись найти в их книгах рос-сийские читатели. Вряд ли следует винить американских историков в том, что они не очень понравились широкой российской публике. Все трое, и Бурстин в первую очередь, были людьми своей эпохи, написали главные труды в совершенно особых социально-политических и историографических обстоятельствах. Они конечно не рассчитывали, что через несколько десятков лет им придется представлять всю американскую историческую науку перед лицом бывшего идеологического противника.

Если Р. Хофстедтера считают основателем «школы консенсуса» (он определил ее базовые установки в книге 1948 г. «Американская политическая традиция и ее творцы», хотя затем отмежевался от собственного изобретения), то Д. Бурстин был ее наиболее явным и последовательным представителем. В одной из своих первых книг «Дух американской политики», опубликованной в 1953 г., он сформулировал несколько базовых тезисов, которые впоследствии настойчиво отстаивал и повторял.

Согласно Бурстину, американская цивилизация абсолютно уникальна в своем неприятии абстрактных догм и теорий. Особые условия ее развития обеспечивали обитателей Северной Америки необходимым теоретическим арсеналом через довольно загадочную процедуру «данности» (givenness), которая позволила американцам получать мировоззрение не через многовековую схоластическо- идеологическую традицию, как это происходило в Европе, а прямо на месте, «здесь и сейчас», в момент возникновения проблем, требующих немедленного разрешения (а таковых у обитателей неосвоенных земель всегда было в достатке). Американцам просто некогда было ворошить старые фолианты европейских идеологий, проще и эффективней было предложить свои жизненные принципы, может быть, не такие утонченные, но зато работающие и соответствующие окружающей реальности.

Отсутствие догм оказало крайне благотворное воздействие на политическое развитие США. Ведь именно из-за идеологической «упертости» в Европе начинались ожесточенные конфликты и вой-ны.

В томах трилогии «Американцы» — «Колониальный опыт» (1958), «Национальный опыт» (1965), «Демократический опыт» (1973) —Бурстин представил крайне оптимистическое, позитивное видение американской истории, мало касаясь противоречий (даже Гражданскую войну ему удалось как-то незаметно обойти), вместо этого из главы в главу он предлагал читателям почти восторжен-ные рассказы о смекалке, практичности, трудолюбии, новаторстве амершсанцев, сопровождая изложение многочисленными примерами, упоминанием известных и малоизвестных деятелей (что стоило научным комментаторам русскоязычного издания многих седых волос). В книгах Бурстина нельзя обнаружить и подобия классического политического нарратива, история для него — последовательное рассмотрение чем-то примечательных социальных институтов и движений, выдающихся проектов, организованных простыми американцами, сумевшими раньше других увидеть в них коммерческую или политическую перспективу.

Бурстин прожил долгую жизнь, помимо классических трудов «консенсусного» направления он написал несколько книг об ученых, артистах и философах, и не только американских («Первооткрыватели» (1983), «Творцы» (1992), «Искатели» (1998)), в течение 25 лет преподавал в Чикагском университете (1944-1969), затем возглавлял Смитсониевский Национальный музей истории и технологии (1969-1973), работал директором библиотеки Конгресса (1975-1987). Бурстина много и справедливо критиковали, например за его очевидную неспособность применить «теорию консенсуса» для объяснения студенческих беспорядков и движения за реформы 1960-х годов.

Биографы говорят, что внимание к поиску специфических особенностей американской цивилизации, которое проходит красной нитью через все творчество Бурстина, можно объяснить «европейской перспективой», которая всегда незримо присутствовала в его сознании. Его дед был евреем-эмигрантом из Российской империи, сам он ключевые для становления мировоззрения годы провел на юридическом факультете Оксфордского университета. Такой взгляд на Америку становится в современной России все более популярным, и, возможно, следующее поколение российских читаг телей найдет в трудах Бурстина больше полезного для себя, чем это удалось сделать поколению 1990-х.