§ 7. Приемы выражения и изображения категории лица посредством грамматических признаков женского рода

Из системы родовых соотношений имен существительных несколько вы­деляется довольно многочисленная, разнообразная и очень экспрессивная группа слов общего (вернее: и того и другого, и мужского и женского) рода, оканчивающихся в именительном падеже на -а(-я) и означающих лица не только женского, но и мужского пола.

Некоторые, правда очень немногие из существительных, имеющих грам­матические признаки женского рода, прямо указывают на лиц мужского пола (например: вельможа, воевода, владыка, старейшина, вития, староста и неко­торые другие). Но разряд таких слов на -а, принадлежащих только к мужско­му роду, архаичен и непродуктивен. Подавляющее большинство подобных слов — общего рода. Современная научная грамматика вслед за А. X. Восто-ковым и А. А. Шахматовым видит в словах мужского рода на -а один из су­щественнейших грамматических признаков категории лица, выделившейся из общего значения предметности (быть может, под влиянием местоимений). Ка­тегория лица противопоставляется категории н е - л и ц а.

Вопрос о словах мужского рода на -а не исчерпывается простым указа­нием на принадлежность их к категории лица. Из русских лингвистов послед­него времени это понял проф. А. М. Пешковский. «Существительные типа во­евода, судья, — писал он, — мы считаем особой синкретической родо­вой категорией. . . считаем, что сочетание женских окончаний с обозначением лиц мужского пола в основе и с мужским согласова­нием прилагательного есть особый факт речевого сознания, различаю­щего эти противоречивые элементы и известным образом синтезирую­щего их, а в некоторых случаях даже намеренно, в порядке новообразова­ния, сочетающего их. Другими словами, мы видим здесь нечто вроде „маскулинизированного женского рода" или, вернее, ,,феминизированного мужского" (от masculinus — «мужской» и femininus — «женский») с особым со­четанием значений. . . »35

Но проф.

Павский в своих «Филологических наблюдениях»38 не только связал сло­ва общего рода на -а с категорией лица, но и отметил их яркую экспрессив­ную окраску: «Почти все они изображают лица мужского и женского рода с низкими качествами и если возвышают и увеличивают их, то увеличивают до безобразия»39. Павскому бросилось в глаза и то, что «один вид с унизи­тельными приняли имена властителей и лиц почтенных, как-то: воевода, владыка, староста, старейшина, вельможа, судья, вития, предтеча. . . и др. »40.

Вслед за Павским пошел К. С. Аксаков в своем «Опыте русской грамма­тики». Он старался осветить вопрос о семантических основах категории обще­го (мужско-женского) рода с другой стороны: «Взятые сами по себе, имена эти — рода женского; в них выразилось понимание дела в женской форме слова. После, понимание это (так как в таких именах выражается: или более или менее отвлеченное понимание, а не название предмета, или же предмет, взятый в метафорическом смысле) [разрядка наша. — В. В. ] перенесено было в действительности на лица мужского пола, — в иных словах употребляясь и в женском смысле вместе, для лиц женского по­ла,—а в иных — уже только в мужском (судья)»4*".

Таким образом, К. С. Аксаков обратил внимание на два обстоятельства:

1) преобладающее большинство слов общего рода на -а представляет со­ бою результат метафорического или вообще переносного применения отвле­ ченных или конкретных слов женского рода к лицам. Первоначально это слова женского рода;

2) они являются собственно не названиями лиц, а их характеристиками, их прозвищами (за немногими исключениями).

Ф. И. Буслаев43 и особенно А. А. Потебня44 глубже вникли в причины перехода конкретных, абстрактных и собирательных понятий (вроде слуга, служба, простота, старина, мужчина и т.

В специальном труде Э. А. Вольтера «Разыскания по вопросу о грамма­тическом роде» было собрано из русского литературного языка и областных диалектов большое количество слов общего рода на -а и сопоставлено с со­ответствующими явлениями других языков; здесь же рассмотрены предше­ствующие западноевропейские работы по этому вопросу. Выводы Вольтера таковы: «Имена мужского рода с женской формой возникли вследствие пере­несения женских кличек, атрибутов, прозвищ, качеств и абстракций на муж­чин. . . Мужской род в целом ряде слов мог бы произойти от перемены вну­тренней формы и перехода значения отвлеченности в конкретность»45. «Наши слова больше всего употребляются в оборотах ласкательных или руга-

* Ср. также замечание: «И так все подобные слова, оканчивающиеся на -а или -л, суть име-«а рода женского, и только могут употребляться в мужском роде. Это нисколько не изменяет их основной природы, и они принадлежат к именам женского рода»42.

тельных. Они изображают людей с низкими качествами»46. Сюда же примы­кает замечание Потебни об этих словах: «Первоначально они выражают субъективное, одностороннее воззрение на животное, воззрение, по которому другой род, кроме грамматического, игнорируется»47. Однако Потебня очень убедительно продемонстрировал односторонность и ошибочность попытки Вольтера объяснить почти все слова общего рода на -а как результат перехо­да отвлеченных значений в конкретные.

Исследованиями акад. А. И.

Совмещение мужского и женского рода в общей части обозначений лиц на -а оправдывается их резкой экспрессивностью. В категории общего рода преобладают эмоционально окрашенные слова, проникшие в литературный язык из живой устной речи и иногда носящие резкий отпечаток фамильярного и даже вульгарного стиля. Количество славянизмов среди личных слов на -а незначительно. Большая часть архаизмов и славянизмов — мужского рода [воевода, вельможа, судья, вития, старейшина, владыка, предтеча, юноша). К категории общего рода принадлежит несколько живых типов словообразо­вания.

Выделяются следующие разряды слов внутри категории общего рода.

1. Малопродуктивен тип отглагольных образований с живым суффик­ сом разговорной речи -ак(а), -як(а). Слова этого типа имеют яркую окраску фамильярной иронии или пренебрежения (ср. у Маяковского индивидуальное образование: читака). Они характеризуют лицо по действию и производятся от глагольных основ с конкретно-бытовым значением. Например: гуляка, пи­ сака, зевака, кусака, рубака, резака, ломака, кривляка, служака и т. п. (забияка заимствовано из польского языка). Миклошич был склонен связывать с суф­ фиксом -ак(а) лишь значение энергичного проявления, усиления действия, по которому обозначается лицо4д. Но уже Э. А. Вольтер отметил уничижи­ тельное значение этого суффикса50.

2. Более продуктивен тип отглагольных образований с живыми суффик­ сами разговорной речи -(а)л(а), -(и)л(а). Слова этого типа очень экспрес­ сивны и обозначают лицо по его постоянной деятельности: вышибала, подме­ тала, объедала, подлипала, запевала, меняла, зубрила, кутила, громила, воротила, заправила, форсила и т.

3. Неодинаковы по степени продуктивности образования с уничижитель­ ным суффиксом разговорной речи -шк(а). Суффикс -шк(а) с этимологической точки зрения составной. Он включает в себя уменьшительно-ласкательный суффикс -к-, но облекает его оттенками фамильярного пренебрежения. Напри­ мер: «Вошел старичок низенький и толстенький, из породы людей, назы­ ваемых коротышками или карандашами» (Тургенев, «Затишье»). В суффиксе -шк(а), кроме суффикса -к-, этимологически различаются разные экспрес­ сивные суффиксы, содержащие звук ш и восходящие к суффиксам -их-, -ух-, -ах-. Среди слов общего рода, оканчивающихся на -шк(а), кроме -ишк(а), вы­ деляются еще два непродуктивных типа:

* Ср. мнение Альфреда Людвига о глагольности слов на -а, обозначающих лицо по како­му-нибудь характерному действию.

1) слова с суффиксом -ушк(а): болтушка, вертушка и т. п. ; этот суффикс соотносится с суффиксами лица -ун, -унья (ср. также слова на -уха) и присо­единяется к глагольным основам; 2) слова с суффиксом -ашк(а): замарашка, побирашка, старикашка и т. д. (суффикс -ашк(а) частью соотносителен с суф­фиксом -ах(а), частью с -ан). Ср. у Л. Толстого в «Крейцеровой со­нате»: «Про себя я думал, что я милашка, что я вполне нравственный человек».

4. Все теснее сливаются с категорией личных слов на -а презрительно- уничижительные формы с суффиксами -ишк(а) и -онк(а): мальчишка, акте- ришка, фанфаронишка, хвастунишка, старичишка, мужичонка51.

Ср. : «И вот только что показался этот скверный князишка, этот дрянной идиотишка, и все опять взбаламутилось» (Достоевский, «Идиот»).

Образования с этими суффиксами свойственны преимущественно разго­ворной речи. В формах мужского рода продуктивен суффикс -ишк(а), в фор­мах женского рода -онк(а).

Любопытно, что целый ряд суффиксов, связанных с категорией общего рода, принадлежит к уничижительно-ласкательным. Проф. И. Мандельштам, изучая уменьшительные суффиксы в русском языке, заметил: «С категорией имен уменьшительных, выражающих уничижение лиц, стоит в связи катего­рия названий, характеризующих человека с отрицательной стороны»52. Присоединением уменьшительного суффикса придается оттенок презрения: пьянчужка и т. п.

5. В кругу категории лица непродуктивен тип слов с увеличительным суф­ фиксом -ин(а): купчина, дурачина, детина, молодчина, мужичина и т. д. (ср. в обозначениях неодушевленных предметов: домина, голосина, носина и т. п. ).

6. Малопродуктивен тип разговорно-фамильярных слов общего рода с экспрессивным суффиксом -яг(а): бедняга (ласк, бедняжка), прост, миляга, добряга, плутяга, портняга, здоровяга, прост, симпатяга, скупяга, бродяга, ра­ ботяга, хитряга; ср. скряга. Высказывалось мнение, что «суффикс -яг(а) вно­ сит унизительный оттенок значения»53*. Но слова вроде бедняга, добряга указывают на возможность и ласкательной, одобрительной окраски суффикса, ср. молодчага (ср. также: сердяга у Чехова в рассказе «Шведская спичка»).

7. Непродуктивен, но очень выразителен тип просторечных слов с пре­ зрительно-увеличительным или усилительным суффиксом -уг(а), -юг(а): пар­ нюга, подлюга, хапуга, ворюга, жад(н)юга, хитрюга, пьянчуга; провинц. делюга; ср. зверюга (совсем отдельно от этой группы стоят единичные образования женского рода с мертвым суффиксом -уг(а), -юг(а) : вьюга, дерю­ га, белуга и др. ).

8. Непродуктивен тип разговорных слов с суффиксом -к(а) и с гла­ гольными и отглагольными основами: выскочка, лакомка, самоучка, сла­ стоежка, тараторка, попрошайка, зазнайка, немогузнайка и др. Ср. также: не­ видимка. Ср. области, битка (бойкий человек); слово битка в этом значении в 40-е годы XIX в. временно соприкоснулось с литературным языком (ср. , на­ пример, употребление ею в «Петербургских вершинах» Я. Буткова). Но ср. также образования на -ка с именной основой: белоручка, кривошейка, неженка и т. п.

• Ср. еще у А. А. Куника определение -яга как «суффикса, означающего личность и при­дающего основной форме значение бранного слова или клички» (Уч. зап. АН. т. 26, приложе­ния, с. 410). О происхождении и истории русского суффикса -яга — -jaga см. : Vaillant A. Le suffixe russe -jaga. — Revue des etudes slaves, 1938. t. 18, fasc. 1—2, p. 77 — 79. A. Vaillant почему-то счи­тает суффикс -яга в русском языке продукшвным.

72

По-видимому, на суффикс -к(а) оказывает влияние уменьшительно-ласка­тельный суффикс -к(а) (ср. служка). Ср. слова с пренебрежительно-ласка­тельным суффиксом -енк(а).

9. Единичны разговорно-фамильярные слова с непродуктивным презри­ тельно-усилительным суффиксом -ук(а), -юк(а): злюка, гадюка, подлюка (ср. холодют в письме О. Л. Книппер к А. П. Чехову).

10. Непродуктивен тип отглагольных слов с пренебрежительным суффик­ сом -х(а), например: замараха, растеряха; ср. неряха. Эти слова носят отпе­ чаток просторечия. Ср. у Л. Сейфуллиной: «Ткнутся куда неумехами, осра­ мятся и скапустятся» («Преступление»).

11. Узок и тесен ряд слов с непродуктивным презрительным суффиксом -ох(а), присоединенным к глагольным основам: запивоха, обироха, области. побироха, пройдоха, области, завироха (ср. в применении только к женщинам: дуреха, тетеха и т. п. ). Все эти слова, кроме разговорного бранного пройдо­ ха, относятся к вульгарному простречию.

12. Единичны просторечно-презрительные слова с мертвым суффиксом -ыг(а): забулдыга, прощелыга, торопыга, сквалыга; ср. области, шарамыга, фуфлыга; ср. также: Топтыгин от областного топтыга. Ср. у Тургенева: «Мои предки были все страшные мотыги» («Три портрета»),

13. Малочисленная группа слов общего рода в разговорной речи с мертвым суффиксом -с(а), обозначающим человека, склонного к неприятно­ му крику, плачу: крикса, плакса, хныкса, ср. области, кукса. Ср. грымза.

14. Непродуктивен тип слов с суффиксом -иц(а), -йц(а), обозначающих лица по какому-нибудь действию (при глагольной основе): убийца, самоубий­ ца, пропойца, устар. винопийца или по какому-нибудь свойству, по склонности к чему-нибудь (при основе прилагательного) — с суффиксами -иц(а), -ниц(а): пьяница, тупица, умница, устар. негодница (см. о Митрофанушке в «Недорос­ ле» Фонвизина). Слово возница несомненно заимствовано из польского языка (польск. woznica). По-видимому, суффикс -щ(а), первоначально не окра­ шенный эмоционально, приобретает при переносе на лица мужского пола (а затем, следовательно, и вообще в словах общего рода) яркий экспрессивный колорит (ср. в русском литературном языке XVIII в. ветреница — в примене­ нии к мужчине) отчасти под влиянием значений основ, отчасти под воздей­ ствием общей эмоциональной атмосферы, окружающей категорию общего рода54. В группе слов с суффиксом -иц(а) сталкиваются церковно-книжные отглагольные образования {убийца, сыноубийца, матереубийца и т. п. ) с раз­ говорными словами, произведенными от основ имен прилагательных (тупи­ ца, умница и т. п. ; ср. , впрочем, пропойца).

15. Непродуктивны презрительные клички, возникшие вследствие персо­ нификации слов с живым отвлеченным и собирательным суффиксом -щин(а) • деревенщина, военщина и др. Ср. мужчина.

16. Единичны просторечные слова с отвлеченным суффиксом -ин(а), под­ вергшиеся переосмыслению и получившие значение лица, например старина: «Эх, ты, старина, старина, до седых волос дожил, а ума не нажил» (Н. Некра­ сов, «Жизнь и похождения Тихона Тростникова»).

17. Единичны слова с мертвым фамильярно-ироническим суффиксом -ен(а): гулена, сластена.

18. Известны отдельные разговорные слова с мертвым ласкательно-шут­ ливым суффиксом -он(я): тихоня, ср. области, брюхоня. В категорию общего рода входят и отдельные слова с ласкательно-фамильярными суффиксами -ул(я), -уш(а) (милуша, капризуля и т. п. ).

19. Немногочисленны (этимологически еще осмысливаемые) метонимиче­ ские обозначения лиц по отвлеченным качествам и действиям с суффиксами -н(я), -от(а): родня (ср. он мне родня); суета (в значении: суетливый чело-

век) ('ср. сирота)*. Ср. у Лескова в рассказе «Бесстыдник»: «А Евграф Ива­нович — милота бесценная — еще больше сконфузился и шепчет».

20. Единично просторечное святоша (ср. ц. -кн. по происхождению слово мужского рода юноша). Ср. также устар. чинуша с суффиксом -уш(а).

21. Изолированно стоит: левша (ср. области, правша).

22. Отдельные просторечные слова на -д(а): балда, дылда.

23. Одиноко бранное: стерв-оз-а (из жаргона бурсаков или медиков; ср. нервозный субъект).

24. Очень разнообразна, но в литературном языке непродуктивна группа слов с глагольной основой и суффиксом-окончанием -а, -я: брюзга, горемыка, выжига, егоза, задира, заика, зуда, мехоноша, книгоноша (отглагольный суф­ фикс -ноша), невежа, невежда, недотрога, недотепа, недотыка, непоседа, нуда, зануда, обжора, оглода, подлиза, пролаза, проныра, пустомеля, повеса, разиня, раскоряка, расстрига, растрепа, растяпа, рева, соня, сутяга, таранта и дру­ гие подобные. Ср. : калека, рохля и т. п.

25. Сюда же присоединяются отдельные бранные слова, презрительные клички, иронически-пренебрежительные характеристики: дока, шельма, ханжа, фефела, простофиля, бука и др. Ср. собирательные и лично-характеристиче­ ские: шантрапа, шушера, шпана, шатия и некоторые другие.

К границам этой категории общего рода приближаются бранные обозна­чения мужчин, пренебрежительные или иронические клички, экспрессивные ха­рактеристики, вообще красочная вереница слов женского рода, метафорически или метонимически применяемых к человеку независимо от пола. Например: шляпа, стерва, башка (арго), голова (умная голова), ср. устар. городской голо­ва; коломенская верста, душка (буржуазно-институтск. ), змея («не человек — змея»), крошка, глухая тетеря, лиса, свинья, пила и т. п. Ср. : бестия, каналья.

В этом кругу обращает на себя внимание процесс индивидуализации бранных слов женского рода, имеющих собирательное значение, но свободно применяемых к единичным лицам обоего пола, например: шантрапа, шпана, гольтепа и т. п. **

Однако необходимо решительно отделять слова общего рода, в которых значение лица мужского пола выражается в формах мужского согласования (несчастный горемыка), от таких слов женского рода, применение которых к лицам мужского пола не вызывает изменений в их роде (тупая пила — в применении к человеку). На опасность смешения этих категорий указывал акад. А. И. Соболевский. Он предостерегал от попыток связать с категорией общего рода такие выражения: «Ах ты баба, мокрая курица!» «Всякое слово на -а женского рода,— писал Соболевский в рецензии на книгу Э. А. Вольтера о грамматическом роде, — может быть прозвищем, фамилией: этот Земляни­ка, этот Яичница, но нет никакого основания слова земляника, яичница ста­вить на одну доску со словами воевода, гуляка»55.

Вся эта разнообразная гамма экспрессивно-смысловых оттенков разви­лась на основе слов женского склонения на -а.

* Ср. грамматические и семантические замечания по этому вопросу в кн. : Collon С. Le developpement de sens du suffix -ata. Lund, 1918, cap. 3—4. Ср. также у А. А. Потебни (Из записок по русской грамматике, т. 3, с. 621—622) [396 — 397]. А. А. Потебня неопровержимо доказал, что вовсе не обязательно было значение отвлеченности для перехода слов женского рода в катего­рию общего рода, даже по отношению к отдаленным эпохам (между прочим, и в словах на -ота).

** Ср. статью W. Christian] «Lexikalische Lesekorner» о бранных словах в «Archiv fur slavi-sche Philologie», Hft. 3-4, 1913, Bd. 34, S. 348. Характерно, что и в современном русском языке значение собирательности в применении к живым существам часто сопровождается яркой экс­прессивной окраской слов и суффиксов. См. : Braun M. Das Kollektivum und das Plurale tantum im Russischen. Leipzig, 1930, S. 98.

74

В современном литературном языке категория общего рода в общем^ малопродуктивна. Слова женского рода на мягкий согласный с нулевым окончанием именительного падежа (вроде мразь, дрянь, рвань, голь, нечисть и т. п. ) не переходят в категорию общего рода (ср. вульг. -бранн. сволочь; ср. употребление возникших в 20 —30-х годах XIX в. слов бездарность, посред­ственность, знаменитость, невинность и некоторые другие; ср. ничтоже­ство). В категории общего рода господствуют слова на -а с яркой экспрессив­ной окраской. Большая часть их принадлежит разговорному языку или фамильярному просторечию. В этом окружении отслоения старой церковно-книжной, высокой лексики подвергаются презрительно-иронической переоцен­ке (ср. слова мужского рода на -а: зазнавшийся вельможа; ср. возможность лишь иронического применения к современным явлениям таких слов, как во­евода, винопийца, вития и т. п. ). Или же славянизмы сохраняются как офи­циальные термины (например: судья, убийца, матереубийца и т. п. ). Яркая экс­прессивная окраска, свойственная почти всем словам общего рода, подчерки­вается несоответствием их строения и значения. Вся эта сложная гамма смысловых оттенков воздвигается на основе класса слов женского рода. При­менение слов женского рода к мужчинам и порождает своеобразную экспрес­сивную окраску этих слов. В этом явлении пережиточно отражается социаль­ное положение женщины, отношение к женскому полу*. Перенос слов с формальным признаком женского рода (с морфемой -а) на лица мужского пола стал красочным средством языковой изобразительности. Но это, конеч­но, не значит, что все слова общего рода на -а проходят непременно через класс женского рода. Таким образом, категория рода имеет в русской языко­вой системе не только прямые, но и переносные, экспрессивные значения (ср. закрепление некоторых слов на -а только за мужским родом, например мо­лодчага, повеса и другие подобные; ср. мужчина). Все эти языковые факты до­казывают больший грамматический вес женского рода сравнительно и соот­носительно с мужским (ср. праздношатайка у Гоголя в «Мертвых душах», образованное из праздношатай; ср. попрошайка). В этих фактах заключается также наглядное доказательство живого содержания категории рода. Катего­рия рода имен существительных (как и категория числа и падежа) по своему значению резко отличается от категории рода имен прилагательных и даже прошедшего времени глагола (форма на -л), несмотря «на известную долю самостоятельности в роде глагола»**. Она является не только грамматиче­ской, но и лексической опорой значения предметности.