II

Воображением Фейхтерслебен называет самую элементарную и самую универсальную способность человеческого сознания воспринимать новые впечатления. Элементарна эта способность потому, что просыпается в нас раньше всех других сторон и обусловливает собою пробуждение ума и воли.

Но не надо полагать, будто роль воображения ограничена одними низменными сферами нашего духовного быта.

Роль воображения сводится к тому, чтобы поставлять нашему сознанию возможно полные, живые и верные отражения действительности. Вследствие самой сложности своей роли в нем ежечасно возможны очень значительные уклонения и расстройства. По свидетельству Эскироля и многих других гигиенистов, собственно сумасшествие есть почти всегда болезнь воображения. Даже не доходя до столь существенного расстройства, воображение, однако ж, очень часто способно доставлять нам почерпнутые извне впечатления в искаженном или превратном виде. Очень часто это уклонение воображения от его нормальной деятельности зависит от посторонних органических причин и не может быть отнесено к области нравственной гигиены. Мы знаем, например, что глаз у многих людей не способен различать красный цвет от зеленого; само собою разумеется, что человек, наделенный таким пороком зрения, не может выработать в себе никакою нравственною гигиеною правильного представления о цветах. При болезнях печени или при катаре пищеварительных органов мы постоянно ощущаем ряд мучительных беспокойств, которые одолевают впечатления, поставляемые нам извне воображением.

Притупление деятельности воображения обесцвечивает жизнь и порождает скуку. Сделавшись хроническим настроением духа, скука становится одним из опаснейших бичей человечества; но как временное состояние души она может быть в высшей степени благодетельна. Если она происходит только от того, что истощился запас впечатлений, которые воображение может черпать из внешней среды, то лечение ее сводится к приисканию новых источников впечатлений, в расширении внешней среды, если это возможно, или же в большем углублении себя в ту среду, которая уже казалась исчерпанною. К сожалению, предел возможного для нас углубления в явления окружающей среды всегда более или менее ограничен, хоть он и не одинаков для каждого характера и темперамента. Предел этот каждый легко может найти для себя. Есть характеры и темпераменты, которым свойственно углубляться, другие же натуры как будто созданы для того, чтобы порхать на поверхности житейских явлений. И те и другие могут быть здоровы и счастливы, могут найти подобающее им место в общей экономии природы. Надо только, чтобы они соразмеряли избираемые ими пути со своими действительными склонностями. Если скука и бесцветность жизни проистекают не от времени и внешних причин, а от решительного притупления воображения, то дело представляется гораздо серьезнее. Такие случаи апатии или бездеятельности воображения встречаются в действительности гораздо чаще, чем обыкновенно думают. Моралисты очень много говорили о той пресыщенности или разочаровании, которые грозят каждому, отдающему всю свою жизнь на служение мелким, узкоэгоистическим интересам.

Романисты и поэты романтической школы воспроизводят обыкновенно великих исторических злодеев в образе людей чувственных, страстных и порывистых, с необузданным воображением и сильною, порочною волею. Этот прием почти никогда не оправдывается действительностью. Вообще, тираны и мучители человечества только в исключительных случаях любят действительно услаждать себя видом человеческих страданий. Таким исключительным извергом был, насколько можно судить по дошедшим до нас достоверным источникам, отец знаменитой Беатриче Ченчи, старик, изживший, вероятно, смолоду весь запас своей восприимчивости в оргиях и разврате, составлявших обычный порядок римского общества эпохи реставрации. Только чтобы наполнить объявшую его при жизни гробовую пустоту, он совершает ряд систематических, обдуманных и холодно рассчитанных невероятных злодейств, чтобы видом чужих страданий заставить себя хоть на время забыть, что сам он даже утратил способность страдать. Грегоровиус, затеявший восстановить репутацию Лукреции Борджиа, будто бы оклеветанной романтиками и историками, нарисовал нам образ, гораздо более отвратительный, чем фантастиче^ая Лукреция Виктора Гюго. Страстная развратница французской трагедии способна горячо любить своего сына, способна возмущаться и оскорбляться картиною собственных своих злодейств. Не такова Лукреция Борджиа Грегоровиуса: миловидная толстушка с простоватым лицом, очевидно столь давно и столь основательно утратившая способность воспринимать какие бы то ни было нравственные или душевные ощущения, она даже не подозревает этой способности у других. С детства посвященная во все тайны физической любви, она в ней одной находит источник грубо чувственных ощущений, способных вызывать ее из состояния полной апатии, охватившей ее со всех сторон. Но и этот источник начинает приметно иссякать. Как утопающий хватается за соломинку, так и она сосредоточивает все свои помыслы на выборе любовников, способных раздувать в ней угасающее пламя похоти. Приходится перешагнуть через убийство, так что ж? Разве смерть хуже того состояния, той глубокой апатии, в которой она сама обретается всю свою жизнь? Человек ценит жизнь и страдания других настолько, насколько собственная его жизнь и собственные страдания имеют цену в его глазах. Душевная пустота, результат притупленной восприимчивости, теперь, как и во времена Нерона, Калигулы, Борджиа, представляет источник всякого рода злодейств, гораздо более обильный, чем порочная воля и увлечения страстей. Не следует только забывать, что презрение собственной жизни вовсе не избавляет нас от страха смерти. Совершенно наоборот: полный сил, впечатлений и надежд юноша смотрит обыкновенно смелее в глаза смерти, чем отупелый ипохондрик или разбитый параличом старик, и тем более мы не хотим умирать, чем менее способны пользоваться жизнью.

Фейхтерслебен приводит несколько примеров совершенно анормальной деятельности воображения. В числе студентов известного голландского врача Бургаава был один, обладавший странною способностью воспринимать все те болезни, которые описывал профессор: лихорадки, воспаления, невралгии. По окончании первого года он был вынужден оставить медицинские занятия вовсе. В конце прошлого столетия англичанин, прочитав описание мучительной смерти человека, укушенного бешеною собакой, сам заболел водобоязнью и умер на следующий день. Несколько лет тому назад в Бордо молодая горничная, в присутствии которой пускали кровь ее госпоже, почувствовала боль ланцета и получила действительную ранку в том самом месте, где был сделан разрез у пациентки. По свидетельству многих врачей, воображение иногда способно вызывать вполне реальные патологические повреждения, точно так же как и способно излечивать действительные болезни. Последнее, впрочем, подтверждается многочисленными, ежедневно повторяющимися примерами исцеления недугов гомеопатами, магнетизерами, парижским зуавом Жакобом, московским Иваном Яковлевичем Корейшей и т.п. Императрица Мария-Луиза, будучи серьезно больна, требовала у своего врача Круазера каких-то пилюль, которые он считал для нее вредными. Вместо них он принес ей позолоченные хлебные шарики. После нескольких приемов у нее обнаружилась рвота, и вскоре она почувствовала действительное облегчение. Один монах, решив принять на следующий день слабительное, видел во сне, будто он действительно принял его, и этот сон оказал на него такое же действие, как и самое лекарство.

Тот же автор утверждает, что воображение оказывает вообще благотворное влияние на продолжительность жизни. В подтверждение он приводит тот факт, что смертность между женщинами, которые одарены богаче мужчин в смысле впечатлительности, значительно слабее, чем между мужчинами, во всех странах Европы. Самый факт не подлежит никакому сомнению, но объяснение его, по нашему мнению, нуждается в проверке. Данные, заимствованные из ревизии, произведенной в Париже в эпоху Реставрации, на которые ссылается переводчик Фейхтерслебена, не доказывают решительно ничего. Если в это время число женщин от 80 до 85 лет было 3600 против 2800 мужчин, а в дальнейших возрастах перевес еще решительнее сказывался в пользу прекрасного пола, то это легко можно объяснить себе тем, что гильотина республики и бойни Первой империи щадили женщин гораздо больше, чем мужчин. Но приблизительно то же соотношение между полами относительно средней продолжительности жизни замечено и в новейшие времена. В Европе вообще мальчиков родится больше, чем девочек, но женское народонаселение всегда превышает мужское на 2 и даже на 2,5 процента. Притом перевес этот начинает обнаруживаться в самом раннем возрасте. Из 1000 мальчиков доживают до одного года только 823, а девочек — 848. В 20 лет против 624 мужчин приходится 652 женщины. К 60 годам разница эта уменьшается и, по свидетельству Демонферана, на 365 женщин оказывается уже 363 мужчины. После этого возраста прежнее отношение между полами оказывается снова и еще с большею силою. Совершенно понятно, что смертность между женщинами всего сильнее в пору зрелости, особенно во Франции, где кроме опасности деторождения и мальтузианских мер, употребляемых против деторождения, жена отдается законом почти на полный произвол своего супруга. После же 60 лет женщина там может считать себя победительницею, закаленною в неравной борьбе. Относительно других стран заметим, что в Швеции на 10 женских смертей приходится 11 мужских, но распределение их по возрастам другое, чем во Франции. Всего значительнее здесь разность между смертностью мужчин и женщин в возрасте от 20 до 30 лет. В Бельгии до 16 лет мужчин больше, чем женщин. Но после этого возраста, по расчету Кетле, на 482 женщины приходится 462 мужчины. В Берлине на каждых 718 мальчиков одного года мы находим 734 девочки того же возраста, а в 60 лет отношение мужчин к числу женщин уже только 178:217. В Петербурге, по замечанию Ревелье-Пари, смертность между мужчинами значительнее, чем между женщинами. Замечательно, что число мертворожденных младенцев женского пола на 20 процентов меньше, чем число мертворожденных мальчиков.

При той капитальной роли, которую воображение играет в жизни и в развитии человечества, все, что прямо или косвенно влияет на воспитание этой драгоценной нашей способности, заслуживает, конечно, серьезного внимания. К числу таких воспитывающих нашу впечатлительность средств следует отнести и изящные искусства. Из них музыка как наиболее непосредственно действующая на нервы практически применяется в некоторых психиатрических лечебницах к пользованию душевных расстройств. К сожалению, у разбираемых нами авторов мы не находим на этот счет никаких дельных указаний.