Буддийские сутры

Публикуемые ниже тексты взяты из палийского буддийского канона школы тхеравадинов, из второго раздела — «Сутта-питаки» («Короба сутр») Зафиксированный письменно, как считает традиция, лишь в первом веке до н.

Знаменательно, что начало порчи идеального общества связывается в сутре не с чьей-либо злой волей, а с недостаточным знанием при наилучших намерениях. Объективная причина начавшегося упадка усматривается авторами в имущественном расслоении.

Общество деградирует в 12 этапов, равно как и возвращение к достойной жизни совершается через такое же их число. Это число (12) максимальну осмыслявшихся понятийно авторами буддийских текстов: так, 12 звеньев имеет формула «причинно-связанного возникновения»; в календарном осмыслении 12 этапов порчи общества — это как бы 12 месяцев непрерывно ухудшающегося года в эпоху, когда мир «сворачивается», идет к гибели. За ними следует эпоха «разворачивающегося» мира. Она завершается пришествием очередного Будды Смысл соотношения обрамления с основным повествованием сугры таков, мир кругообразно меняется то к худшему, то к лучшему, не дело монахов обращать на это внимание. Им следует упражняться, и они смогут выйти за пределы циклических изменений.

Сутра «Паяси» (XXIII) связывается с эпохой после смерти Будды.

гробного существования. Его собеседник, прославленный своим остроумием, ограничивается опровержением через перетолковывание аргументов оппонента: не отрицая фактов, на которых основываются доводы, он предлагает сравнение, позволяющее нейтрализовать убедительную силу их. Поскольку аргументы Паяси оказываются все нейтрализованы, а его исходное мнение не согласовывалось с общепринятым, ему приходится признать свое поражение. Обращает на себя внимание виртуозность полемики и одновременно полная ее недоказательность: мы сталкиваемся здесь с

чем-то вроде художественного использования логики.

Бесконечные повторы, которыми отличается стиль сутр, имеют суггестивное назначение.

Перевод выполнен по: The Dlgha— Nikaya/Ed. by T. W. Rhys Davids and J. Carpenter. L. 1890—1911. V. 1—3. Русские переводы палийских буддийских текстов содержатся в книгах: Дхаммапада. М., 1960;

Пратимокша-сутра. Буддийский служебник. Спб., 1869; Джатаки. М., 1979; Хрестоматия по истории древнего Востока. М., 1982. Т. II. Литература по буддизму: Ольденберг Г. Будда. Его жизнь, учение и община. М., 1905; Минаев И. П. Буддизм. Исследования и материалы. Спб., 1887, Т. 1.

ЛЬВИНЫЙ РЫК МЙРОДЕРЖЦА (ЧАККАВАТТИСИХАНАДАСУТГА)

Так я слышал:

Однажды Блаженный пребывал в стране магад- хов, в Матуле. И там Блаженный окликнул монахов: «Монахи!» «Да, почтенный?» — отозвались монахи на слова Блаженного. Блаженный сказал: «Монахи! Пребудьте светочами сами себе, прибежищем сами себе, не надо иного прибежища. Пусть пребудет светочем вашим дхарма , прибежищем вашим дхарма, не надо иного прибежища. И как же, о монахи, пребудет монах сам себе светочем, сам себе прибежищем, не ища иного прибежища? Как пребудет дхарма ему светочем, дхарма ему прибежищем, без иного прибежища? — Вот монахи: непрестанно следит монах за телом—бдительно, сознательно, памятливо, оставив мирские жадность и унынье; непрестанно следит за ощущениями — бдитель-но, сознательно, памятливо, оставив мирские жадность и унынье; непрестанно следит за мыслью — бдительно, сознательно, памятливо, оставив мирские жадность и унынье; непрестанно следит за дхармами — бдительно, сознательно, памятливо, оставив мирские жадность и унынье.

Поля, монахи, не покидайте, своих наследных пределов. Кто поля, монахи, не покидает, своих наследных пределов, к тому Маре не подступиться, за того Маре не зацепиться. Лишь благодаря обретению благих дхарм, о монахи, возрастают заслуги.

Некогда, о монахи, жил царь-миродержец по имени Далханеми — преданный дхарме, царь во дхарме, четыре края земли подчинивший, устойчивости в стране добившийся, семи сокровищ обладатель. Вот какие у него были семь сокровищ: колесо-сокровище, слон-

сокровище, самоцвет-сокровище, жена-сокровище, домо- владыка-сокровище, советник-сокровище . И больше тысячи было у него сыновей, витязей могучего сложения, сокрушителей вражьей силы. Он эту землю вплоть до океана не насилием, не оружием — дхармой завоевал и жил спокойно.

И вот, о монахи, призывает спустя много лет, много сотен лет, много тысяч лет царь Далханеми некоего слугу к себе: «Если ты, слуга, увидишь когда-нибудь, что дивное колесо покачнулось, с места стронулось, извести меня о том, пожалуйста». «Да, владыка», — так отвечал, о монахи, царю Далханеми тот слуга.

И увидел, о монахи, тот слуга спустя много лет, много сотен лет, много тысяч лет, что дивное колесо покачнулось, с места стронулось. Увидав это, пришел он туда, где был царь Далханеми, и, придя к парю Далханеми, сказал ему: «Благоволи узнать, владыка: твое дивное колесо-сокровище покачнулось, с места стронулось». И вот, о монахи, велел царь Далханеми призвать к себе своего старшего сына-царевича и сказал: «Говорят, дорогой мой царевич, что мое дивное колесо-сокровище покачнулось, с места стронулось. И слыхал я, что недолго жить остается тому царю-ми- родержцу, чье дивное колесо-сокровище покачнулось, с места стронулось. Что ж, человеческими утехами я утешился, пора небесных утех искать. Так что ты, дорогой царевич, этою землею вплоть до самого океана озаботься.

И вот, о монахи, царь Далханеми наставил хорошенько своего старшего сына-царевича, как править, обрил голову и бороду, надел желтые одежды и ушел из дому в бездомность. А на седьмой день после того, как ушел в отшельники царственный мудрец, дивное колесо-сокровище исчезло, о монахи.

И тогда, о монахи, пришел некий слуга туда, где был царь-кшатрий, на царствие помазанный, и, придя к царю-кшатрию, на царствие помазанному, сказал ему: «Благоволи узнать, владыка: исчезло дивное колесо-сокровище».

И тогда, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, узнав, что исчезло дивное колесо-сокровище, опечалился и печаль почувствовал. Он пришел туда, где был царственный мудрец, и, придя, сказал царственному мудрецу: «Благоволи узнать, владыка: исчезло дивное колесо-сокровище». На это, о монахи, царственный мудрец сказал царю-кшатрию, на царствие помазанному: «Не печалься, не чувствуй печали, дорогой, оттого что дивное колесо-сокровище исчезло. Дивное колесо-сокровище, дорогой — не отчее тебе, не наследное. Ну же, дорогой, держись по-арийски того, чего держится миродержец. И сбудется так, что если станешь ты по-арийски держаться того, чего держится миродержец, то на пятнадцатый день месяца, в праздник упосатхи , когда ты омоешь голову и, соблюдая упосатху, поднимешься на крышу дворца, появится дивное колесо-сокровище о тысяче спиц, об ободе, о ступице, во всех частях совершенное». — «Но как же, владыка, держаться мне по-арийски того, чего держится миродержец?» — «А ты, дорогой, стой на дхарме, признавай дхарму, чти дхарму, почитай дхарму, возвеличивай дхарму, уважай дхарму; дхарма пусть будет тебе знаменем, дхарма — стягом, дхарма — господином; устрой по дхарме защиту, охрану и оборону своих людей, военной силы, кшатриев, князей , брахманов и домовладык, горожан и селян, шраманов и брахманов, зверей и птиц . И пусть, дорогой, в твоем царстве начинаний, противных дхарме, не будет.

А если будут, дорогой, в твоем царстве неимущие, помогай им имуществом.

И вот, о монахи, поднялся царь-кшатрий, на царствие помазанный, с сиденья, обнажил плечо, взял в левую руку золотой кувшин, а правою рукою окропил колесо-сокровище: «Покатись, почтенное колесо-сокровище! Неси победу, почтенное колесо-сокровище!»

И вот, о монахи, покатилось это дивное колесо-сокровище на восток, а за ним — царь-миродержец со своим четырехчастным войском. А в той местности, о монахи, где остановилось колесо-сокровище, там и царь- миродержец поселился со своим четырехчастным войском. Цари же соперники, что были в восточной стороне, пришли, о монахи, к царю-миродержцу и сказали: «Привет тебе, государь; добро пожаловать, государь; это твое, государь; правь, государь».

И вот, о монахи, то колесо-сокровище погрузилось в восточный океан, вынырнуло и покатилось на юг... и цари-соперники, что были в южной... западной... северной стороне, стали, о монахи, князьями царя-миродержца.

И вот, о монахи, то колесо-сокровище принесло царю победу над всей землей вплоть до океана, вернулось в столицу и остановилось у врат дворца царя-миродержца, напротив палаты суда, будто прибитое, озаряя дворец царя-миродержца своим сиянием.

И второй царь-миродержец, о монахи... и третий...

и четвертый... и пятый... и шестой... и седьмой царь-ми- родержец, о монахи, призвал спустя много лет, много сотен лет, много тысяч лет некоего слугу к себе: «Если ты, слуга, увидишь когда-нибудь, что мое дивное колесо-сокровище покачнулось, с места стронулось, извести меня о том, пожалуйста». «Да, владыка», — так отвечал, о монахи, царю-миродержцу тот слуга.

И увидел тот слуга, о монахи, спустя много лет, много сотен лет, много тысяч лет, что дивное колесо покачнулось, с места стронулось. Увидав это, он пришел туда, где был царь-миродержец, и, придя к царю- миродержцу, сказал: «Благоволи узнать, владыка: твое дивное колесо-сокровище покачнулось, с места стронулось». И вот, о монахи, велел царь-миродержец призвать к себе старшего сына-царевича и сказал ему: «Говорят, дорогой мой царевич, что мое дивное колесо- сокровище покачнулось, с места стронулось. И слыхал я, что недолго жить остается тому царю-миродержцу, чье дивное колесо-сокровище покачнулось, с места стронулось. Что же, человеческими утехами я утешился, пора небесных утех искать. Так что ты, дорогой мой царевич, этою землею вплоть до самого океана озаботься. А я голову и бороду обрею, желтые одежды надену, из дому в бездомность уйду».

И вот, о монахи, царь-миродержец наставил хорошенько своего старшего сына-царевича, как править, обрил голову и бороду, надел желтые одежды и ушел из дому в бездомность. А на седьмой день после того, как ушел в отшельники царственный мудрец, дивное колесо-сокровище исчезло, о монахи.

И тогда, о монахи, пришел некий человек туда, где был царь-кшатрий, на царствие помазанный, и, придя к царю-кшатрию, на царствие помазанному, сказал ему: «Благоволи узнать, владыка: исчезло дивное колесо-сокровище». И тогда, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, узнав, что исчезло дивное колесо-сокровище, опечалился и печаль почувствовал. Но он не пошел к царственному мудрецу спросить о том, чего же должен держаться по-арийски царь-миродержец. Он стал править страной по своему разумению. И у него, правившего страной по своему разумению, ни сначала и ни потом не была страна так чиста, как у былых царей, державшихся того, чего держится ми- родержец.

И вот, о монахи, доверенные даря, члены совета, счетоводы-сановники, охранники-стражники, знатоки мантр, ими живущие , собрались, пришли к царю- кшатрию, на царствие помазанному, и сказали: «Владыка! У тебя, правящего по своему разумению, ни сначала не была, ни потом не стала страна так чиста, как у былых царей, державшихся того, чего держится миродержец. Но ведь есть в твоем царстве, о владыка, доверенные царя, члены совета, счетоводы-сановники, охранники-стражники, знатоки мантр, ими живущие,— и мы сами, да и иные, — и мы помним, чего надо по- арийски держаться царю-миродержцу. Спросил бы ты нас, владыка, чего надо по-арийски держаться царю- миродержцу. Мы тебе тогда объясним, чего царю-миродержцу по-арийски надо держаться».

И вот, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, велел созвать царских доверенных, членов совета, счетоводов-сановников, охранников-стражников, знатоков мантр, ими живущих, и спросил у них, чего по-арийски надо держаться царю-миродержцу. Они ему объяснили, чего царю-миродержцу по-арийски надо держаться. Послушав их, хотя и устроил он по дхарме защиту, охрану и оборону, но неимущим имуществом не помог. А раз не стало помощи неимущим имуществом, то преумножилась бедность. Как преумножилась бедность, некий человек не данное ему чужое взял, как говорят, «украл». Его схватили, схвативши, к царю- кшатрию, на царствие помазанному, привели: «Вот,

владыка, человек, который чужое, ему не данное, взял, как говорят, «украл» . На это, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, спросил того человека: «Что же, неужто правда, что ты, человек, чужое, не данное, взял, как говорят, «украл?» — «Правда, владыка».— «Как же это?» — «Жить не на что, владыка».

И тут, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, помог этому человеку имуществом: «На это

имущество, человек, ты и сам живи, и отца с матерью содержи, и жену с детьми содержи, и дела свои веди, и шраманам с брахманами возвышенную дакшину уделяй — небесную, благоплодную, на небеса влекущую». «Да, владыка», — отвечал тот человек царю-кшатрию, на царствие помазанному.

И другой человек, о монахи, не данное ему взял, как говорят, «украл». Его схватили, схвативши, к царю-кшатрию, на царствие помазанному, привели: «Вот, владыка, человек, который чужое, ему не данное взял, как говорят, «украл». На это, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, спросил того человека: «Что же, неужто правда, что ты, человек, чужое, не данное взял, как говорят, «украл»?» — «Правда, владыка».— «Как же это?» — «Жить не на что, владыка».

И тут, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, помог этому человеку имуществом: «На это имущество, человек, ты и сам живи, и отца с матерью содержи, и жену с детьми содержи, и дела свои веди, и шраманам с брахманами возвышенную дакшину уделяй— небесную, благоплодную, на небеса влекущую». «Да, владыка», — отвечал человек царю-кшатрию, на царствие помазанному.

И прослышали люди, о монахи: «Говорят, что если кто чужое, не данное, берет, как говорят, «крадет», тем царь помогает имуществом». И им подумалось: «Ну-ка и мы чужое, не данное, возьмем, как говорят, «украдем».

И вот, о монахи, некий человек не данное ему, чужое взял, как говорят, «украл». Его схватили, схвативши, к царю-кшатрию, на царствие помазанному, привели: «Вот, владыка, человек, который чужое, ему не данное, взял, как говорят, «украл». На это, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, спросил того человека: «Что же, неужто правда, что ты, человек, чужое, не данное, взял, как говорят, «украл?» — «Правда, владыка». — «Как же это?» — «Жить не на что, владыка».

И тут, о монахи, царю-кшатрию, на царствие помазанному, подумалось: «Если я каждому, кто чужое, не данное, берет, что называется, «крадет», имуществом помогать буду, то взятие чужого только разрастется. Что, если я этого человека карательски покараю, с корнем изведу, голову ему срублю?»

И вот, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, приказал слугам: «Ну-ка, свяжите этому человеку руки за спиною прочной веревкой, тугим узлом, обрейте его наголо, проведите его под резкие звуки барабана по всем улицам, всем перекресткам, выведите через южные ворота, к югу от города, карательски покарайте, с корнем изведите, голову ему срубите». «Да, владыка», — отвечали те слуги царю-кшатрию, на царствие помазанному. Связали они этому человеку руки за спиною прочной веревкой, тугим узлом, обрили его наголо, провели под резкие звуки барабана по всем улицам, всем перекресткам, вывели через южные ворота, к югу от города карательски покарали, с корнем извели, голову ему срубили.

И прослышали люди, о монахи: «Говорят, что если кто чужое, не данное, берет, как говорят, «крадет», тех царь карательски карает, с корнем изводит, голову тем рубит». И им подумалось: «Что, если и мы острыми мечами обзаведемся? А острыми мечами обзаведшись, мы тех, чье добро, нам не данное, будем брать, что называется, «красть», будем тех карательски карать, с корнем изводить, головы им рубить?» Обзавелись они острыми мечами. А острыми мечами обзаведшись, на деревни стали разбойно нападать, на торжки разбойно нападать, на города разбойно нападать, по большим дорогам грабить. И тех, чье добро, им не данное, они забирали, как говорят, «крали», тех они карательски карали, с корнем изводили, головы тем рубили.

Итак, о монахи, когда не стало неимущим помощи имуществом, то распространилась бедность; от распространенности бедности распространились кражи; от распространенности краж распространилось оружие; от распространенности смертоубийства у тех людей и жизненный век, и красота пошли на убыль. И у живших раньше по восемьдесят тысяч лет людей, чьи жизненный век и красота пошли на убыль, дети жить стали по сорок тысяч лет.

Среди людей, что жили теперь по сорок тысяч лет, о монахи, некий человек чужое, не данное, взял, как говорят, «украл». Его схватили, схвативши, к царю- кшатрию, на царствие помазанному, привели: «Вот, владыка, человек, который чужое, ему не данное, взял, как говорят, «украл». На это, о монахи, царь-кшатрий, на царствие помазанный, спросил того человека: «Что же, неужто правда, что ты, человек, чужое, не данное, взял, как говорят, «украл»? «Нет, государь», — сказал тот и заведомо солгал.

Итак, о монахи, когда не стало неимущим помощи имуществом... (повтор, как выше)... от распространенности смертоубийства распространилась заведомая ложь, а от распространения заведомой лжи у тех людей и жизненный век, и красота пошли на убыль. И у живших раньше по сорок тысяч лет людей, чьи жизненный век и красота пошли на убыль, дети стали жить по двадцать тысяч лет.

Среди людей, что жили теперь по двадцать тысяч лет, о монахи, некий человек чужое, не данное, взял, как говорят, «украл». А некий другой человек царя- кшатрия, на царствие помазанного, об этом известил: «Такой-то человек, о владыка, чужое, не данное, взял, как говорят, «украл», — и совершил он донос.

Итак, о монахи, когда не стало неимущим помощи имуществом... от распространенности заведомой лжи распространились доносы, а от распространенности доносов у тех людей и жизненный век, и красота пошли на убыль. И у живших раньше по двадцать тысяч лет людей, чьи жизненный век и красота пошли на убыль, дети стали жить по десять тысяч лет.

Среди людей, живших по десять тысяч лет, о монахи, некоторые были красивыми, а некоторые некрасивыми. И некрасивые люди, вожделея к красивым людям, вступили в связь с чужими женами.

Итак, о монахи, когда не стало неимущим помощи имуществом... распространились похотные проступки, а от распространенности похотных проступков у тех людей и жизненный век, и красота пошли на убыль. И у живших раньше по десять тысяч лет людей, чьи жиз- венный век и красота пошли на убыль, дети стали жить во пять тысяч лет.

Среди людей, живших по пять тысяч лет, о монахи, две дхармы распространились: грубые речи и пустословие. И от распространенности этих двух дхарм у тех людей и жизненный век, и красота пошли на убыль... и из их детей некоторые стали жить две с половиной ты-сячи лет, а некоторые — по две тысячи лет.

Среди людей, живших по две тысячи лет с половиною, о монахи, распространились жадность и враждебность. И от распространенности жадности и враждебности у тех людей и жизненный век, и красота пошли на убыль... и дети их стали жить по тысяче лет.

Среди людей, живших по тысяче лет, о монахи, распространились ложные воззрения. И от распространенности ложных воззрений у тех людей и жизненный век, и красота пошли на убыль. И у живших раньше по тысяче лет людей, чьи жизненный век и красота пошли на убыль... и дети стали жить по пятьсот лет.

Среди людей, живших по пятьсот лет, о монахи, три дхармы распространились: неправедная страсть, несоразмерная алчность, ложная дхарма . И от распространенности этих трех дхарм у тех людей и жизненный век, и красота пошли на убыль. И у живших раньше по пятьсот лет людей, чьи жизненный век и красота пошли на убыль, некоторые из детей стали жить по две с половиной сотни лет, а некоторые — по две сотни лет.

Среди людей, живших по две сотни лет, распространились вот какие дхармы: неуважение к матери, неуважение к отцу, неуважение к шраманам, неуважение к брахманам, непочтительность к старшим в роду.

Итак, о монахи, когда не стало неимущим помощи имуществом, то распространилась бедность: от распространенности бедности распространились кражи; от распространенности краж распространилось оружие; от распространенности смертоубийства распространилась заведомая ложь; от распространенности заведомой лжи распространились доносы; от распространенности доно-сов распространились похотные проступки; от распро-страненности похотных проступков распространились грубые речи и пустословие; от распространенности двух этих дхарм распространились жадность и враждебность; от распространенности жадности и враждебности распространились ложные воззрения; от распространен-ности ложных воззрений распространились три дхармы — неправедная страсть, несоразмерная алчность, ложная дхарма; от распространенности этих трех дхарм такие дхармы распространились: неуважение к матери, неуважение к отцу, неуважение к шраманам, неуважение к брахманам, непочтительность к старшим в роду; от распространенности этих дхарм у тех людей и жизненный век, и красота пошли на убыль. И у живших раньше по две с половиной сотни лет людей, чьи жизненный век и красота пошли на убыль, дети стали жить по сто лет.

Наступят времена, о монахи, когда у этих людей родятся дети, что будут жить по десять лет. У людей с жизненным веком в десять лет девиц пяти лет от роду уже замуж отдавать можно будет. *У живущих по десять лет людей, о монахи, пропадут такие нынешние приправы: топленое масло, сливочное масло, растительное масло, тростниковый сахар, соль. У живущих по десять лет людей, о монахи, лучшей едой будет кудру- са 1Э. Так же, как теперь, о монахи, лучшая еда — это рисовая каша с мясом, так у живущих по десять лет людей, о монахи, лучшей едой будет кудруса. У живущих по десять лет людей, о монахи, десять благих путей деяния исчезнут совершенно, а десять неблапих путей деяния пышно разовьются. У людей, живущих по десять лет, и слова-то «благо» не будет. Кому же тогда благо совершать? — У людей, живущих по десять лет, о монахи, тех, кто ни мать не уважает, ни отца не уважает, ни шраманов не уважает, ни брахманов не уважает, кто к старшим в роду непочтителен, тех и будут одобрять и хвалить. Так же, как теперь, о монахи, тех, кто мать уважает, отца уважает, шраманов уважает, брахманов уважает, к старшим в роду почтителен,— тех одобряют и хвалят, — вот точно так же, монахи, у людей, живущих по десять лет, тех, кто ни мать не уважает, ни отца не уважает, ни шраманов не уважает, ни брахманов не уважает, кто к старшим в роду непочти-телен,— тех и будут одобрять и хвалить.

Для людей, что будут жить по десять лет, о монахи, ни матери не будет, ни сестры матери, ни жены дяди по матери, ни супруги учителя, ни жены дяди по отцу — в свальном грехе народ погрязнет, как козлы и бараны, петухи и свиньи, псы и шакалы. У людей, что будут жить по десять лет, о монахи, друг на друга, друг против друга будет на уме лютая злоба, лютая свирепость, лютое ожесточение, лютые душегубные помыслы — и у матери к сыну, и у сына к матери, и у отца к сыну, и у сына к отцу, и у брата к брату, и у сестры к брату, и у брата к сестре будут на уме друг на друга, друг против друга лютая злоба, лютая ненависть, лютое ожесточение, лютые душегубные помыслы, словно у охотника, о монахи, когда видит он зверя.

Для людей, что будут жить по десять лет, о монахи, на семь дней настанет «пора мечей»: они друг в друге увидят зверей, в руках у них острые мечи окажутся, и с мыслями: «Вот зверь! Вот зверь!»—будут лишать друг друга жизни.

И вот, о монахи, некоторым из этих людей так подумается: «Что нам до всех, что всем до нас! Что, если мы в заросли травы или в заросли кустарника, или в заросли деревьев, или в речные протоки, или в расселины скал заберемся и поживем там, а есть будем лесные корешки и плоды». Заберутся они в заросли травы, заросли кустарника, заросли деревьев, речные протоки, расселины скал и проживут там семь дней, питаясь лес-ными корешками и плодами. А спустя семь дней выйдут они из своих зарослей травы, зарослей кустарника, зарослей деревьв, речных протоков, расселин скал, об-нимут друг друга и вместе вздохнут: «Хорошо, что ты жив, хорошо, что ты жив!»

И тут, о монахи, этим людям подумается: «Мы от приверженности к неблагим дхармам многих родичей растеряли. Что, если мы теперь станем совершать благие дела? Какие же благие дела? Воздержимся от смертоубийства и будем этой благой дхармы придерживаться». Воздержатся они от смертоубийства и станут этой благой дхармы придерживаться. И от приверженности к благим дхармам у них и жизненный век, и красота прибывать станут. И у живших раньше по десять лет людей, чьи жизненный век и красота станут прибывать, дети станут жить по двадцать лет.

И вот, о монахи, этим людям подумается: «У нас от приверженности к благим дхармам и жизненный век прибывает, и красота прибывает. Что если мы еще больше будем совершать благих дел? Воздержимся от взятия не данного, воздержимся от похотных проступ-

ков, воздержимся от лжи, воздержимся от доносов, воз-держимся от грубых речей, воздержимся от пустословия, оставим жадность, оставим враждебность, оставим ложные воззрения , оставим три дхармы — неправедную страсть, несоразмерную алчность, ложную дхарму; станем уважать матерей, уважать отцов, шраманов, брахманов, почитать старших в роду и будем этих благих дхарм придерживаться». И они станут уважать матерей, уважать отцов, шраманов, брахманов, почитать старших в роду и будут этих благих дхарм придерживаться.

И от приверженности к благим дхармам у них и жизненный век, и красота прибывать станут. И у живших раньше по двадцать лет людей, чьи жизненный век и красота станут прибывать, дети станут жить по сорок лет. У людей же, что будут жить по сорок лет, дети станут жить по восемьдесят лет. У людей, что будут жить по восемьдесят лет, дети станут жить по сто шестьдесят лет. У людей, что будут жить по сто шестьдесят лет, дети станут жить по триста двадцать лет. У людей, что будут жить по триста двадцать лет, дети станут жить по шестьсот сорок лет. У людей, что будут жить по шестьсот сорок лет, дети станут жить по две тысячи лет. У людей, что будут жить по две тысячи лет, дети стануть жить по четыре тысячи лет. У людей, что будут жить по четыре тысячи лет, дети станут жить по восемь тысяч лет. У людей, что будут жить по восемь тысяч лет, дети станут жить по двадцать тысяч лет. У людей, что будут жить по двадцать тысяч лет, дети- станут жить по сорок тысяч лет. У людей, что будут жить по сорок тысяч лет, дети станут жить по восемьдесят тысяч лет.

У людей с жизненным веком в восемьдесят тысяч лет, о монахи, девиц можно будет выдавать замуж пяти тысяч лет от роду. У людей с жизненным веком в во-семьдесят тысяч лет, о монахи, (только) три болезни останутся — желание, голодание и старость. При людях с жизненным веком в восемьдесят тысяч лет, о монахи, этот материк Джамбу станет богатым и процветаю-

щим; деревни, торжки и столицы будут так близко одна от другой, что даже петух пролететь сможет. При людях с жизненным веком в восемьдесят тысяч лет, о монахи, этот материк Джамбу, будто Незыбь , заполнен будет людьми, и уподобится зарослям бамбука или тростника. При людях с жизненным сроком в восемьдесят тысяч лет, о монахи, нынешний город Варанаси станет стольным городом, под названием Кетума- ти, и будет богатым, процветающим, многолюдным, полным народу, щедрым на милостыню. При людях с жизненным сроком в восемьдесят тысяч лет, о монахи, на этом материке Джамбу будет восемьдесят четыре тысячи городов во главе со стольным городом Кетумати.

При людях с жизненным сроком в восемьдесят тысяч лет, о монахи, в стольном городе Кетумати царь по имени Санкха появится — преданный дхарме, царь во дхарме, четыре края земли подчинивший, устойчивости в стране добившийся, семи сокровищ обладатель. Вот какие у него будут сокровища: колесо-сокровище, слон- сокровище, конь-сокровище, самоцвет-сокровище, жена- сокровище, домовладыка-сокровище, советник-сокровище. И больше тысячи будет у него сыновей, витязей могучего сложения, сокрушителей вражьей силы. Он эту землю вплоть до океана не насилием, не оружием — дхармой завоюет и заживет спокойно.

При людях с жизненным сроком в восемьдесят тысяч лет, о монахи, появится в мире Блаженный ш> имени Майтрея — святой, истинновсепросветленный, совершенный в ведении и поведении, пришедший во благе, знаток людей, непревосходимый, укротитель буйных мужей, учитель богов и людей. Просветленный, Блаженный—так же как я ныне в мире появился, — святой, истинновсепросветленный, совершенный в ведении и по-ведении, пришедший во благе, знаток людей, непревос-ходимый, укротитель буйных мужей, учитель богов и людей, Просветленный, Блаженный. Он этот мир людей с богами (низших небесных сфер), с богами (сфер) Мары и Брахмы , со шраманами и брахманами, с варо- дом, богами и людьми сам постигнет, воочию узрит и изъяснит, так же как я теперь этот мир людей с богами (низших небесных сфер), с богами (сфер) Мары и Брахмы, со шраманами и брахманами, с народом, богами и людьми сам постиг, воочию узрел и изъясняю. Он преподаст дхарму прекрасную в начале, прекрасную в середине, прекрасную в конце, благую по смыслу и выражению, полную и законченную, совершенно чистую, (ведущую) к брахманскому житию , — так же, как я теперь преподаю дхарму прекрасную в начале, прекрасную в середине, прекрасную в конце, благую по смыслу и выражению, полную и законченную, совершенно чистую, (ведущую) к брахманскому житию. Он поведет за сибою многотысячную общину монахов, так же как я теперь веду за собою многосотенную общину монахов.

А царь по имени Санкха, о монахи, на том месте, где некогда повелением царя Великого Панады был воздвигнут жертвенный дворец , вновь воздвигнет жертвенный дворец, поселится в нем и принесет дары, а затем откажется от него, совершит даяния шраманам и брахманам, убогим, странникам и просителям и под на-чалом Блаженного, святого, истинновсепросветленного Майтреи голову и бороду обреет, желтые одежды наденет, из дому в бездомность уйдет. И ставши отшельником, будет он один, наедине с собою, прилежен, ревностен. внимателен, и не замедлит достичь той цели, которой ради сыновья семей искренне уходят из дому в бездомность. Уже в этой жизни он лично постигнет, осуществит, добьется высшего завершения брахманского жития и заживет в нем.

Пребудьте, монахи, светочами сами себе, прибежищем сами себе, не надо иного прибежища. Пусть пребудет светочем вашим дхарма, прибежищем вашим дхарма, не надо иного прибежища. И как же, о монахи, пребудет монах сам себе светочем, сам себе прибежищем, без иного прибежища? Как пребудет ему дхарма светочем, дхарма ему прибежищем, без иного прибежища? Вот, монахи: непрестанно следит монах за телом — бдительно, сознательно, памятливо, оставив мирские жадность и уныние; непрестанно следит за ощущениями — бдительно, сознательно, памятливо, оставив мирские жадность и уныние; непрестанно следит за мыслью — бдительно, сознательно, памятливо, оставив мирские жадность и уныние; непрестанно следит за дхармами — бдительно, сознательно, памятливо, оставив мирские жадность и уныние. — Вот так, о монахи, пребудет монах сам себе светочем, сам себе прибежищем, без иного прибежища; так пребудет дхарма ему светочем, дхарма ему прибежищем, без иного прибежища.

Поля, монахи, не покидайте, своих наследных пределов. Если поля вы не покинете, своих наследных пределов, о монахи, то и жизненный век ваш будет прибывать, и красота ваша прибывать, и счастье ваше прибывать, и богатство ваше прибывать, и сила ваша прибывать.

А каков у монаха жизненный век? Развивает монах основу сверхобычных сил, главный движитель в коей — сосредоточение на стремлении к действию; развивает ос-нову сверхобычных сил, главный движитель в коей —¦ сосредоточение на старании; развивает основу сверх-обычных сил, главный движитель в коей — сосредоточе-ние на мысли; развивает основу сверхобычных сил, главный движитель в коей — сосредоточение на исследо-вании. И он благодаря освоению, благодаря умножению этих четырех основ сверхобычных сил сможет, если за-хочет, кальпу прожить или остаток кальпы. Вот что го-ворю я о жизненном веке монаха.

А какова у монаха красота? Если монах нравственен, о монахи, сдерживает себя согласно Уставным Началам, безупречен в поведении и поступках, в мельчайших вещах из числа предосудительных усматривает опасность, полностью блюдет правила поведения, — это и есть, монахи, красота для монаха.

А каково у монаха счастье? Когда, о монахи, монах отбрасывает утехи, отбрасывает неблагие дхармы и входит в сопровождаемую задумыванием и продумыванием, порожденную различением радостную и приятную первую стадию созерцания; (и далее, когда) он с угасанием задумывания и продумывания входит во внут-ренне проясненную, мысль воедино связующую, избав-ленную от задумывания и продумывания, порожденную сосредоточением, радостную и приятную вторую стадию созерцания; и входит далее в третью и четвертую стадии созерцания , то это и есть, о монахи, счастье для монаха.

А каково у монаха богатство? — Вот, монахи, пронзает монах мыслью, сопровождаемою добротой, одну сторону света, потом другую, потом третью, потом чет-вертую. И вниз, и вверх, и вбок — во всех направлениях, во всех отношениях весь мир пронзает он мыслью, сопровождаемою добротой — великою, возвышенною, безмерною, чуждою распрям и враждебности и пребывает в (этой мысли)- Также мыслью, сопровождаемою состраданием, сопровождаемою сорадованием, со-провождаемою равным ко всем отношением. Это и есть, о монахи, богатство монаха.

А какова у монаха сила? Вот, о монахи, иссякает у монаха тяга (к миру), и он лично постигает и осуществляет чуждое тяге (к миру) освобождение мысли и освобождение мудрости, и пребывает в нем. Это и есть, о монахи, сила монаха.

Не усматриваю я, о монахи, ни одной силы, что была бы столь трудноодолима, как сила Мары. Лишь благодаря обретению благих дхарм, о монахи, возрастают заслуги».

Так сказал Блаженный. Радостно и удовлетворенно восприняли монахи слова Блаженного.

ПАЯСИ (ПАЯСИСУТТАНТА)

Так я слышал:

Однажды достопочтенный Кашьяпа-царевич стран-ствовал по стране Кошале с большой общиной монахов, круглым счетом с пятьюстами монахов, и пришел в город кошальцев, называемый Сетавия. И там, в Сета- вие, достопочтенный Кашьяпа-царевич остановился к северу от самой Сетавии, в роще шимшаповых деревьев.

А в то время процветающей Сетавией, где было вдоволь травы, дров и воды, вдоволь зерна, распоряжался князь Паяси, как царской вотчиной, данной ему царем Прасенаджитом кошальским — данной по-царски, в полное владение.

И в то время князь Паяси придерживался такого дурного воззрения: «Нет-де того света , нет самородных существ, нет плода и последствия дурных и добрых дел».

И прослышали сетавийские брахманы-домовладыки: «Говорят, что шраман Кашьяпа-царевич, ученик шрама- на Готамы , странствуя по Кошале с большой общиной монахов, круглым счетом с пятьюстами монахов посетил Сетавию и остановился к северу от Сетавии в роще шимшаповых деревьев. И про этого почтенного Кашья- пу-царевича распространилась такая добрая слава — он умен, разумен, проницателен, много знает, красно говорит, удачно отвечает, зрелый человек и святой. Право, хорошо встречаться с подобными святыми людьми». И вот сетавийские брахманы-домовладыки вышли из Сетавии, собравшись вместе и сообща, и направились к северу, в рощу шимшаповых деревьев.

А в то время князь Паяси предавался дневному отдыху на крыше своего дворца. И увидал князь Паяси, что сетавийские брахманы-домовладыки вышли из Сетавии, собравшись вместе и сообща, и направились к северу, в рощу шимшаповых деревьев. Увидав это, он обратился к колесничему.

Что это, колесничий, сетавийские брахманы-домо-владыки вышли из Сетавии, собравшись вместе и сообща, и направились к северу, в сторону рощи шимшаповых деревьев?

Есть такой шраман Кашьяпа-царевич, ученик шрамана Готамы. Странствуя по Кошале с большой общиной монахов, круглым счетом с пятьюстами монахов, он посетил Сетавию и остановился к северу от Сетавии в роще шимшаповых деревьев. И про этого почтенного Кашьяпу-царевича распространилась такая добрая слава— он умен, разумен, проницателен, много знает, красно говорит, удачно отвечает, зрелый человек и святой. Вот они и идут, чтобы встретиться с почтенным Кашья- пой-царевичем.

Тогда ты, колесничий, подойди к сетавийским брахманам-домовладыкам; подойдя к сетавийским барх- манам-домовладыкам, скажи им, что князь Паяси вот как говорит: «Подождите, почтенные. Князь Паяси тоже хочет встретиться со шраманом Кашьяпой-царевичем. Прежде когда-то шраман Кашьяпа-царевич так наставлял глупых и неразумных сетавийских брахманов- домовладык, что есть-де тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел. Но ведь нет, колесничий, того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел».

Да почтенный, — ответил тот колесничий князю Паяси; подошел он к сетавийским брахманам; подойдя к сетавийским брахманам, он сказал:

Князь Паяси вот что говорит: «Подождите, почтенные, князь Паяси тоже хочет встретиться со шраманом Кашьяпой-царевичем».

И вот князь Паяси в окружении сетавийских брах- манов-домовладык пришел к достопочтенному Кашьяпе- пзревкчу. Придя, он обменялся с достопочтенным Кашьяпой-царевичем учтивыми, дружественными словами приветствия и сел подле него. А из сетавийских Срахманов-домовладык иные поздоровались с достопочтенным Кашьяпой-царевичем и сели подле, иные обме-нялись с достопочтенным Кашьяпой-царевичем учтивыми, дружественными словами приветствия и сели подле, иные сложили на груди ладони, приветствуя его, и сели подле, иные назвали свое имя и готру и сели подле, иные молча сели подле.

И сидя подле достопочтенного Кашьяпы-царевича, князь Паяси сказал ему:

Я, уважаемый Кашьяпа, так считаю и так утверждаю: нет того света, нет самородных сущее і в, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

Не видал я и не слыхал, князь, тех, кто так считал бы и так утверждал. Как же можно так утверждать, что-де нет того света, нет самородных существ* нет плодов и последствий дурных и добрых дел? Я уж тебя, князь, порасспрошу в ответ, а ты мне говори, как считаешь правильным. Как ты полагаешь, князь, вот солнце и луна — они на этом свете или на том, и боги они или люди?

Солнце и луна, уважаемый Кашьяпа, — на том свете, не на этом, и они боги, а не люди.

Так что из такого соображения, князь, выходиг, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я про-должаю думать, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

И у тебя есть какое-то соображение, князь, из которого выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел^

Есть, уважаемый Кашьяпа.

И какое же оно, князь?

Вот есть у меня, уважаемый Кашьяпа, друзья- приятели или кровные родственники — убийцы, воры, прелюбодеи, лгуны, клеветники, грубияны, пустословы, жадные, исполненные вражды и ложных воззрений . Иной раз случается, что они занемогут, занедужат и сделаются тяжко больны. Когда я уверен, что им уж от этой болезни не оправиться, я к ним иду и говорю: «Есть шраманы и брахманы, которые так считают и так утверждают: Все те, кто убийцы, воры, прелюбодеи,

лгуны, клеветники, грубияны, пустословы, жадные, исполнены вражды и ложных воззрений — те после емер- ти, после распада тела попадут в дурной удел, в преисподнюю, в кромешную, в ад. И вы, почтенные, — как раз убийцы, воры, прелюбодеи, лгуны, клеветники, грубия-ны, пустословы, жадные, исполнены вражды и ложных воззрений. Если утверждение тех шраманов и брахманов истинно, то вы, почтенные, после смерти, после распада тела попадете в дурной удел, в преисподнюю, в кромешную, в ад. Если вы и в самом деле попадете после сперт, после распада тела в дурной удел, в преис-поднюю, в кромешную, в ад, то навестите меня и дайте знать: есть-де тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел. Я на вас, почтенные, надеюсь, я вам доверяю, что вы видели, почтенные, то все равно, что я сам видел, так то и должно быть». Они мне обещают, да не приходят потом и знать не дают, и вестника не шлют. Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

Так я тебя, князь, порасспрошу в ответ, а ты мне говори, как считаешь правильным. Как ты полагаешь, князь? Представь, что приведут к тебе изобличенного разбойника: «Почтенный, вот изобличенный разбойник. Определяй ему такую кару, какую захочешь». И ты им велишь: «Ну-ка, свяжите этому человеку руки за спиною прочной веревкой, тугим узлом, обрейте его наголо, проведите под резкие звуки барабана по всем улицам, всем перекресткам, выведите через южные ворота, к югу от города на лобном месте голову ему отрубите». «Слушаемся», — ответят тебе слуги, свяжут ему руки за спиною прочной веревкой, тугим узлом, обреют его наголо, проведут под резкие звуки барабана по всем улицам, по всем перекресткам, выведут через южные воро- іа и к югу от города посадят его на лобном месте. Выйдет ли у разбойника, если попросит он палачей: «Подождите немного, почтенные палачи. Есть у меня в такой- то деревне или на таком-то торжке друзья-приятели, кровные родственники. Я им кое-что передам и вернусь», или так и отрубят ему палачи голову под эти причитания?

Если, уважаемый Кашьяпа, разбойник попросит палачей: «Подождите немного, почтенные палачи. Есть у меня в такой-то деревне или на таком-то торжке друзья-приятели, кровные родственники. Я им кое-что передам и вернусь», — то ничего у него не выйдет. Так и отрубят ему палачи голову под эти причитания.

Стало быть, князь, если разбойник попросит па-лачей: «Подождите немного, почтенные палачи. Есть у меня в такой-то деревне или на таком-то торжке друзья- приятели, кровные родственники. Я им кое-что передам и вернусь», — то ничего у него не выйдет, хотя и он человек, и они люди. Так неужто у твоих друзей-прияте- лей или кровных родственников — убийц, воров, прелюбодеев, лгунов, клеветников, пустословов, жадных, исполненных вражды й ложных воззрений, когда они по-сле смерти, после распада тела попадут в дурной удел, в преисподнюю, в кромешную, в ад, выйдет, если они попросят адских стражей: «Подождите немного, почтенные адские стражи. Мы только сходим к князю Паяси и дадим ему знать, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел?» Так что и из такого соображения, князь, выходит, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я продолжаю думать, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

И у тебя есть какое-то соображение, князь?

Есть, уважаемый Кашьяпа.

И какое же оно, князь?

Вот есть у меня, уважаемый Кашьяпа, друзья- приятели или кровные родственники, — отвращенные от убийства, отвращенные от воровства, отвращенные от прелюбодеяния, отвращенные от лжи, отвращенные от клеветы, отвращенные от грубости, отвращенные от пустословия, не жадные, лишенные враждебности и ис-полненные истинных воззрений. Иной раз случается, что они занемогут, занедужат, сделаются тяжело больны. Когда я уверен, что им уже от этой болезни не оправиться, я к ним иду и говорю: «Есть шраманы и

брахманы, которые так считают и так утверждают: «Все те, кто отвращены от убийства, отвращены от воровства, отвращены от прелюбодеяния, отвращены от лжи, отвращены от клеветы, отвращены от грубости, отвращены от пустословия, не жадны, лишены враждебности и исполнены истинных воззрений — все они после смерти, после распада тела попадут в благой удел, на небеса». И вы, почтенные, — как раз отвращены от убийст- ства, отвращены от воровства, отвращены от прелюбодеяния, отвращены от лжи, отвращены от клеветы, от-вращены от грубости, отвращены от пустословия, не жадны, лишены враждебности и исполнены истинных воззрений. Если утверждение тех шраманов и брахманов истинно, то вы, почтенные, после смерти, после распада тела попадете в благой удел, на небеса. Если вы и в самом деле попадете после смерти, после распада тела в благой удел, на небеса, то навестите меня и дайте знать: есть-де тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел. Я на вас, почтенные, надеюсь, я вам доверяю, что вы видели* почтенные, то все равно, что я сам видел, так то и должно быть». Они мне обещают, да не приходят потом и знать не дают, и вестника мне не шлют. Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Представь себе, князь, что человек сидит по уши в куче дерьма. И ты прикажешь своим слугам: «Вытащите-ка этого человека из этой кучи дерьма». «Слушаемся», —• ответят они и вытащат того че-ловека из той кучи дерьма. «А теперь хорошенько соскребите дерьмо с тела этого человека бамбуковой щеткой». — «Слушаемся», — ответят они и хорошенько соскребут дерьмо с тела этого человека бамбуковой щеткой. И ты им велишь: «А теперь три раза хорошенько оботрите тело этого человека желтой глиной». И они три раза хорошенько оботрут тело этого человека желтой глиной. И ты им велишь: «А теперь умастите тело этого человека маслом и три раза как следует припудрите его тонкой пудрой». И они умастят его тело маслом и три раза как следует припудрят его тонкой пудрой. И ты им велишь: «А теперь причешите ему голову и бороду». И они причешут этому человеку голову и •бороду. И ты им велишь: «А теперь умастите этого человека драгоценным благовонием, наденьте на него драгоценную гирлянду, драгоценные одежды». И они умастят его драгоценным благовонием, наденут на него драгоценную гирлянду и драгоценные одежды. И ты им велишь: «А теперь отведите этого человека во дворец, ублажайте все его пять чувств». И они отведут его во дворец и станут ублажать все его пять чувств. — Как ты полагаешь, князь? Будет ли у этого человека — вымытого, умащенного, причесанного, надевшего гирлянды и ожерелья, одевшегося в белое, находящегося на террасе прекрасного дворца, ублажающего, удовлетворяющего и тешащего все свои пять чувств, — будет ли у него желание снова залезть в кучу дерьма?

Вовсе нет, уважаемый Кашьяпа.

С чего же так?

Грязна, Кашьяпа, куча дерьма, и слывет грязною, вонюча и слывет вонючею, мерзка и слывет мерзкою, отвратительна и слывет отвратительною.

Вот точно так же, князь, и люди для богов —- грязны и слывут грязными, вонючи и слывут вонючими, мерзки и слывут мерзкими, отвратительны и слывут отвратительными. Человеческий запах для богов уже за сто йоджан противен делается, о князь. Так неужто твои друзья-приятели, кровные родственники, что отвращены от убийства, отвращены от воровства, отвращены от прелюбодеяния, отвращены от лжи, отвращены от клеветы, отвращены от грубости, отвращены от пустословия, не жадны, лишены враждебности и исполнены истинных воззрений, когда они после смерти, после распада тела попадут на небеса, навестят тебя и дадут знать: есть-де тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел? — Так что и из такого соображения, князь, выходит, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я продолжаю думать, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

И у тебя есть какое-то соображение, князь?

Есть, уважаемый Кашьяпа.

И какое же оно, князь?

Вот есть у меня, уважаемый Кашьяпа, друзья- приятели или кровные родственники, — отвращенные от убийства, отвращенные от воровства, отвращенные от прелюбодеяния, отвращенные от лжи, отвращенные от клеветы, отвращенные от грубости, отвращенные от пустословия, не жадные, лишенные враждебности и исполненные истинных воззрений. Иной раз случается, что они занемогут, занедужат, сделаются тяжело больны. Когда я уверен, что им уж от этой болезни не оправиться, я к ним иду и говорю: «Есть шраманы и брахманы, которые так считают и так утверждают: те, кто отвращены от убийства, отвращены от воровства, отвращены от прелюбодеяния, отвращены от лжи, отвращены от клеветы, отвращены от грубости, отвращены от пустословия, не жадны, лишены враждебности и исполнены истинных воззрений, те после смерти, после распада тела попадают в благой удел, на небеса, в сообщество богов Обители Тридцати Трех . И вы, почтенные, как раз отвращены от убийства, отвращены от воровства, отвращены от прелюбодеяния, отвращены от лжи, отвращены от клеветы, отвращены от грубости, отвращены от пустословия, не жадны, лишены враждебности и исполнены истинных воззрений. Если утверждение тех шраманов и брахманов истинно, то вы, почтенные, после смерти, после распада тела попадете в благой удел, на небеса, в сообщество богов Обители Тридцати Трех. Если вы и в самом деле попадете после смерти, после распада тела в благой удел, на небеса, в сообщество богов Обители Тридцати Трех, то навестите меня и дайте знать: есть-де тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел. Я на вас, почтенные, надеюсь, я вам доверяю, что вы видели, почтенные, то все равно что я сам видел, так то и должно быть». Они мне обещают, да не приходят потом и знать не дают, да и вестника мне не шлют. Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

—• Так я тебя, князь, порасспрошу в ответ, а ты мне говори, как считаешь правильным. То, что для людей сто лет, — то для богов Обители Тридцати Трех одни сутки. Тридцать таких суток составят месяц, двенадцать таких месяцев составят год, а тысяча таких божественных лет ¦— это жизненный век богов Обители Тридцати Трех. А те твои друзья-приятели, кровные родственники, что были отвращены от убийства, отвращены от во-ровства, отвращены от прелюбодеяния, отвращены от лжи, отвращены от клеветы, отвращены от грубости, отвращены от пустословия, не жадны, лишены враждебности, исполнены истинных воззрений, — те после смерти, после распада тела попали в благой удел, на небеса, в сообщество богов Обители Тридцати Трех. Что, если им придет на ум: «Мы, пожалуй, два-три дня убла-жим, удовлетворим и потешим божественными усладами все пять чувств, а уж потом навестим князя Паяси и дадим ему знать, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел». — Так как же, навестят они тебя и дадут ли знать: есть-де тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел?

— Вовсе нет, уважаемый Кашьяпа. Нас ведь к тому времени давно уже не будет в живых. Но только откуда это известно почтенному Кашьяпе, что боги Обители Тридцати Трех действительно есть и что жизненный век у этих богов такой-то? Мы почтенному Кашьяпе не верим — ни в том, что есть боги Обители Тридцати Трех, ни в том, что жизненный век их такой-то.

Представь себе, князь, человека, слепого от роду. Не видит он темного и светлого, не видит синего, не видит желтого, не видит красного, не видит розового, не видит ровного и неровного, не видит звезд, не видит солнца и луны. И вот он скажет: «Нет темного и светлого, нет и того, кто видел бы темное и светлое; нет синего, нет и того, кто видел бы синее; нет желтого, нет и того, кто видел бы желтое; нет красного, нет и того, кто видел бы красное; нет розового, нет и того, кто видел бы розовое; нет ровного и неровного, нет и того, кто видел бы ровное и неровное; нет звезд, нет и того, кто видел бы звезды, нет солнца и луны, нет и того, кто видел бы солнце и луну. Я их не знаю, я их не вижу, стало быть, их и нет». — Истинным ли будет его утверждение, князь?

Нет, уважаемый Кашьяпа. Есть темное и светлое, есть и те, кто видят темное и светлое; есть синее, есть и те, кто видят синее; есть желтое, есть и те, кто видят желтое; есть красное, есть и те, кто видят красное; есть розовое, есть и те, кто видят розовое; есть ровное и неровное, есть и те, кто видят ровное и неровное; есть звезды, есть и те, кто видят звезды; есть солнце и луна, есть и те, кто видят солнце и луну. Тот, кто утверждал бы: «Я этого не знаю, я этого не вижу, стало быть, этого и нет», — не утверждал бы истины.

Вот точно так же и ты, князь, сдается мне, подобен человеку, слепому от роду, когда ты утверждаешь: «Откуда это известно почтенному Кашьяпе, что боги Обители Тридцати Трех действительно есть и что жизненный век их такой-то?» Так нельзя увидеть тот свет, как тебе мнится —¦ этим самым плотским человеческим зрением. Но те шраманы и брахманы, князь, что пред-почитают жить в лесных пустынях, в уединенных скитах, далеких от шума и суеты, очищают там небеспечливо, ревностно, старательно свое божественное зрение, они- то и видят этим божественным зрением — вполне очищенным, превосходящим обычное человеческое — видят этот свет и тот свет, и самородные существа. Вот как можно увидеть тот свет, князь, но не так, как мнится

тебе, — этим самым плотским человеческим зрением.

Так что и из такого соображения, князь, выходит, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел?

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я продолжаю думать, что нет того света, нет самородных су-ществ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

И у тебя есть какое-то соображение, князь?

Есть, уважаемый Кашьяпа.

И какое же оно, князь?

Вот вижу я, почтенный Кашьяпа, что добродетельные, преданные благой дхарме шраманы и брахманы хотят жить, не хотят умирать, хотят счастья, избегают несчастья. И я так думаю, уважаемый Кашьяпа: «Если бы эти добродетельные, преданные благой дхарме шраманы и брахманы были уверены, что после смерти им будет лучше, чем здесь, то они либо отравились, либо зарезались, либо повесились, либо в пропасть бросились. А раз эти добродетельные шраманы и брахма-ны не уверены, что после смерти им будет лучше, чем здесь, то эти почтенные добродетельные, преданные благой дхарме шраманы и брахманы и хотят жить, не хотят умирать, хотят счастья, избегают несчастья». Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня и выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Когда-то, князь, жил некий брахман, у которого были две жены. От одной жены у него был сын десяти лет или двенадцати, а другая была беременна, на сносях, — тут брахман скончался. И вот юный брахман говорит второй жене своего отца: «Почтенная! Все деньги и все добро, все серебро и золото — это все мое. Твоего тут ничего нет; вручи мне, почтенная, отцовское наследство». На это та брахманка говорит юному брахману: «Подожди, милый, пока я не рожу. Если мальчик родится, то и ему часть будет полагаться. А если девочка родится, то и она будет в твоем распоряжении». И другой раз говорит юный брахман второй жене своего отца: «Почтенная! Все деньги и все добро, все серебро и все золото — все это мое. Твоего тут ничего нет. Вручи мне, почтенная, отцовское наследство». И Другой раз говорит брахманка юному брахману: «Подожди, милый, пока я не рожу. Если мальчик родится, то и ему часть будет полагаться. А если девочка родится, то и она будет в твоем распоряжении». И в третий раз говорит юный брахман второй жене своего отца: «Поч-тенная! Все деньги и добро, все серебро и золото — все это мое. Твоего тут ничего нет. Вручи мне, почтенная, отцовское наследство». И вот та брахманка вошла с мечом во внутреннюю комнату и разрезала себе живот: «Сейчас выясню, мальчик у меня или девочка». Так она и свою жизнь, и дитя, и свое богатство погубила, погибель свою, глупая и неразумная, нашла, ибо неправильно стремилась получить наследство. Вот точно так же и ты, князь, глупо и неразумно найдешь свою погибель, неправильно стремясь на тот свет, — так же как та брахманка, глупая и неразумная, нашла свою погибель, неправильно стремясь получить наследство. Добродетельные, следующие благой дхарме шраманы и брахманы, о князь, не торопят незрелый плод; умные люди до-жидаются пока он созреет. Есть ведь смысл, о князь, в жизни добродетельных, следующих благой дхарме шраманов и брахманов. Сколько живут, о князь, добродетельные, следующие благой дхарме шраманы и брахманы, столько и творят они многие блага, стараются ради пользы многих, ради счастья богам и людям. Так что и из такого соображения, князь, выходит, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я продолжаю думать, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

И у тебя есть какое-то соображение, князь?

Есть, уважаемый Кашьяпа.

—¦ И какое же оно, князь?

—¦ Вот приводят ко мне, Кашьяпа, изобличенного разбойника: «Почтенный! Это — изобличенный разбойник. Определяй ему такую кару, какую захочешь». И я своим слугам велю: «Ну-ка, посадите этого человека живьем в горшок, закройте крышкой, обтяните его сверху сырой шкурой, обмажьте мокрой глиной и поставьте его на огонь». «Слушаемся», — говорят они, сажают этого человека живьем в горшок, закрывают его крыш-кой, обтягивают сверху сырой шкурой, обмазывают мокрой глиной и ставят его на огонь. Когда мы уверены, что человек уже умер, мы горшок снимаем, отвязываем шкуру, приокрываем и тихонько смотрим: «Ну-ка, посмотрим сейчас, как его душа выходить будет». И не видим мы, как его душа выходит. Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

Ты согласишься со мной, князь, что во время дневного отдыха видишь иной раз во сне прекрасные парки, прекрасные рощи, прекрасные местности, прекрасные пруды.

Да, уважаемый Кашьяпа, я согласен с тобой: я во время дневного отдыха вижу иной раз во сне прекрасные парки, прекрасные рощи, прекрасные местности, прекрасные пруды.

А охраняют тебя в это время горбуны, карлики, молодые девушки?

Да, уважаемый Кашьяпа. Меня в это время охраняют горбуны, карлики, молодые девушки.

И разве видят они, как твоя душа уходит, а потом возвращается?

Нет, уважаемый Кашьяпа.

Значит, твою живую душу другие живые люди увидеть не могут ни когда она уходит, ни когда возвращается. Где уж тогда тебе увидеть мертвую душу, когда она выходит? Так что и из этого соображения, князь, выходит, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я продолжаю думать, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

И у тебя есть какое-то соображение, князь?

Есть, уважаемый Кашьяпа.

И какое же оно, князь?

Вот приводят ко мне, Кашьяпа, изобличенного разбойника: «Почтенный! Это — изобличенный разбойник. Определяй ему такую кару, какую захочешь». И я своим слугам велю: «Ну-ка: взвесьте этого человека живьем на весах, удавите его веревкой, а потом взвесьте еще раз». «Слушаемся», — они говорят, взвешивают этого человека живьем на весах, удавливают его веревкой и взвешивают еще раз. Оказывается, что когда он жив, он и легче, и мягче, и податливее, а когда он мертв, тогда он и тяжелее, и тверже, и неподатливее. —

Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня выходит, что нет того света, нет самородных су-ществ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Представь, князь, что некто взвесил на весах железный шар, который нагревали целый день, — раскаленный, пышущий жаром, излучающий сияние; а потом взвесил его же, когда он остыл и охла-дился. Когда же этот шар окажется легче, мягче и податливее: тогда ли, когда он раскален, пышет жаром и излучает сияние или когда он остыл и охладился?

Когда в этом железном шаре есть зной и ветер, уважаемый Кашьяпа, и он раскален, пышет жаром и излучает сияние, — тогда он и легче, и мягче, и податливее. Когда же в этом шаре нет зноя и нет ветра, и он остыл и охладился, — тогда он тяжелее, и тверже, и неподатливее.

Вот точно так же, князь, когда в этом теле есть жизненная сила, есть тепло, есть сознание — тогда оно и легче, и мягче, и податливее. Когда же в этом теле нет ни жизненной силы, ни тепла, ни сознания, — тогда оно и тяжелее, и тверже, и неподатливее. — Так что и из этого соображения, князь, выходит, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды дурных и добрых дел.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я продолжаю думать, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

И у тебя есть какое-то соображение, князь?

Есть, уважаемый Кашьяпа.

И какое же оно, князь?

Вот приводят ко мне, Кашьяпа, изобличенного разбойника: «Почтенный! Это — изобличенный разбойник. Определяй ему такую кару, какую захочешь». И я своим слугам велю: «Умертвите его, не нарушив целости ни кожи, ни мышц, ни жил, ни костей, ни костного мозга». «Слушаемся», — говорят они и начинают его умерщвлять, не нарушая целости ни кожи, ни мышц, ни жил, ни костей, ни костного мозга. Когда он уже наполовину мертв, я им велю: «Ну-ка, положите этого человека навзничь, посмотрим сейчас, как из него душа выходить будет». Кладут они его навзничь, но не видим мы, как душа из него выходит. Тогда я им велю: «Нука, положите этого человека ничком... а теперь — на бок... а теперь — на другой бок... а теперь — поставьте его на ноги... а теперь — поставьте его на голову... а теперь — ударяйте его рукой... а теперь — ударяйте его комом земли... а теперь трясите его... сильнее трясите... еще сильнее трясите — посмотрим сейчас, как из него душа выходить будет». Они все делают, как я велю, но не видим мы, чтобы душа из него выходила вон. Глаза у него все те же, зримые образы те же, но он их не воспринимает; уши у него те же, звуки — те же, но он их не воспринимает; обоняние у него то же, запахи — те же, но он их не воспринимает, язык у него тот же, вкусы — те же, но он их не воспринимает; тело у него — то же, осязаемые на ощупь предметы — те же, но он их не воспринимает. Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

— Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Когда-то, князь, некий трубач в раковину отправился со своей раковиной в захолустную местность. Пришел он в какую-то деревню, придя, остановился посреди деревни, трижды протрубил в раковину, положил ее наземь, а сам рядом сел. И вот, князь, жителям захолустья подумалось: «Что же это за звук такой зовущий, такой влекущий, такой чарующий, такой душу бередящий, такой голову кружащий?» Собрались они и спрашивают трубача: «Скажи нам, что за звук такой зовущий, такой влекущий, такой чарующий, такой душу бередящий, такой голову кружащий?» — «А вот раковина, это ее звук такой зовущий, такой влекущий, такой чарующий, такой душу бередящий, такой голову кружащий». Положили они раковину на землю: «Труби, раковина, труби, раковина!» Раковина молчит. Они ее перевернули... на бок положили,., на другой бок положили... на попа поставили,., перевернув, поставили,., рукой ударили,., потрясли,., сильнее потрясли,., еще сильнее потрясли: «Труби, раковина, труби, раковина!» А раковина все молчит. И тут, князь, трубачу подума-лось: «До чего же глуп народ в захолустье! Как же неправильно добиваются они звука от раковины!» Взял он у них на глазах раковину, трижды протрубил в нее и ушел с раковиной. И тогда, князь, жителям того захолустья так по думалось: «Пока при раковине есть человек, есть (его) усилие, есть дуновение — до тех пор она трубит. А когда при этой раковине нет человека, нет его усилия, нет дуновения — тогда она не трубит». Вот точно так же, князь, пока в этом теле есть жизненная сила, есть тепло, есть сознание, — до тех пор оно ходит туда и сюда, и стоит, и сидит, и ложится, и глазами видит образы, и ушами слышит звуки, и обонянием чует запахи, и языком вкушает вкусы, и телом ощущает осязаемые предметы, и умом сознает дхармы. Когда же в этом теле нет жизненной силы, нет тепла, нет сознания, тогда оно и не ходит туда и сюда, и не стоит, и не сидит, и не ложится, и не видит глазами образов, не слышит ушами звуков, не чует обонянием запахов, не вкушает языком вкусов, не осознает умом дхарм. Так что и из этого соображения, князь, выходит, что есть тот свет, есть самородные существа, есть плоды и последствия дурных и добрых дел.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, я продолжаю думать, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

И у тебя есть такое-то соображение, князь?

Есть, уважаемый Кашьяпа.

И какое же оно, князь?

Вот приводят ко мне, Кашьяпа, изобличенного разбойника: «Это, почтенный, изобличенный разбойник. Определяй ему такую кару, какую захочешь». И я своим слугам велю: «Срежьте с него верхний слой кожи, может, мы его душу увидим». Они срезают верхний слой кожи, но души мы его не видим. Тогда я им велю: «Нука, срежьте с него всю кожу,., мышцы,., жилы,., кости,., костный мозг, может, мы его душу увидим». Они все делают, как я велю, но души его мы не видим. — Вот то соображение, уважаемый Кашьяпа, из которого у меня выходит, что нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел.

Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Когда-то, князь, некий почитающий огонь отшельник-космач жил в шалаше в пустынной местности. И тогда, князь, какой-то народ переселялся.

И обоз его остановился на ночлег неподалеку от обители отшельника-космача, а наутро двинулся дальше. И вот, князь, тот отшельник подумал: «Схожу-ка я к ним на стоянку, авось что-то полезное попадется». И вот этот поклоняющийся огню отшельник-космач встал вовремя, пришел на бывшую стоянку и увидел на этой ¦стоянке маленького, слабенького младенца, не умеющего еще ходить, — его забыли. Увидев его, отшельник подумал: «Недостойно меня, чтобы на моих глазах человеческое дитя погибло. Возьму-ка я этого мальчика к себе в обитель, усыновлю, воспитаю и выращу». И этот отшельник-космач, почитающий огонь, взял мальчика к себе в обитель, усыновил его, воспитал и вырастил. А когда мальчику исполнилось уже не то десять, не то двенадцать лет, понадобилось отшельнику сходить в населенные места по делам. И тут отшельник-космач сказал мальчику: «Сынок, мне надо сходить в населенные места. Смотри у меня, следи за костром, не давай ему потухнуть. А если костер у тебя потухнет, — вот нож, вот дрова, вот растопка: разведи костер опять и продолжай следить за ним». Так этот отшельник-космач, почитающий огонь, сказал мальчику и ушел в населенные места. А мальчик заигрался и проворонил костер, тот -погас. Тут мальчик подумал: «Отец мне наказывал,

чтобы я следил за костром и не давал ему погаснуть. А если костер погаснет, то вот у меня нож, вот дрова, зот растопка, чтобы развести костер опять и продолжать следить за ним. Разведу-ка я костер опять и буду «следить за ним». Взял этот мальчик растопку и стал ^строгать ее ножом: «Так что ли костер разжигают?» Костер не загорелся. Расщепил он палочку для растоп-ки пополам, расщепил натрое, расщепил на четыре ча- -сти, на пять, на десять, на сто, в тонкие лучинки превратил, лучинки положил на колоду и измолотил, а потом по ветру развеял: «Так что ли костер разжигают?» Костер так и не загорелся. А отшельник-космач, почитающий огонь, справился со своими делами в населен-ной местности и вернулся в свою обитель. Вернувшись, он спросил мальчика: «Не погас ли у тебя костер, сынок?» — «Да, батюшка, заигрался я и проворонил костер, и он погас. И я подумал: «Отец мне наказывал,

чтобы я следил за костром и не давал ему погаснуть. А если костер погаснет, вот у меня нож, вот дрова, вот ірастопка, чтобы развести костер опять и продолжать следить за ним. Разведу-ка я костер опять и буду следить за ним. Я взял палочку для растопки и стал строгать ее ножом — так, что ли, костер разжигают? Костер не загорелся. Я расщепил палочку для растопки пополам, расщепил натрое, расщепил на четыре части, на пять, на десять, на сто, в тонкие лучинки превратил, лучинки положил на колоду и измолотил, а потом по ветру развеял — так, что ли, костер разжигают? Костер так и не загорелся». Тут отшельник-космач подумал: «До чего же мальчик глуп и неразумен! Как же это он так неправильно костер разжечь старался?» — И он на глазах у мальчика взял растопку, разжег костер и сказал мальчику: «Вот так, сынок, нужно костер разжигать, а не так, как ты, глупо и неразумно, старался его разжечь». — Вот точно так же, князь, и ты глупо и неразумно стараешься найти тот свет. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Не было бы тебе от него долгих бед и горя.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, не смею я отказаться от этого вредного мнения. Ведь и царь Прасенаджит кошальский, и сопредельные цари знают, что князь Паяси так считает и утверждает: «Нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел». Если я откажусь от этого вредного мнения, будет кому упрекнуть меня — вот ведь глуп и неразумен князь Паяси, слабо за свои взгляды держится. Назло буду их держаться, с досады буду их держаться, из упрямства буду их держаться!

Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Когда-то, князь, большой обоз в тысячу возов направлялся из восточной страны в западную. На своем пути он быстро расходовал всю солому, дрова, воду и свежую зелень. А в этом обозе ехали два купца — у одного было пятьсот возов и у другого — пятьсот возов. И тогда эти купцы решили так: «Очень уж большой у нас обоз — тысяча возов. Мы на своем пути быстро расходуем всю солому, дрова, воду и свежую зелень. Не поделить ли нам обоз пополам, по пятьсот возов в каждой половине?» И поделили они обоз пополам: у одного пятьсот возов и у другого пятьсот возов. Один из купцов запас побольше соломы, дров, воды и отправился в путь. Через два-три дня пути попался навстречу им черный, красноглазый, с распущенными волосами, в гирлянде из лотосов, в мокрой одежде, с мокрой головой человек на запряженной ослами повозке, колеса которой были вымазаны в грязы. Купец спросил его: «Откуда едешь? — «Оттуда-то». — «А ку-да едешь?» — «Туда-то». — «А что, впереди, в пустыне ливень прошел?» — «Да, впереди в пустыне ливень прошел, колеи намокли, много травы, дров, воды; бросьте вы свою старую солому, дрова и воду, поезжайте быстро, налегке, зря волов не утруждайте». И вот купец созвал своих караванщиков: «Этот человек вот что говорит: «Впереди в пустыне прошел ливень, колеи намокли, много соломы, дров и воды. Бросьте вы свою старую солому, дрова и воду, поезжайте быстро и налегке, не утруждайте зря волов». — Бросим-ка мы старую солому, дрова и воду, поедем быстро и налегке, не будем зря волов утруждать». «Хорошо», — согласились караванщики с купцом, выбросили старую солому, дрова и вылили воду и быстро налегке поехали вперед. И ни на первой стоянке не нашли они ни соломы, ни дров, ни воды, ни на второй, ни на третьей, ни на четвертой, ни на пятой, ни на шестой, ни на седьмой, и все они встретили там свою погибель. Всех людей, весь скот, что были в том обозе, пожрал тот якша-нелюдь, одни кости остались.

Когда второй купец решил, что первый обоз уже да-леко, он запас побольше соломы, дров, воды и отправился в путь. Через два-три дня пути и им попался навстречу черный, красноглазый, с распущенными волосами, в гирлянде из лотосов, в мокрой одежде, с мокрой головой человек на запряженной ослами повозке, колеса которой были вымазаны в грязи. Купец спросил его: «Откуда едешь?» — «Оттуда-то». — «И куда

едешь?» — «Туда-то». — «А что, впереди в пустыне ливень прошел?» — «Да, впереди в пустыне ливень прошел, колеи намокли, много соломы, дров, воды; бросьте вы свою старую солому, дрова, воду, поезжайте налегке, быстро, зря волов не утруждайте». И вот купец созвал своих караванщиков: «Этот человек вот что говорит: «Впереди в пустыне прошел ливень, колеи намокли, много соломы, дров и воды. Бросьте вы свою старую сотому, дрова и воду, поезжайте быстро и на- легке, не утруждайте зря волов». Но этот человек — не друг нам и не кровный родственник, как же мы можем на него положиться? Нельзя бросать запасенную- солому, дрова и воду, поедем с поклажей, что у нас есть, а запаса не бросим». «Хорошо», — согласились караванщики с купцом и поехали дальше с поклажей, что у них была. И ни на первой стоянке не нашли они ни соломы, ни дров, ни воды, ни на второй, ни на третьей, ни на четвертой, ни на пятой, ни на шестой, ни на седьмой, и увидели они там остатки обоза, встретившего свою погибель. А от всех людей и всего скота, бывших в том обозе и пожранных якшей-нелюдью, остались, как увидели они, одни кости.

И вот тот купец созвал своих караванщиков: «Вот тот первый обоз, что нашел здесь свою погибель из-за глупости купца — своего владельца. А мы теперь да-вайте выбросим из своего обоза те товары, что попроще, и возьмем из их обоза те товары, что поценнее». «Хорошо», — согласились караванщики с купцом, выбросили из своего обоза те товары, что попроще, и взяли из того обоза те товары, что поценнее, и благополучно выбрались из пустыни благодаря рассудительности купца — своего владельца. Вот точно так же и ты, князь, погибель свою найдешь, неправильно стараясь найти тот свет, глупо и неразумно. И те, кто решат, что тебе стоит верить и тебя стоит слушать, тоже найдут свою погибель, как те караванщики. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Не было бы тебе от него долгих бед и горя.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, не смею* я отказаться от этого вредного мнения. Ведь и царь Прасенаджит кошальский, и сопредельные цари знают, что князь Паяси так считает и так утверждает — нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел. Если я откажусь от этого вредного мнения, будет кому упрекнуть меня — вот ведь глуп и неразумен князь Паяси, слабо за свои взгляды держится. Назло буду их держаться, с досады будут их держаться, из упрямства буду их держаться!

Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Когда-то, князь, некий свиновод при-шел из своей деревни в другую деревню. И увидел он там брошенную кучу сухого навоза. Увидев ее, он решил: «Вот брошена целая куча сухого навоза, а это ведь корм моим свиньям. Заберу-ка я себе этот навоз». Расстелил он верхнюю одежду, наложил в нее дополна сухого навоза, связал узел и понес его на голове домой. А по пути прошел случайный ливень. Человек шел себе, а навоз размок, потек и замарал его всего вплоть до кончиков ногтей. Видят его люди и говорят: «Эй, приятель, ты что, тронулся, ты что, рехнулся? Ведь навоз размок, потек, всего тебя вплоть до кончиков ногтей замарал, а ты себе идешь?» «Сами вы тронулись, сами вы рехнулись! Это же корм моим свиньям». Вот точно так же и ты, князь, сдается мне, подобен человеку с грузом навоза. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Не было бы тебе от них долгих бед и горя.

Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, не смею я отказаться от этого вредного мнения. Ведь и царь Прасенаджит кошальский, и сопредельные цари знают, что князь Паяси так считает и так утверждает — нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел. Если я откажусь от этого вредного мнения, будет кому меня упрекнуть — вот ведь глуп и неразумен князь Паяси, слабо за свои взгляды держится. Назло буду их держаться, с досады буду их держаться, из упрямства буду их держаться!

Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Когда-то, князь, играли два жулика в кости. Один жулик всякий раз, как у него выпадал неудачный бросок, кости проглатывал. Увидел другой жулик, что первый жулик всякий раз проглатывает кости, когда у него выпадает неудачный бросок, и сказал первому жулику: «Ты что-то, приятель, все выигрываешь да выигрываешь. Дай-ка мне кости, я принесу ими жертву». «Бери, приятель», — и первый жулик отдал второму жулику кости. И вот тот жулик натер как следует кости ядом и сказал первому жулику: «Ну, что, приятель, в кости сыграем?» «Давай, приятель», —¦ отвечал второй жулик первому жулику. Снова стали играть в кости, и снова тот жулик стал проглатывать кости всякий раз, когда у него выпадал неудачный бросок. И увидел тот жулик, что первый жулик снова всякий раз проглатывает кости, когда у него выпадает неудачный бросок. Видя это, сказал он тому жулику:

Кость, ядом страшным смазанную, Глотаешь — невдомек тебе.

Глотай, глотай, мошенник, плут,

Зато потом придется туго!

Вот точно так же и ты, князь, сдается мне, подобен тому игроку-жулику. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Не было бы тебе от него долгих бед и горя.

—¦ Хоть почтенный Кашьяпа и говорит так, не смею я отказаться от этого вредного мнения. Ведь и царь Прасенаджит кошальский, и сопредельные цари знают, что князь Паяси так считает и так утверждает — нет того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел. Если я откажусь от этого вредного мнения, будет кому упрекнуть меня — вот ведь глуп и неразумен князь Паяси, слабо за свои взгляды держится. Назло буду их держаться, с досады буду их держаться, из упрямства буду их держаться.

— Так я тебе, князь, сравнение приведу. Через сравнение некоторые сообразительные люди понимают смысл сказанного. Когда-то, князь, некий народ переселялся. И вот товарищ сказал товарищу: «Давай,

приятель, сходим туда, где жил тот народ, может, какое-нибудь богатство себе раздобудем». «Хорошо, прия-тель», — отвечал товарищ товарищу. И вот пришли они туда, где жил этот народ, пришли на какую-то деревенскую улицу. И увидели они там, что брошено много пеньки. Увидев это, товарищ сказал товарищу: «Видишь, приятель — брошено много пеньки. Ты свяжешь себе ношу пеньки, я свяжу себе ношу пеньки, пойдем с ношами пеньки». «Хорошо, приятель»,—отвечал товарищ товарищу и связал себе ношу пеньки. И вот они оба с ношами пеньки пришли на какую-то другую деревенскую улицу и увидели там, что брошено много пеньковой нити. Увидев это, товарищ сказал товарищу: «Вот, приятель, брошено много пеньковой нити, а это — то, ради чего нужна была бы нам пенька. Давай-ка, приятель, и я выброшу свою ношу пеньки, и ты выбросишь свою ношу пеньки, пойдем дальше с ношами пеньковой нити»- — Эта ноша пеньки, приятель, у меня хорошо увязана, да и принес я ее издалека, так что с меня хватит, а ты как знаешь». Выбросил его товарищ ношу пеньки, взял ношу пеньковой нити и пошел дальше. И вот пришли они на какую-то деревенскую улицу и увидели там, что брошено много дерюги. Увидев это, товарищ сказал товарищу: «Вот, приятель, брошено много дерюги, а это — то, ради чего нужна была бы нам пенька или пеньковая нить. Давай-ка, приятель, ты выбросишь свою ношу пеньки, я выброшу свою ношу пеньковой нити, пойдем дальше с ношами дерюги». — «Эта ноша пеньки, приятель, у меня хорошо увязана, да и принес я ее издалека, так что с меня хватит, а ты как знаешь». Выбросил его товарищ ношу пеньковой нити, взял ношу дерюги и пошел дальше. И увидели они потом в других местах, что брошено много льняной пряжи,., льняной нити,., полотна,., хлопковой пряжи,., хлопковых нитей,., бумажного полотна,., железа,., меди,., олова,., свинца,., серебра,., наконец, золота. Увидев золото, товарищ сказал товарищу: «Вот, приятель, брошено много золота, а это — то, ради чего нужны были бы нам пенька или пеньковая нить, или дерюга, или льняная пряжа, или льняная нить, или полотно, или хлопковая пряжа, или хлопковая нить, или бумажное полотно, или железо, или медь, или олово, или свинец, или-серебро. Давай-ка, приятель, ты выбросишь свою ношу пеньки, я выброшу свою ношу серебра, пойдем дальше с ношами золота». — «Эта ноша пеньки, приятель, у меня хорошо увя-зана, да и принес я ее издалека, так что с меня хватит, а ты как знаешь». Выбросил его товарищ ношу серебра, взял ношу золота и пошел дальше.

И вот пришли они к своей деревне. И тому из двух товарищей, что пришел с ношей пеньки, ни родители не обрадовались, ни жена с детьми не обрадовались, ни счастья и довольства он от того не испытал. Тому же из двух товарищей, что пришел с ношей золота, и родители обрадовались, и жена с детьми обрадовались, и друзья-приятели обрадовались, и он счастье и довольство от того испытал. Вот точно так же и ты, князь, сдается мне, подобен тому, кто принес ношу пеньки. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Откажись, князь, от этого вредного мнения. Не было бы тебе от него долгих бед и горя.

— Уже первая твоя притча, почтенный Кашьяпа, меня восхитила и порадовала, но я хотел еще послушать твоих цветистых ответов, потому и решил противоречить почтенному Кашьяпе. Превосходно, Кашьяпа, превосходно, Кашьяпа! Ты меня словно с головы на ноги поставил, словно спрятанное показал, заблудившегося на дорогу вывел, в темноте масляный светильник поставил: «Имеющий глаза да видит», — вот так же и ты, почтенный Кашьяпа, многими способами разъяснил дхарму. Иду я теперь, почтенный Кашьяпа, под защиту Блаженного Готамы, его дхармы и общины монахов. Считайте меня, Кашьяпа, мирским последователем, с нынешнего дня преданным всем существом, нашедшим в этом защиту. Я хочу, уважаемый Кашьяпа, совершить большое жертвоприношение. Пусть научит меня почтенный Кашьяпа, как поступить, чтобы были от него долгие польза и радость.

Если, князь, на жертвоприношении или коров закалывают, или козлов и баранов закалывают, или птицу и свиней закалывают, или многих существ умерщвляют; и если восприемники жертвы привержены ложным воззрениям, ложным намерениям, ложной речи, ложным делам, ложному образу жизни, ложному усилию, ложному памятованию, ложному сосредоточению,— то такое жертвоприношение не принесет большого плода, большого преимущества, большого блеска и большого великолепия. Представь, князь, что пахарь пошел с плугом и семенами в лес. Там он на плохой делянке с необработанной землей, неубранными пнями высадит нецелые, подгнившие, траченые солнцем и ветром, просроченные, в сырости хранившиеся семена, и дождь тоже не будет поливать их, как должно, время от времени. Разве вырастут, разрастутся, разовьются эти семена, разве будет от того пахарю обильный урожай?

Вовсе нет, уважаемый Кашьяпа.

Вот точно так же, князь, если на жертвоприношении или коров закалывают, или козлов и баранов закалывают, или птицу и свиней закалывают, или многие существа умерщвляют; и если восприемники жертвы привержены ложным воззрениям, ложным намерениям, ложной речи, ложным делам, ложному образу жизни, ложному усилию, ложному памятованию, ложному сосредоточению, — то такое жертвоприношение не принесет большого плода, большого преимущества, большого блеска и большого великолепия. Но если, князь, на жертвоприношении ни коров не закалывают, ни козлов и баранов не закалывают, ни птицы и свиней не закалывают, ни существ не умерщвляют; и если восприемники привержены истинным воззрениям, истинным намерени-

ям, истинной речи, истинным делам, истинному образу жизни, истинному усилию, истинному памятованию, истинному сосредоточению, — то такое жертвоприношение принесет большой плод, большое преимущество, .большой блеск и большое великолепие. Представь, князь, что пахарь пошел с плугом и семенами в лес. Там он на хорошей делянке с обработанной землей, убранными пнями, высадит целые, не подгнившие, не траченные солнцем или ветром, не просроченные, в сухости хранившиеся семена, и дождь тоже будет поливать их, как должно, время от времени. Не вырастут ли, не разрастутся ли, не разовьются ли эти семена, не будет ли ют того пахарю обильный урожай?

Да, уважаемый Кашьяпа.

Вот точно так же, князь, если на жертвоприношении ни коров не закалывают, ни козлов и баранов не закалывают, ни птицы и свиней не закалывают, ни существ не умерщвляют; и если восприемники привержены истинным воззрениям, истинным намерениям, истинной речи, истинным делам, истинному образу жизни, истинному усилию, истинному памятованию, истинному сосредоточению, — то такое жертвоприношение принесет большой плод, большое преимущество, большой блеск и большое великолепие.

И князь Паяси учредил раздачу даров шраманам и брахманам, обездоленным нищим странникам и просителям. Еда на этой раздаче подавалась такая — рис-сеч- ча с прокисшей кашей; и давали старые, по краям разлохматившиеся одежды. В этой раздаче даров занят k был и молодой брахман Уттара. Раздавая дары, он ворчал: «Я с князем Паяси через этот дар в этой жиз- ли встретился, не встретиться бы в той!» И князь , Паяси услыхал, что молодой-де брахман Уттара, раздавая дары, ворчит: «Я с князем Паяси через этот дар в этой жизни встретился, не встретиться бы в той!»

' И вот князь Паяси послал за молодым брахманом Ут- тарой и спросил его: «Верно ли, что ты, дорогой Уттара, ворчал, раздавая дары: «Я с князем Паяси через этот дар в этой жизни встретился, не встретиться бы в той!»

Верно.

А почему ты так ворчал? Разве не стремимся мы обрести заслуги, не рассчитываем получить плоды даров?

Еда на твоей раздаче, почтенный, такая подается — рис-сечка с прокисшей кашей. Ты же побрезгуешь ногой ее тронуть, а не то что съесть. И одежды дают старые, по краям разлохматившиеся; ты же ногой побрезгуешь их тронуть, не то что надеть. Ты, почтенный, нам мил и приятен, разве можем мы связывать приятное с неприятным?

Так ты сам, милый Уттара, учреди раздачу даров, где подадут такую еду, какую я ем, и такие одежды, в- каких я сам хожу.

Хорошо, — ответил молодой брахман Уттара князю Паяси, и он учредил раздачу даров, где подавали такую еду, какую ел князь Паяси, и такие одежды, в каких ходил князь Паяси.

И вот князь Паяси, свершив дары не основательные, свершив дары чужими руками, свершив дары необдуманно, свершив дары бросовые, попал после смерти, после распада тела в сообщество богов — Четырех Великих царей , в пустой дворец богов ширишового дерева. А молодой брахман Уттара, что был занят в раздаче его даров, свершив дары основательные, свершив дары своими руками, свершив дары обдуманно, свершив дары не бросовые, попал после смерти, после распада тела в благой удел, на небеса, в сообщество богов Обители Тридцати Трех.

А в то время достопочтенный Гавампати постоянно ходил днем отдыхать в пустой дворец богов ширишо-вого дерева. И вот богородный Паяси подошел к достопочтенному Гавампати; подойдя, он приветствовал достопочтенного Гавампати и стал рядом с ним. И достопочтенный Гавампати спросил богородного Паяси, стоявшего рядом с ним:

Кто ты, собрат?

Я, почтенный, князь Паяси.

А ты разве не держался такого мнения: нет-де того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий добрых и дурных дел?

Верно, почтенный, держался я такого мнения, что нет-де того света, нет самородных существ, нет плодов и последствий дурных и добрых дел. Но достопочтенный Кашьяпа-царевич меня в этом вредном мнении разубедил.

А молодой брахман Уттара, что был занят в твоей раздаче даров, куда попал?

А молодой брахман Уттара, что был занят в моей раздаче даров, свершил дары основательные, свершил дары своими руками, свершил дары обдуманно, свершил дары не бросовые, и после смерти, после рас-пада тела, попал в благой удел, на небеса, в сообщество богов Обители Тридцати Трех Я же сам свершил дары неосновательные, свершил дары чужими руками, свершил дары необдуманно, свершил дары бросовые, и после смерти, после распада тела, попал в сообщество богов — Четырех Великих царей, в пустой дворец ши- ришового дерева. Так что, почтенный Гавампати, объяви, когда вернешься в мир людей: «Основательно дары свершайте, своими руками дары свершайте, обдуманно дары свершайте, не бросовые дары свершайте. Князь Паяси, свершив дары неосновательно, свершив дары чужими руками, свершив дары необдуманно, свершив дары бросовые, попал после смерти, после распада тела, в сообщество богов — Четырех Великих царей, в пустой дворец ширишового дерева. А тот молодой брахман Уттара, что был занят в его раздаче даров, свершив дары основательно, свершив дары своими руками, свершив дары обдуманно, свершив дары не бросовые, попал после смерти, после распада тела, в благой удел, на небеса, в сообщество богов Обители Тридцати Трех.

И достопочтенный Гавампати, вернувшийся в мир людей, объявил: «Основательно дары свершайте, своими руками дары свершайте, не бросовые дары свершайте. Князь Паяси, свершив дары неосновательно, свершив дары чужими руками, свершив дары необдуманно, свершив дары бросовые, попал после смерти, после распада тела, в сообщество богов — Четырех Великих царей, в пустой дворец ширишового дерева. А тот молодой брахман Уттара, что был занят в его раздаче даров, свершив дары основательно, свершив дары своими руками, свершив дары обдуманно, свершив дары не бросовые, попал после смерти, после распада тела, в благой удел, на небеса, в сообщество богов Обители Тридцати Трех...»