I

Нравственные гигиенисты вовсе не требуют от нас, чтобы мы все свое внимание сосредоточивали на самих себе, тщательно прислушиваясь к тому, что происходит в нашем сознании, напряженно анализируя все, что происходит внутри нашего Я.

«Нравственная жизнь, как и жизнь физическая, — говорит Фейхтерслебен, — слагается из всасываний и выделений, из вдыханий и выдыханий. Для нашего здоровья необходимо, чтобы между различными ее пульсациями существовало известное равновесие».

Душа, как и тело, нуждается в пище, которую она только и может черпать извне, но, по примеру некоторых животных, она может вбирать в себя запас пищи, необходимой ей на продолжительное время вперед. Переработав этот собранный запас, она необходимо должна отдать часть его окружающей внешней среде из опасения томительных расстройств. Рекомендовать развлечение и общество человеку в то время, когда он сосредоточен на внутренней работе, так сказать, на переварении набранных им извне впечатлений, совершенно равняется демьянову гостеприимству, требующему, чтобы по горло сытый человек обременял себя новою пищею. Но зато как скоро человек истощил и переработал в себе весь запас почерпнутой им извне духовной пищи, сосредоточение в себе неизбежно поведет его к сосредоточению на себе, т.е. к мучительному самоистощению, которое может дать только самые гибельные результаты.

Вечный обмен между нашим внутренним Я и окружающею средою в каждом живом существе совершается непременно различно. Различие в степени и способах поглощения впечатлений, заимствуемых нами извне, а также в способах переработки и отражения этих впечатлений составляет индивидуальный характер каждого. Нравственные условия здоровья, т.е. благосостояние каждого лица, заключаются единственно в нормальности этого обмена, а эта нормальность в свою очередь всего меньше зависит от каких бы то ни было психологических тонкостей. По крайней мере в настоящее время самый счастливый из смертных обставлен так, что ему еще нет надобности прибегать к микроскопически утонченным самонаблюдениям, чтобы разглядеть существеннейшие и главнейшие из препятствий, мешающих такому нормальному обмену. При таком основном воззрении на свою задачу разбираемые нами авторы, очевидно, не должны придавать особенного значения философской строгости и точности определений. В книге полнейшего и обстоятельнейшего из них, Фейхтерслебена, определения занимают всего несколько страничек.

«Не требуйте от нас, — говорит этот автор на странице 63, — цельных и строго законченных систем... Есть предметы, которые можно уловить только в беглом очерке... Пусть те философы, у которых много свободного времени, трудятся над установлением различий и границ между душою и телом и решают вопрос, существует ли одна в отдельности от другого? Я не вижу никаких неудобств приписывать душе ту власть, которую материалисты относят к особенным органам нашего тела, имеющим будто бы своею специальностью думать и хотеть.

Препятствия к нормальному обмену впечатлений между нашим внутренним Я и внешнею средою могут равно проистекать и из среды нашего Я. Все равно, как мы ни назовем эту внутреннюю, реагирующую нашу способность: душа, темперамент, характер или т.п. Для практической борьбы с препятствиями, мешающими нам быть здоровыми и счастливыми, дальнейшие измышления философов на эту тему, строгое определение границ между разнообразными душевными категориями могут дать нам драгоценные указания; но на первое время значительная часть задачи может быть исполнена и без них. Исключительно изучать только влияние среды было бы такою же односторонностью, как и сосредоточивать все внимание на внутреннем Я, важная роль которого никоим образом оспариваема быть не может. Фейхтерслебен ссылается на превосходную сцену из шекспировской трагедии: король Лир и его шут блуждают ночью, прикрытые одним и тем же плащом, среди бури с холодным дождем. Оба подвержены, конечно, вполне равносильным внешним влияниям, а между тем шут зябнет и коченеет от холода, которого совершенно не чувствует изгнанный король, поглощенный своею внутреннею тревогой. Примеры менее поэтические, но более убедительные можно было бы цитировать десятками. Сумасшедшие, нервное возбуждение которых достигает часто предела, недоступного для людей в здравом уме, могут противостоять таким вредным внешним влияниям, которые неизбежно должны сокрушить здоровую организацию.

идеализма, чем и разнится существенно от Казимира Бруссе, твердо стоящего на физиологической почве. Гёте, который меньше разбираемого нами автора может быть заподозрен в идеалистических преувеличениях, рассказывает о себе нижеследующий факт: «Среди повальной гнилой горячки я подвергался

неотразимой опасности заражения, от которого меня спасла только моя твердая воля. Трудно поверить, какое громадное влияние имеет в подобных случаях сильная воля, которая возбуждает напряженную деятельность во всех частях тела и делает их способными противостоять внешним влияниям. Страх же ослабляет органическую деятельность и отдает нас беззащитными на жертву врагам». Ни один опытный врач не станет отрицать, что исход многих, даже чисто хирургических повреждений в значительной степени зависит от настроения духа больного.

Мы цитируем здесь разнообразные примеры не столько для того, чтобы дать точную мерку деятельности нравственных факторов в вопросах благосостояния и здоровья, сколько для того, чтобы указать, в каком смысле разбираемые здесь авторы принимают моральные влияния и внутреннюю самодеятельность нашего Я.

Различные душевные состояния обыкновенно сопровождаются различными сокращениями мускулов не только лица, но и других частей тела и уже через это одно влияют на самые физиологические процессы.

Таким образом, внутреннее Я нравственных гигиенистов очень существенно отличается от души психологов старой школы тем, что оно не есть нечто постоянное, неизменное и независимое. В каждую данную минуту я обладаю некоторою способностью самостоятельно реагировать против внешних влияний, и эта способность реакции составляет мою индивидуальность, мой характер, мой темперамент. Но она есть результат сложнейших внешних влияний и внутренних реакций прошлого и вовсе не в каждую минуту равняется самой себе. В нее привходят влияния и реакции, пережитые мною в особе моих родителей и предков. Они составляют то, что называют наследственностью. Наследственность называется прямою, если она переходит от матери и отца; косвенною, когда субъектом наследуются признаки своих родичей по восходящей линии. Перемежающаяся наследственность называется атавизмом. Во всем животном царстве встречаются еще крайне непонятные случаи отражения на плоде вторичного брака некоторых свойств первого мужа или первой жены. Психиатры придают наследственности большое значение в деле передачи умственных повреждений. По их свидетельству, умопомешательство, или сумасшествие, передается часто отдаленным потомкам; но даже временные и менее существенные умственные расстройства родителей более или менее пагубно отражаются на детях. Д-р Вуазен (Voisin) в госпитале Salpetriere имел случай произвести чрезвычайно интересные наблюдения над семнадцатью детьми, зачатыми их родителями в пьяном виде. Из них трое родились идиотами, двое эпилептиками, одиннадцать умерли от конвульсий, не прожив одного года, наконец, последний уже в раннем возрасте выказывал признаки размягчения мозга. Наблюдения того же доктора над детьми родителей, страдавших запоем, но зачатыми не во время пароксизма, дали не менее печальные результаты: идиотизм или падучая болезнь составляют почти общий их удел. Тем не менее Макс Симон Утверждает, что во всех известных ему случаях наследственной передачи сумасшествия страшный недуг этот мог бы быть предупрежден, если бы к тому были приняты заблаговременно надлежащие меры.

Новейшие психологи вполне основательно смеются над старою схоластикой, которая делила человеческий дух на какие-то мистические рубрики: разум, суждение, воля, воображение, память и пр., между которыми она уставляла иерархическую зависимость. Каждой из этих душевных способностей приписывалось самостоятельное существование я подведомственность своим особым законам. Подразделение это не выдерживает никакой критики. Но так как для успешнейшего анализа самодеятельности нашего внутреннего Я нужно установить некоторые категории, то Фейхтерслебен различает три группы душевных проявлений: воображение, воля и ум. Автор сам, по-видимому, не придает этому делению никакого научного значения, но для преследуемых им практических целей оно вполне достаточно. В каждом человеке эти три группы могут быть между собою в крайне разнообразных сочетаниях. Вообще же говоря, в детском возрасте преобладает воображение, в юношеском — воля, т.е. стремление подчинять внешнюю среду своим внутренним побуждениям; в зрелом возрасте господствует ум, т.е. способность подводить итоги своим впечатлениям. Продукт воображения — впечатления и чувства, продукт воли — деятельность, энергия, продукт разума — мысль. Бесплодно было бы стремиться к поддержанию в себе постоянного равновесия между этими тремя группами. Прогресс и здесь, как во всем, идет путем ежечасного нарушения этого равновесия, тотчас же восстанавливающегося вновь только для того, чтобы быть снова нарушенным. С гигиенической точки зрения чрезвычайно важно, чтобы эти три стороны постоянно действовали и постоянно находили себе пригодный запас здоровой пищи; но всякое притязание на сознательное установление строгого равновесия между ними было бы излишним педантизмом, вредным, как всякое чрезмерное обращение внимания на самого себя. В разговорном языке существует на этот счет немалая путаница, которую книга Фейхтерслебена способна устранить только в слабой степени, так как определения вообще составляют наименее удовлетворительную ее часть. Если человек напряженно работает, например, одними только руками, оставляя ноги без всякого упражнения, то ноги будут ослабевать, ибо усиленная деятельность рук должна совершаться на их счет; но мы совершенно не вправе сказать то же самое о воображении, воле и уме, так как это не суть какие-нибудь самостоятельные органы души, имеющие каждый свою особую экономию; это три произвольно установленные категории, необходимые для удобства изложения и наблюдения. Очень может быть, что труды новейших психофизиологов перевернут эти категории вверх дном. Изучая формы природы, мы можем различать в ней точки, линии и поверхности; но предполагать антагонизм между точками, линиями и поверхностями было бы смешно. Моралисты усиленно рекомендуют нам подчинять воображение уму; но эта мудрая истина не имеет никакого значения уже потому, что мы вовсе не знаем тех путей, которыми может быть достигнуто это подчинение. К тому же ум может работать только над материалом, поставляемым ему воображением; обуздывая деятельность воображения, мы рискуем оставить его без должной пищи. Контролировать наше внутреннее Я всего вернее постоянным сопоставлением его с внешнею средою, т.е. с природою и другими людьми.

Затем посмотрим, что говорят вышеупомянутые гигиенисты о каждой из этих трех сторон нашего душевного состояния в отдельности.