§ 3. Смысловая структура слова

Проблема слова в языкознании еще не может считаться всесторонне осве­щенной. Не подлежит сомнению, что понимание категории слова и содержа­ние категории слова исторически менялись.

Фонетические границы слова, отмечаемые в разных языках особыми фо­нологическими сигналами (например, в русском языке силовым ударением и связанными с ним явлениями произношения, оглушением конечных звонких согласных и отсутствием регрессивной ассимиляции по мягкости на конце), бывают в некоторых языках (например, в немецком) не так резко очерчены, как границы между морфемами (т. е. значимыми частями слов — корневыми или грамматическими элементами речи)20. С другой стороны, фонетическая грань между словом и фразой, г. е. тесной группой слов, во многих случаях также представляется неустойчивой, подвижной. Например, во французском языке «слова фонетически ничем не выделяются», а в звуковом потоке обосо­бляются «группы слов, выражающие в процессе речи единое смысловое це­лое», так называемые «динамические, или ритмические, группы»-1.

Если рассматривать структуру слова с грамматической точки зрения, то

17

целостность и единство слова также оказываются в значительной степени иллюзорными.

A. Noreen определял слово так: это «независимая морфема (un morpheme independant), которую наше языковое чутье воспринимает как целое по звуку и значению, так что она или ощущается неразложимой па более мелкие мор­фемы f например, здесь, почти, там), или — в случае, если это можно сде­лать,—она воспринимается независимо от значения этих более мелких, со­ставляющих ее морфем»22. В этом последнем случае, при понимании и употреблении слова, по мнению Норейна, не думают или не хотят думать о значении его составных частей. Но и это определение чересчур шатко. В вы­сказывании надо было приоткрыть сундук, а не открывать его совсем пристав­ка при- очень заметно выступает как значимая единица речи. Кроме того, под определение Норейна решительно не подходят служебные слова, но легко подводятся целые словосочетания. Проще всего в грамматической плоскости рассматривать слово как предельный минимум предложения (Sweet, Sapir, Щерба). «. . . Слово есть один из мельчайших вполне самодовлеющих кусочков изолированного «смысла», к которому сводится предложение»,—формули­рует Сепир -\ Однако не все типы слов с одинаковым удобством укладывают­ся в эту формулу. Ведь «есть очень много слов, которые являются только мор­фемами, и морфем, которые иногда еще являются словами»24. Слово может выражать и единичное понятие, конкретное, абстрактное, и общую идею от­ношения (как, например, предлоги от или од или союз и), и законченную мысль (например, афоризм Козьмы Пруткова: «Бди!»). Правда, глубокая раз­ница между словами и морфемами как будто обнаруживается в том, что только слово способно более или менее свободно перемещаться в пределах предложения, а морфемы, входящие в состав слова, обычно неподвижны 25 (однако ср. , например: лизоблюд и блюдолиз, скалозуб и зубоскал или любо­мудр и мудролюб; но щелкопер и перощелк — величины разнородные).

Такие модальные («вводные») слова и частицы, как знать («Аи, Моська! тать она сильна, что лает на Слона!»), дескать, мол и т. п. , вовсе не спо­собны быть потенциальным минимумом предложения и лишены самостоя­тельного значения. В этом отношении даже союзы и предлоги счастливее. На­пример, у Тургенева в повести «Бретер»:

— Лучков неловок и груб,—с трудом выговорил Кистер: — но. . .

— Что но'} Как вам не стыдно говорить not Он ipy6, и неловок, и зол, и самолю­ бив. . . Слышите: и, а не но.

Или у того же Тургенева в «Фаусте»:

— Вы i оворнте, — сказала она наконец,—читать поэтические произведения и по­ лезно и приятно. . . Я думаю, надо заранее выбрать в жизни: или полезное, или прият­ ное, и гак уже решиться, раз навсегда. И я когда-то хотела соединить и то и другое. . . Это невозможно и ведет к гибели или к пошлости.

Таким образом, и с грамматической (а также лексико-семантической) точ­ки зрения обнаруживается разнообразие типов слов и отсутствие общих

18

устойчивых признаков в них. Не все слова способны быть названиями, не все являются членами предложения*.

Даже формы соотношений и отношений между категориями слова и предложения в данной языковой системе очень разнообразны. Они зависят от присущих языку методов образования слов и методов связывания слов в более крупные единства. «Чем синтетичнее язык, иначе говоря, чем явствен­нее роль каждого слова в предложении указывается его собственными ресур­сами, тем меньше надобности обращаться, минуя слово, к предложению в це­лом»27.

На фоне этих противоречий возникает мысль, что в системе языка слово есть только форма отношений между морфемами и предложениями, которые являются основными функциональными единицами речи. Оно есть «нечто определенным образом оформленное, берущее то побольше, то поменьше из концептуального материала всей мысли в целом в зависимости от «духа» дан­ного языка» 2Я. Удобство этой формулы состоит в том, что она широка и рас­плывчата. Под нее подойдут самые далекие грамматические и семантические типы слов: и слова-названия, и формальные, связочные слова, и междометия, и модальные слова. Ей не противоречит и употребление морфем в качестве слов. Например, у Белинского: «Между русскими есть много галломанов, ан­гломанов, германоманов и разных других «манов». В русском переводе (Н. А. Шишмаревой) романа Ч. Диккенса «Наш общий друг»: «Насколько ему известно, он вовсе не расположен к централизации да и вообще к какой бы то ни было изации».

Однако формула Сепира удобна, но малосодержательна. Она не уясняет ни предметно-смыслового содержания слова, ни способов выражения и кри­сталлизации этого содержания в слове. Она лишь направляет и обязывает к уяснению всех элементов смысловой структуры слова. Очевидно, что при всем многообразии граммагико-семантических типов слов в их конструк­тивных элементах много общего. Различны лишь сложность и соотношение разных смысловых оболочек в структуре слов, а также функциональное содер­жание и связанное с ним грамматическое оформление разных видов слов. Не­даром Ф. де Соссгор писал: «. . . слово, несмотря на трудность определить это понятие, есть единица, неотступно представляющаяся нашему уму, нечто цен­тральное во всем механизме языка.

Не надо лишь придавать преувеличенное значение формальным противо­речиям и переходным типам, а следует глубже вникнуть во все элементы смы­словой структуры слова. Именно по этому пути шли такие замечательные лингвисты, как В. Гумбольдт, А. А. Потебня, Н. Я. Марр, Л. В. Щерба.

* Emi. le Scla'la в статье «Le mol» также указывает на то, чго удовлетворительного опреде­ления слона пег. Пожалуй, большая часть таких определений исходит и) ложного убеждения, будто слово — )io языковое выражение отдельного понятия (1'expression linguislique d'une notion parlieulierc). Но в лих определениях смешиваются языковые и логические категории. Ведь с пой точки зрения словом будет не только «треугольник)), но и «фигура, ограниченная гремя взаимно пересекающимися прямыми, образующими три внутренних утла». Сказать же, что «слово — звук или звуковой комплекс, выражающий значение», было бы слишком мало. Точно uik же бесплодны'и малосодержательны все фонетические определения слова как «группы фо­нем, объединенных иокрут одного главного ударения». По мнению Э. Сетгт. ближе к реальной природе объяснения слона как морфологического единства, как самой маленькой независимой чисти (les plus pciitcs parties independantes du langage), как предельного минимума предложения, хотя ним сказано еще очень мало-'1.

При описании смысловой структуры слова рельефнее выступают разли­чия между основными семантическими типами слов и шире уясняется роль грамма гических факторов в разных категориях слов. Пониманию строя слова нередко мешает многозначность термина «значение». Опасности, связанные с недифференцированным употреблением этого понятия, дают себя знать в таком поверхностном и ошибочном, но идущем исстари и очень распро­страненном определении слова: «Словами являются звуки речи в их значе­ниях. . . » (иначе: «Всякий звук речи, имеющий в языке значение отдельно от других звуков, являющихся словами, есть слово»)30. Если бы структура сло­ва была только двусторонней, состояла лишь из звука и значения, то в языке для всякого нового понятия и представления, для всякого нового оттенка в мыслях и чувствованиях должны были бы существовать или возникать особые, отдельные слова.

В действительности же дело обстоит не так.

Однако только в относительно редких случаях звукоподражаний, зву­ковых метафор и своеобразных звуковых жестов естественная связь звука и значения очевидна непосредственно34. Но опосредствованная внутренними отношениями языка как системы разнообразных смысловых элементов, она может быть открыта по разным направлениям. Само понятие фонемы и фо­нологической системы языка основано на признании громадной роли звуко­вой стороны в смысловой структуре языка вообще и слова в частности. В этом отношении даже эксперименты футуристов не лишены принципиаль­ного значения. Ведь В. Хлебников искал «способ изучать замену значения слов, вытекающую из замены одного звука другим»3-"1.

И гак, уже звуковая форма слова оказывается источником разнообразных смысловых оттенков.

Еще сложнее и разнообразнее те воплощенные в звуковой комплекс слова элементы мысли или мышления, которые прикрываются общим именем «значения».

Общеизвестно, что прежде всего слово исполняет номинативную, или де­финитивную, функцию, т. е. или является средством четкого обозначения, и тогда оно - простой знак, или средством логического определения, тогда оно - научный термин.

Слова, взятые вне системы языка в целом, лишь в их отношении к вещам и явлениям действительности, служат различными знаками, названиями этих явлений действительности, отраженных в общественном сознании. Рассматри­ваемые только под этим углом зрения слова, в сущности, еще лишены соот­носительных языковых форм и значений. Они сближаются друг с другом фо­нетически, но не связаны ни грамматически, ни семантически. С точки зрения вещественных отношений связь между стол и столовая, между гость, гости-

20

ней и угостить, между дуб и дубина, между жила в прямом номинативном значении и глаголами зажилить, ужилить и т. д. оказывается немотивиро­ванной и случайной.

Значение слова далеко не совпадает с содержащимся в нем указанием на предмет, с его функцией названия, с его предметной отнесенностью (gegen-standliche Beziehung)Зб.

В той мере, в какой слово содержит в себе указание на предмет, необхо­димо для понимания языка знать обозначаемые словами предметы, необходи­мо знать весь круг соответствующей материальной культуры. Одни и те же названия в разные эпохи обозначают разные предметы и разные понятия. С другой стороны, каждая социальная среда характеризуется своеобразиями своих обозначений. Одни и те же предметы по-разному осмысляются людьми разного образования, разного мировоззрения, разных профессиональных на­выков. Поэтому одно и то же русское слово как указание на предмет вклю­чает в себя разное содержание в речи разных социальных или культурных групп.

Необходимость считаться при изучении истории слов с историей обозна­чаемых ими вещей общепризнана ■".

Как название, как указание на предмет слово является вещью культурно-исторической. «Там, где есть общность культуры и техники, слово указывает на один и тот же предмет; там, где она нарушается, дробится и значение слова»38.

Функциональные и социально-бытовые связи вещей отражаются на исто­рической судьбе названий.

«Имя свидетельствует, что общественный разум уже пытался назначить этому предмету определенное место в единстве более общего целого», — ска­зал Лотце.

Однако легко заметить, что далеко не все типы слов выполняют номина­тивную, или дефинитивную, функцию. Ее лишены все служебные слова, в смысловой структуре которых преобладают чисто грамматические значения и отношения. Номинативная функция чужда также междометиям и так назы­ваемым «вводным» словам. Кроме того, местоименные слова, хотя и могут быть названиями, но чаще всего являются эквивалентами названий. Таким образом, уже при анализе вещественных отношений слова резко выступают различия между разными структурно-семантическими типами слов.

Переход от номинативной функции словесного знака к семантическим формам самого слова обычно связывается с коммуникативной функцией речи.

В процессе речевой коммуникации вещественное отношение и значение слова могут расходиться. Особенно ощутительно это расхождение тогда, ког­да слово не называет предмета или явления, а образно его характеризует (на­пример: живые мощи, колпак — в применении к человеку, баба — по отноше­нию к мужчине, шляпа — в переносном значении и т. п. ).

В этом плане слово выступает как система форм и значений, соотноси­тельная с другими смысловыми единицами языка.

Слово, рассматриваемое в контексте языка, т. е. взятое во всей совокуп­ности своих форм и значений, часто называется лексемой39.

Вне зависимости от его данного употребления слово присутствует в с&-знании со всеми своими значениями, со скрытыми и возможными, готовыми по первому поводу всплыть на поверхность. Но, конечно, то или иное значе­ние слова реализуется и определяется контекстом его употребления. В сущно­сти, сколько обособленных контекстов употребления данного слова, столько и его значений, столько и его лексических форм; при этом, однако, слово не перестает быть единым, оно обычно не распадается на отдельные слова-омо­нимы. Семантической границей слова является омоним. Слово как единая си-

стема внутренне связанных значений понимается лишь в контексте всей си­стемы данного языка. Внутреннее единство слова обеспечивается не только единством его фонетического и грамматического состава, но и семантическим единством системы его значений, которое, в свою очередь, определяется об­щими закономерностями семантической системы языка в целом.

Язык обогащается вместе с развитием идей, и одна и та же внешняя обо­лочка слова обрастает побегами новых значений и смыслов. Когда затронут один член цепи, откликается и звучит целое. Возникающее понятие оказывает­ся созвучным со всем тем, что связано с отдельными членами цепи до край­них пределов этой связи.

Способы объединения и разъединения значений в структуре слова обу­словлены семантической системой языка в целом или отдельных его стилей. Изучение изменений в принципах сочетания словесных значений в «пучки» не может привести к широким обобщениям, к открытию семантических зако­нов — вне связи с общей проблемой истории общественных мировоззрений, с проблемой языка и мышления. При иной точке зрения, «само значение слова продолжало бы оставаться темным и непонятным без восприятия его самого в общем комплексе всего миропонимания изучаемой эпохи»40.

Русскому (как и другому) национальному языку свойственна своеобраз­ная система образования и связи понятий, их группировки, их расслоения и их объединения в «пучки», в комплексные единства. Объем и содержание обозна­чаемых словами понятий, их классификация и дифференциация, постепенно проясняясь и оформляясь, существенно и многократно видоизменяются по мере развития языка. Они различны на разных этапах его истории.

Характерной особенностью русского языка является тенденция к группи­ровке слов большими пучками вокруг основных центров значений.

Слово как система форм и значений является фокусом соединения и взаи­модействия грамматических категорий языка.

«Ни один язык не был бы в состоянии выражать каждую конкретную идею самостоятельным словом или корневым элементом. Конкретность опы­та беспредельна, ресурсы же самого богатого языка строго ограничены. Язык оказывается вынужденным разносить бесчисленное множество понятий по тем или другим рубрикам основных понятий, используя иные конкретные или полуконкретные идеи в качестве посредствующих функциональных связей»41. Поэтому самый характер объединения лексических и грамматических значе­ний в строе разных типов слов неоднороден. Например, в формальных, свя­зочных словах (как предлоги и союзы) грамматические значения составляют сущность их лексической природы. Структура разных категорий слов отра­жает разные виды отношений между грамматикой и лексикой данного языка.

В языках такого строя, как русский, нет лексических значений, которые не были бы грамматически оформлены и классифицированы. Понятие бесфор­менного слова к современному русскому языку неприложимо. В. Гумбольдт писал: «Грамматические отношения могут быть присоединены мысленно (Ып-zugedacht), если даже они не всегда имеют в языке знаки, и строй языка мо­жет быть такого рода, что неясность и недоразумения избегаются при этом, по крайней мере, до известной степени. Поскольку, однако, грамматические отношения имеют определенное выражение, в употреблении такого языка су­ществует грамматика собственно без грамматических форм»42. Тому же учил Потебня. Итак, понятие о слове как о системе реальных значений неразрывно связано с понятием грамматических форм и значений слова.

Лексические значения слова подводятся под грамматические категории. Слово представляет собою внутреннее, конструктивное единство лексических и грамматических значений. Определение лексических значений слова уже включает в себя указания на грамматическую характеристику слова. Грамма-

22

тические формы и значения слова то сталкиваются, то сливаются с его лекси­ческими значениями. Эту тесную связь, это глубокое взаимодействие лексиче­ских и грамматических форм и значений подчеркивали в последнее время все крупнейшие лингвисты, особенно настойчиво Шухардт4\ Н. Я. Марр44, Л. В. Щерба45 и А. Белич4